Category: юмор

Category was added automatically. Read all entries about "юмор".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

вайшнавский анекдот

- о Кришна! - молится "преданный" (бхакта). - Почему Ты даёшь мне так мало денег? Вот уйду от Тебя у другому богу, будешь жалеть!
- С чего это Я буду жалеть другого бога?! - отвечает Кришна.

В СЕТЯХ ПРЕДАТЕЛЬСТВА (Российская Империя, начало XX века). - XX серия

11. АНЕКДОТЫ БАНКИРА И АНЕКДОТИЧЕСКИЙ САНОВНИК
– надо вести светский образ жизни. Надо бывать на людях. Мало этого, надо им мозолить глаза, черт их побери, а то иначе забудут! – поучал жену свою Мисаил Григорьевич Железноградов. – Кроме того, почему не соединять приятного с полезным: посмотришь на человека – и уже явится какое-нибудь новое дело. Почему?..
Мисаил Григорьевич вспомнил, что давно не был у Лихолетьевых.
– Поедем на склад! Там, говорят, интересно у них на складе. Кстати, надо будет провести одну крупную поставку. А ты, что ты можешь предъявить? Бриллианты твои все уже наизусть выучили… Есть! Соболевую накидку еще мало кто видел! Пускай бабы лопнут от зависти! Слава богу, моя супруга имеет что предъявить.
За последнее время Айзенштадты не выезжали иначе как в обществе Обрыдленко. Почтенная особа «второго класса» (- по Табелю о рангах. – germiones_muzh.) исполняла роль при шустром дельце не то чиновника для поручений, не то адъютанта, хотя адмирал давным-давно перезрел для адъютантских обязанностей.
Сильфида Аполлоновна навьючивала его своими золотыми мешочками, накидками, веерами. Иногда и Мисаил Григорьевич, словно по рассеянности, совал ему свою шляпу и перчатки. Обрыдленко, перегруженный всей этой белибердой, терпеливо выстаивал целыми часами где-нибудь на балу, на вечере, пока Сильфида Аполлоновна танцевала или кокетничала с теми, кто был достоин этой высокой чести.
Подгибались адмиральские коленки, а порою и стыдно бывало, когда Обрыдленко ловил на себе чей-нибудь косой, презрительный взгляд.
Но слабость Обрыдленко, давнишняя и общеизвестная – вкусно есть и пить на чужой счет, а уж не у Мисаила ли Григорьевича были тонкие вина и вкусные обеды и завтраки! Да и перехватить можно тысчонку-другую… Ну, и приходилось терпеть.
Шумно появилось на складе примелькавшееся всему городу трио. Впереди величественно выступала каким-то раззолоченным, сверкающим индийским божеством, вся в золоте и драгоценных камнях Сильфида Аполлоновна. Корсаж ее пышно и густо расшит по фиолетовому бархату золотом. Исторический корсаж – об этом писалось в газетах – переделан из дорогого художественного камзола, принадлежавшего Бирону (- фаворит императрицы Анны Иоанновны, XVIII век. – germiones_muzh.).
Несколько лет назад камзол был куплен с аукциона. Сильфида Аполлоновна «перебила» его у одной весьма шикарной, громкотитулованной дамы.
Над твердой высокой «вавилонской» прической дрожал, ослепительно искрясь и горя бриллиантами, султан – копия потемкинского султана, хранящегося в Петровской галерее Эрмитажа. Но «гвоздем» туалета Сильфиды Аполлоновны была на этот раз пышная соболья накидка – последний подарок мужа.
– Какая прелесть! – обратила внимание Елена Матвеевна.
– Это меня мой Мисаил так балует… Влюблен, так влюблен! – сияла счастьем Железноградова.
Она была центром внимания. Кругом все дамы, бросив штемпелевать солдатские рубашки, смотрели с завистью то на соболя, те на «потемкинский» султан.
А Мисаил Григорьевич, с брюшком, чисто выбритый, низко выстриженный, с хищным профилем, в смокинге, семеня коротенькими ножками, пожимая руки направо и налево, трещал скрипучей, самодовольной скороговоркой.
– Мы не баклуши бить приехали! Не такое время – война! Мы приехали работать. У меня, ей-богу, руки чешутся. Каждый должен приносить посильную пользу на алтарь священно-освободительной войны! Дайте мне штемпель, генерал, дайте мне штемпель!
Мягкая, с обкусанными ногтями рука схватила штемпель, и закипела работа.
Мисаил Григорьевич, словно вступив с кем-то в борьбу, сыпал энергичные удары, чуть ли не продырявливая насквозь грубый холст.
– Вот у нас какой рьяный сотрудник… Браво, Мисаил Григорьевич, браво! – услышал Железноградов старческий шепелявый голос…
Перед ним был сам Лихолетьев.
– А… Андрей Тарасович, здравия желаю вашему высокопревосходительству, здравия желаю, – угодливо расшаркался Железноградов. – Видите, как стараюсь во славу русского оружия!
– Старайтесь, старайтесь, да будет вам благо.
Мисаил Григорьевич вспомнил про поставку. Надо задобрить Лихолетьева. Ничем не задобришь его, как еврейско-армянскими анекдотами, до которых Андрей Тарасович такой большой охотник.
– Ваше высокопревосходительство, папиросочку… египетскую, по особенному заказу моему из Александрии… Но где мой портсигар? Так и есть, у адмирала. Адмирал!
Обрыдленко, уже получивший «на хранение» соболью накидку, подошел.
– Мой портсигар? Угостите, пожалуйста, Андрея Тарасовича, да и меня заодно египетской.
Обрыдленко извлек откуда-то массивный золотой, весь в бриллиантовых монограммах и автографах портсигар. Закурили.
– Действительно, ароматная, – похвалил Андрей Тарасович.
– А я что сказал? По особенному заказу. Ваше высокопревосходительство, свеженький анекдот… У нас, у русских, есть чудесное выражение: с пылу горячие – именно с пылу горячие! Армянский. Дюша мой, скажи мне, что это такое: шесть ног и два женщина. Атгадай, дюша мой!
– Да, да… – насторожился своим пухлым бабьим лицом Андрей Тарасович, предвкушая «смак».
– Нэ можешь атгадать… Амазонка на кобыле. Понимаешь, амазонка на кобыле – шесть ног и два женщина… А ведь ловко, ваше высокопревосходительство?
– Занятно, очень занятно, – смеялся Андрей Тарасович, и в темп ходуном ходил его обширный живот.
«Дело наполовину в шляпе, – решил Железноградов, – надо окончательно завоевать на сегодня лихолетьевские симпатии».
«Шесть ног и два женщина…» – повторил, чтобы не забыть, Андрей Тарасович. – Ловко пущено, ловко… Нет ли чего-нибудь еще?
– Жидовский анекдот! – воскликнул самым решительным тоном Мисаил Григорьевич. – На перекрестке двух виленских (- Вильно – Вильнюс. – germiones_muzh.) улиц стоит бравый городовой. Мимо проходит жид, шумит, скандалит чего-то. Городовой возьми и бац – залепил ему в морду. Жид возмущенно подступает к нему, размахивая руками. «Ну, попробуйте еще!» – «Хочешь еще? На!» – хлоп вторично его в морду. «А ну, попробуйте еще!» Тот залепил ему третий раз по морде. Тогда жид спрашивает: «Господин городовой, это вы шутите или серьезно?» – «Вполне серьезно», – отвечает городовой. «Ну, то-то же, шутить со мной я вам так не позволю»… Табло!
– Шуток не признает, серьезный жид, – хохотал от всей души Лихолетьев. – Надо запомнить, прелестный анекдот… Положительно вы душа общества, Мисаил Григорьевич!
– В каком смысле прикажете вас понимать, Андрей Тарасович? Душа общества – это по-армянски иначе называется, не при дамах будет сказано… А теперь я вам третий анекдот расскажу.
– Жидовский?
– Нет, русско-американский, – Железноградов понизил голос. – Некто Икс имеет в Америке пятьсот тысяч пудов подковных гвоздей… Некто Игрек в Петербурге…
– Продолжение следует, – молвил Андрей Тарасович, беря Железноградова под руку, – продолжение следует в моем кабинете… Там нам никто не помешает…
В громадной, как лабиринт, хаотической, с запутанными коридорами казенной квартире Лихолетьевых смело можно затеряться. На одном конце где-то стучали швейные машинки «плебса», по соседству – выстукивание аристократических штемпелей, и бог знает где, на другом конце, в громадном кабинете своем Андрей Тарасович выслушивал русско-американский «анекдот» Железноградова. А совсем в противоположной стороне, в будуаре Елены Матвеевны происходило объяснение между хозяйкой и Аршаком Давыдовичем. Елена Матвеевна в гладком темно-синем платье, с жемчужной ниткой до пояса, была великолепна в своем гневе. Вздрагивали ноздри белого крупного носа, а холодные глаза смотрели с откровенным презрением на этого маленького Хачатурова. Он имел вид жалкого прибитого щенка.
– Зачем вы побежали сюда за мной? Как вы смеете меня компрометировать?
– Но я… но вы…
– «Но я, но вы»… Двух слов сказать не умеете! Зачем вы здесь?
– Я хотел выяснить, за что вы на меня сердитесь? Ведь я же так люблю вас… так люблю! – и задрожали мертвые прозрачные веки.
Взгляд армянского креза был полон самой рабской мольбы.
– Ах, ваша любовь! – передернула плечами Елена Матвеевна. – Я вне себя, буквально вне себя!
– Но что же такое… Господи! Приказывайте, все будет сделано, будет исполнено…
– Вы сами должны чувствовать… видели соболя этой жидовки?
– А!.. Вы бы сразу сказали… Завтра же будут у вас такие соболя – сама Айзенштадтиха лопнет от зависти!
– Благодарю! Теперь поздно, Аршак Давыдович, поздно… Аршак – до чего противное имя… Аршак – ишак…
– За что вы меня оскорбляете? Меня, который готов целовать ваши следы…
Хачатуров упал на колени и, омерзительно напоминая чудовищного краба, подполз к Лихолетьевой. Не успела она отшатнуться, схватил душистый подол ее платья и, уткнув в обшитую кружевом мякоть свой гигантский нос, припал губами.
Носком туфельки она ударила его в грудь.
– Встаньте… Встаньте же! Вы отвратительны… Встаньте же, сумасшедший… Сюда, слышите, идут…
– Леночка, можно? – послышался из-за портьеры голос Андрея Тарасовича.
– Конечно, можно, что за вопрос? У меня с Аршаком Давидовичем нет никаких секретов.
А между тем Лихолетьев думал, что именно с Аршаком Давыдовичем имеются какие-то секреты у его жены. Словом, старик безумно ревновал свою Леночку, в которую был влюблен последним чувством, пылким, страстным, как самое мальчишеское.
Чрезвычайно одобрив последний анекдот Железноградова, Андрей Тарасович вышел вместе с банкиром «на склад». Но там не оказалось жены. Вместе с ней исчез и Хачатуров. Старик бросился по горячим следам. И вот всегда восково-бледная такая Леночка порозовела от какой-то непонятной ему причины, а нефтяной крез смущенно обмахивает платком свои дряблые острые коленки.
– Я хотел узнать, друг мой, ты скоро позовешь нас к чаю?
– Скоро, скоро… сию минуту.
Лихолетьев с укоризной смотрел на жену. Елена Матвеевна медленно подошла к нему, гипнотизируя взглядом, нежно-обволакивающим. И он сразу оттаял. Она провела холеной рукой своей по его глянцевитой лысине.
– Ах ты, мой дурачок!
Он с пухлым блаженным лицом, сладко зажмурившись, поймал ее руку и стал сочно выцеловывать каждый пальчик.
Ревнивый зверь смирился под мягким шелковым хлыстом опытной укротительницы.
– Довольно нежностей! Пойдем пить чай…
В столовую «под темный дуб» приглашались только избранные. Публику попроще обносили чаем «на складе». А в задних комнатах, где шилось белье, чая совсем не полагалось.
В столовой сидела за самоваром Августа Францевна, бесцветное, гладко причесанное существо – компаньонка Елены Матвеевны.
Железноградов, набив себе полный рот печеньем, разглагольствовал во всеуслышанье:
– Господа, внимание! Аттансион! Не за горами праздник Рождества Христова. Наши герои-солдатики, наши святые защитники ждут теплых вещей. Я лично сам везу три вагона. Я сам буду свой собственный уполномоченный! Я уже заказал форму… Буду раздавать в окопах, на самых передовых позициях.
– Смотри, Мисаил, тебя еще убьют! – вмешалась Сильфида Аполлоновна. – Вы себе представить не можете, Елена Матвеевна, какой он храбрый! Он ничего не боится! Его так и рвет на позиции!
– А что же? Чего я имею бояться? Я верю в свою звезду. Не родилась еще та бомба, которая меня убьет! На крупповских заводах еще таких бомб не выделывают. И наконец, мои славные предки дрались на Коссовом поле…
В столовой появился Юнгшиллер. Он был здесь своим человеком, всегда и во всякое время желанным. Обыкновенно пышущий густым румянцем, сейчас он бледен и маскирует наигранной улыбкой полную растерянность.
Он склонился к ручке Елены Матвеевны. Они обменялись неуловимым сообщническим взглядом. Елена Матвеевна угадала, что Юнгшиллер принес плохую весть.
Улучив момент, он шепнул ей:
– У меня есть к вам два слова.
– Ганс Федорович, – молвила она громко, – вы хотели взглянуть картину Крачковского, которую я купила на осенней выставке. Пойдемте…
Она увела его в соседнюю гостиную. С глазу на глаз спросила…
– Что случилось?
– Ах, нам не везет… Колоссально не везет за последнее время… Сейчас получил из Лаприкена шифрованную телеграмму. Забугина убежала!
– Не может быть?!
– Увы, депеша у меня в кармане… Вот она.
Елена Матвеевна закусила губы, и страшно было ее лицо в этот момент.

12. ДОРОГУ КАПИТАЛУ!.
Железноградову анафемски везло.
Его финансовые операции с такой же завидной легкостью осуществлялись, как и все его честолюбивые дерзания.
В самом деле, чего уж лучше. Разлетелся к супругам Лихолетьевым, продырявил штемпелем несколько солдатских рубах, угостил Андрея Тарасовича парой избитых анекдотов, и, глядишь, комбинация с подковными гвоздями прошла. Это добрых чистеньких полтора миллиона в пользу Мисаила Григорьевича. Правда, из этой суммы он выкроит изрядный процент на «благотворительность» Елены Матвеевны. Пусть! Так что же из этого? Сам же Мисаил Григорьевич любит повторять:
– Полумиллионом больше, полумиллионом меньше, не все ли равно?
Так и здесь. Он свое наверстает. Сегодня гвозди, завтра – шипы, сталь, йод, марля, противогазные маски. Господи, хозяйство теперешней войны так сложно, так многогранно, что деятельности талантливых, знающих, где зимуют раки, людей – угол непочатый.
Мисаил Григорьевич – большому кораблю и большое плавание. Не мудрено, что миллионы его растут и пухнут, как в сказке. Он и до войны был человеком богатым. Война лишь окончательному его расцвету способствовала. Ему и книги в руки.
А вот подозрительная, темная мелкота в заношенном белье, пресмыкавшаяся по трущобным кофейням, вот даже кто пошел в гору. Вся эта мразь, жонглирующая сталью, бензином, йодом, солдатскими сапогами, приодевшись, помывшись, почистившись, хлынула в дорогие кабаки и там «держит фасон», платя две четвертных за бутылку шампанского.
Со дня на день ждал Мисаил Григорьевич камергерских ключей от его святейшества. Ждал, хотя брало его некоторое сомнение.
– Ой, он крутит… он что-то крутит, этот Манега, – жаловался Мисаил Григорьевич супруге, показывая письма и телеграммы аббата.
Зато выгорело относительно республики Никарагуа. Вернувшись от Лихолетьевых, Железноградов застал у себя в кабинете официальную бумагу, извещавшую, что с момента ее получения он, Железноградов, «аккредитован» защищать коммерческие, политические и всякие другие интересы граждан упомянутой республики. Правда, на берегах Невы не имелось в наличности в данное время ни одного гражданина далекой Никарагуа. Был один-единственный, и тот уехал. Но тем лучше, меньше хлопот, а красивый консульский мундир от этого нисколько не потеряет, и золотое шитье его ничуть не потускнеет.
Надо женить короля Кипрского на Искрицкой, и все будет хорошо. Мисаил Григорьевич добился своего. Об Искрицкой все говорят, все интересуются ею. Даже Лихолетьев спросил его в кабинете, перебив деловой разговор:
– Ваша милость ухаживает, кажется, за этой… Искрицкой?
Мисаил Григорьевич сострил умильно-лукавую физиономию, забегав глазами-мышатами.
– Ухаживает… ухаживает… Ваше высокопревосходительство, по этому поводу имеется великолепный армянский анекдот… Спрашивают армянина: «Скажи, пожалуйста, Амбарсум Карапетович, правда, что ты ухаживаешь за такой-то?» – «Ухаживаю, ухаживаю… Тыфлис – сплэтник город… Живешь с бабой два года, и сейчас гаворат: ухаживает!»… Так и я вам скажу, ваше высокопревосходительство… Петербург – сплэтник город.
Оба собеседника смеялись, Лихолетьев – хриплым баритонным сановничьим смехом, Железноградов – тоненьким, визгливым тенорком.
Когда, вернувшись с Вознесенского проспекта, Обрыдленко доложил своему патрону в смягченном, приукрашенном виде, что король Кипрский «не может» приехать к Мисаилу Григорьевичу, банкиру шибко не понравилось это.
– Почему не может, почему не может? Что значит? Подумаешь, какая важная персона! Король без штанов… Но я к нему не поеду, как себе хочет…
– Если желаете, чтобы вышло что-нибудь, придется… И наконец, сам он, король, «ничего не хочет»…
– Но почему он не может приехать?
– Слишком стар, болят ноги, у него подагра, он еле двигается…
– Что такое подагра? Я же не верхом на палочке жду его к себе. Вы должны привезти его на моем ото… Нет, адмирал, вы, я вижу, никуда не годитесь.
– Мисаил Григорьевич, я сделал все, что надо, скажу больше: я поступился своим самолюбием.
– Ай, какое там самолюбие!
– Позвольте, как это какое? Король вспомнил нашу беседу в Тюильри, и вдруг…
– Где Тюильри, а где Петербург? Что такое? Что вы поехали к нему от моего имени? Ваша беседа в Тюильри была пятьдесят лет назад. Теперь другое время, время финансовой аристократии. Мы, мы повелеваем, так как у нас миллионы. А после этой войны мы дадим еще сильнее почувствовать власть и могущество финансовой аристократии. Берите меня, берите меня! Передо мной все двери открыты. Все! Родовая аристократия вымирает, вытесняемая капиталом… Дорогу капиталу!..
– Однако вам хочется, чтобы ваша содержанка была королевой? Хочется самому сделаться папским графом?
– Почему вы это вспомнили? Ну да, хотелось бы! Одно другому не мешает. Игрушки, багательки (- bagatelle - безделушка. - germiones_muzh.)! Почему же нет? Но я надеюсь, что мы не будем об этом спорить до бесконечности… Мой дорогой адмирал, надо выяснить вопрос, как же быть с этим нищим королем? Поехать разве к нему? Что? Ведь, в сущности, корона с моей головы не упадет, надеюсь? Скажите, адмирал, там очень… грязно?
– Не очень. Если хотите, даже, скорее, чисто.
– В таком случае, собирайтесь! Едем!
– Мисаил Григорьевич, а нельзя ли, чтобы меня миновала чаша сия?
– Ого, ваше высокопревосходительство, вы евангельским текстом заговорили! Нет, я без вас не поеду.
– Мисаил Григорьевич…
– А я хочу, и мое слово должно быть законом! Хочу! Я привык ездить с вами, привык обедать с вами, завтракать, ужинать, привык видеть вас у себя, в своей ложе.
Обрыдленко понял: прозрачный намек, будешь артачиться – все блага насмарку. Ничего не поделаешь.
– В таком случае я хоть предупрежу его по телефону.
– Зачем? Раз он еле волочит ноги, значит, всегда торчит дома. Что же спрашивать у него аудиенции?.. На самом деле, вы его держите за какую-то коронованную особу, а я его держу за большое дерьмо…
– Мисаил Григорьевич, вы забываете, что он действительно коронованная особа… В каких условиях очутившаяся – это уже другой вопрос. Но факт остается фактом. Из песни слова не выкинешь. Хуже будет, если мы разлетимся и он нас не примет.
– Не принять? Меня? Как же он смеет?
– Это право каждого. Поймите, не король нуждается в нас, а мы в нем. Не он искал нас, а мы его… Следовательно…
– Уговорил! Согласен! Вы имеете резон. Я привык считаться только со своими желаниями… Но черт с ним, в конце концов, звоняйте ему. Звоняйте… Где это я слышал, в каком фарсе?
Обрыдленко позвонил. Король не пошел, а через телефонного мальчика указал день и час, когда банкир вместе с адмиралом могут к нему пожаловать.
Лузиньян Кипрский давно потерял надежду, – в первые дни она была, хоть смутная, но все же была, – увидеть вновь свою Корделию.
Сгинула. Вот уже третья неделя, а ни слуху ни духу.
Загорский оттуда, из Галиции, забросал его срочными телеграммами, настойчиво добиваясь ответа, где Вера, чем объяснить упорное молчание и, наконец, что с ней? Король очутился в неприятном положении. Как быть, в самом деле?
Ответить правду, так, мол, и так, девушка исчезла, – этим он нанес бы сильный, жестокий удар молодому человеку. Солгать – не хватило бы духу. Да и солгать нельзя, ничего не выдумаешь мало-мальски правдоподобного.
После долгих размышлений, колебаний Лузиньян решил, что лучше самая ошеломляющая правда, чем фальшивая надуманная ложь. Будь хоть проблеск надежды на возвращение Веры, он написал бы Загорскому… Мог бы написать, что больна, лежит, не в состоянии лично ответить и вместо нее пишет он, Лузиньян Кипрский.
В то самое время, когда, тонко обдумывая каждое слово, король сочинял «дипломатическое» письмо в далекий завоеванный Тернополь, в это самое время позвонил Обрыдленко.
В назначенный королем час приехал банкир с адмиралом. Мисаил Григорьевич был в цилиндре и по холодному осеннему времени в пальто с бобровым воротником. Он сказал Обрыдленко:
– Я так и войду к нему в пальто. Мне нравится эта элегантная заграничная манера делать кратковременные визиты в верхнем платье. Посмотрите, в кинематографе во всех великосветских пьесах элегантные мужчины при деловом визите не снимают пальто… Я тоже не сниму.
Адмирал ничего не ответил, пожав плечами.
При всем своем апломбе, при всем своем великолепном презрении к нищему королю, которого он хотел купить, Мисаил Григорьевич, однако же, волновался. Как-никак прав Обрыдленко, все же король – его величество.
– Ваше величество… – Железноградов произнесет впервые за всю свою жизнь эту фразу. Или, может быть, лучше говорить ему sire? Нет, ваше величество будет эффектнее. С одной стороны, ваше величество, а с другой – «не угодно ли вам жениться на моей содержанке?». Черт побери, извольте примирить непримиримое. Ну, была не была…
Поборов свое волнение, Мисаил Григорьевич с самым решительным видом, держа в одной руке цилиндр на отлете, в другой перчатки и трость, подражая великосветским героям кинематографических пьес, вошел в комнату Лузиньяна Кипрского. И он пожалел, что у него прозаический цилиндр, а не шляпа с громадным страусовым пером.
«Государь, я мету пол пером моей шляпы…»
Дьявольски шикарная фраза… Но вслух ее при всем желании не скажешь, только подумать можно. И Мисаил Григорьевич подумал, а вслух произнес:
– Ваше величество, я весьма рад случаю засвидетельствовать вам свое почтение…
Как ни храбрился Железноградов, а этот величественный, сидевший в кресле старик с закутанными в плед ногами придавил его своей торжественностью, именно торжественностью, такой спокойный, выдержанный, благородно уверенный в себе.
Сделав движение подняться, Лузиньян подал руку обоим посетителям. И, желая сразу перейти к цели визита, спросил банкира:
– У вас дело ко мне?
– Да, ваше величество, очень важное дело… Оно как будто носит немного щекотливый характер, хотя, в сущности, ровно ничего щекотливого…
Молча и строго смотрели глаза короля из-под седых бровей. Железноградова смущал этот взгляд, но Мисаил Григорьевич решил пойти напролом.
– Ваше величество, вы можете легко облагодетельствовать одно весьма достойное существо. Я принимаю живейшее участие в судьбе одной талантливой артистки… Наш «общий друг», почтенный адмирал, знает ее как вполне достойную особу…
Обрыдленко, готовый провалиться сквозь землю, хочешь не хочешь, должен был поддерживать своего патрона.
– Ваше величество, я могу засвидетельствовать, что это воплощенное совершенство… На моих глазах воспитывалась…
– Но позвольте, господа, я решительно никак не могу быть полезным этой артистке при всех ее добродетелях, в которых ничуть не сомневаюсь…
– Можете, ваше величество, можете! – очертя голову, бросился вперед, зажмурившись, Мисаил Григорьевич. – Я немногого прошу… Совсем немногого, дайте ей ваше имя, дайте ей ваше имя, и я не постою ни за какими расходами… В ваши годы… Это не опасно… вам осталось пустяки жить…

НИКОЛАЙ БРЕШКО-БРЕШКОВСКИЙ (1874 – 1943. дворянин, сын «бабушки русской революции», циркоман, военкор, изгнанник первой волны и тэ дэ)

(no subject)

одна тут вельможная старуха, что тщетно пытает нанять меня за деньги - от гордецов денег неберу и к ним ненанимаюсь, намедни спросила меня - что скажу о Дмитрии Быкове. По которому фанатеет.
Я подумал, и сказал: а что? Неглупый и вальяжный еврейский мальчик. (В годах правда. Ну да ладно - нынче все инфантилы). Небез юмора... Главное его достоинство - в том, что он незлой.
- Это в самом деле немало.
А остальное у многих есть.

ВЛАДИМИР БЕНЕДИКТОВ (1807 - 1873)

ДВЕ РЕКИ

Между пышными лугами,
Между ровными брегами,
По блистающему дну,
В глубину не нарастая,
Влага резвая, живая,
Раскатилась в ширину.
В искры луч небес дробится
О поверхность этих вод;
На струях волшебных зрится
Искры в искру переход.
Здесь, дитя, тебе раздолье!
Здесь, питая своеволье,
Можешь бросится в реку;
И ручонку лишь протянешь,
Ты со дна себе достанешь
Горсть блестящего песку!

Путь по дебрям пробивая,
Там бежит река другая.
Та река в брегах сперта
Стелет воды не широко;
В глубину ушла далеко
Этой влаги полнота.
Стрелы Феба не пронзают
Этой мощной глубины;
Взоры дна не достигают —
Волны дики и черны.
Низвергайся, муж отваги!
Здесь под темным слоем влаги
Перлы дивные лежат.
Сбрось с чела венок цветочный!
Блеск возвышенный и прочный
Эти перлы подарят.

анекдот из древнего Шумера

три погонщика из Адаба мучились одной жаждой. У одного был бык, у другого корова, у третьего - (съедобный) груз. Недоверяя другдругу, они пошли за водой (а скорее за пивом: оно уже оченьдаже было) вместе. За это время бык покрыл корову, а родившийся теленок съел груз. - И кому из погонщиков достанется теленок?

ксенофобский анекдот

стоит чукча на Невском, уперся плечом в Казанский собор. Его спрашивают:
- Ты что тут делаешь?
- Казанский собор с рук купил. Домой толкаю!
- А далеко оттолкал?
Чукча оглянулся и говорит:
- Далеко, однако. Чемоданов уже не видно!

китайский литературный анекдот

(пришел к начальнику РОВД начальник ГУИН... Поэтический спарринг. - germiones_muzh.)

Лю Гэши служил в должности начальника уездной полиции (сяньвэй) в городе Фэнчэн и одной из его особенностей было то, что он не умел пить алкоголь, моментально пьянея. Однажды к нему с визитом явился чиновник, заведующий тюрьмами и судебными делами (туйгуань), который мог выпить много и очень этим гордился. Вместе с тем этот чиновник был известен своей алчностью. Во время пирушки с другими чиновниками, увидев, что Лю пить не может, он решил его обсмеять и сказал:
Маленькая посуда легко наполняется: настоящий сяньвэй.
В этой фразе чиновник не использовал ничего нового, потому что выражение о маленькой посуде было расхожим оборотом... Лю тут же ему выдал ответ, который вписал его имя в историю, создав новое расхожее выражение:
Глубокую канаву трудно заполнить - это туйгуань.

(ксенофобский анекдот)

встречаются католический ксендз с раввином. Ксендз говорит:
- Приснило мне вчора, что попал я в еврейский рай. И такая там вонь, грязь, шум и толкотня!
Раввин ему отвечает:
- А мне - что попал я в католический: всё чисто, тихо, благоухает - и совсем никого нет!

французский анекдот

как я уж говорил, французы любят анекдоты про парижанина и марсельца (северянин - и южанин).
Однажды зашел у них спор о рыбалке.
- В Париже, - сказал парижанин, - опустишь в Сену ведро, - и достаешь полное рыбы!
- Есть тут о чем говорить, - засмеялся марселец. - Нам на Роне, чтоб достать ведро воды, приходится рыбу отодвигать.