Category: эзотерика

Category was added automatically. Read all entries about "эзотерика".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

ИЗАБЕЛЛА, или ТАЙНЫ МАДРИДСКОГО ДВОРА (1840-е). - XXX серия

ПРОРОЧЕСТВО МОНАХИНИ
в одном из флигелей замка, имеющем прямое сообщение с покоями королевы, жила с недавних пор одна благочестивая и даже, по уверениям отца Фульдженчио, удивительно вдохновенная монахиня, которая благодаря этому и удостоилась милости королевы.
Патер имел большое влияние на королеву, так что вследствие его ходатайства и склонности самой Изабеллы верить во все неземное, последняя отыскала монахиню, одержимую чудесным недугом, как называли тогда ясновидение, и предложила ей помещение в своем замке. Появление монахини Рафаэли дель Патрочинио произвело на нее хотя и своеобразное, но все-таки выгодное для иезуитов впечатление.
В придворных кружках рассказывали, что в определенные ночи неодолимая сила повергала эту монахиню ниц и тогда она могла давать чудесные ответы на самые таинственные вопросы, что она была одержима сомнамбулизмом и в этом состоянии видела будущее.
Этот рассказ, конечно, передавался друг другу под строгим секретом и тем скорее сделался всем известен.
Королева также скоро узнала его. В ту самую ночь, когда так неожиданно был ранен Франциско Серрано, благочестивый отец Фульдженчио пришел к королеве с известием, что достойная сожаления монахиня Патрочинио погружена в свой магнетический сон. Это случилось как нельзя более кстати.
Но никто не должен был об этом знать и потому Изабелла, набросив на голову и плечи густую вуаль, без провожатого последовала за отцом Фульдженчио к флигелю замка.
— Позвольте вас предупредить, ваше величество, чтобы, несмотря на ваше великое благочестие, вы не испугались при виде тяжело испытываемой сестры, — шепнул патер королеве.
— Так она, бедная, действительно страдает?
— И очень сильно, ваше величество. Болезнь эта неизлечима и постоянно повторяется через известный промежуток времени, истощая душу. Монахиня очень часто предсказывает с удивительной точностью день и час, в который она снова впадает в свой сон.
— Я очень жалею благочестивую сестру и считаю своим долгом заботиться о средствах, могущих облегчить ее страдания и принести ей пользу. Только мне кажется, что ее наружность говорит о силе и здоровье.
— Это именно и есть, ваше величество, чудесный признак ее состояния, тело процветает, между тем как душа томится! Позвольте мне, ваше величество, быть проводником вашим, — шепнул патер, и, проскользнув на цыпочках вперед, вошел в слабо освещенную комнату, которую темно-синий ковер делал еще более мрачной.
Посреди комнаты на постели, не шевеля ни одним членом, лежала монахиня Патрочинио. Руки ее были стиснуты и лежали вдоль тела, вытянутого как мертвое. Бледное как мрамор красивое лицо покоилось на белой шелковой подушке, по которой рассыпаны были длинные черные волосы. Немного открытые губы показывали кончики прекрасных зубов. Дыхания же не было слышно. Грудь ее не опускалась и не подымалась, и она так походила на мертвую, что Изабелла, которую патер подвел к постели монахини, при первом взгляде на нее, с ужасом отвернулась.
Наконец, преодолев страх, подошла она к монахине, спавшей мертвым сном. Глаза последней были полуоткрыты, выражение их было восторженное, и неземной их взгляд сделался еще страшнее, когда монахиня почувствовала, что к ней подошли.
— Сестра Рафаэла дель Патрочинио, — начал отец Фульдженчио, сложив руки и став к ногам неподвижно лежавшей монахини, — видишь ли ты нашу великую королеву?
— Я вижу не только королеву, стоящую у моего изголовья, но и всех близких ей, — начала монахиня монотонным голосом, — я вижу короля, преклонившего колени в своей спальне. Я вижу королеву-мать, отворяющую в эту минуту потаенную дверь, через которую должен прийти к ней герцог дель Рианцарес. Я вижу герцога де ла Торре, только что раненого в доме своей возлюбленной.
Королева побледнела, услышав, что опасения ее оправдались. Надеясь еще больше узнать от ясновидящей монахини, она сделала знак патеру, чтобы он удалился.
Фульдженчио тихо вышел в переднюю и запер за собою дверь, так что Изабелла, любопытство которой было страшно возбуждено, осталась одна с хитрой монахиней.
Графиня генуэзская, Ая, жаждущая мести, играла смелую комедию.
Королева стала на то же место, с которого патер допрашивал ясновидящую и, в свою очередь, спросила:
— Как зовут возлюбленную герцога де ла Торре?
— Которую? Ту, которую он более любит, зовут Энрикой.
Королева задрожала, услышав, что Франциско любит незнакомку, одетую в черное, горячее и постояннее, нежели ее; этого было слишком много для пылкого сердца Изабеллы.
— И Франциско Серрано был сегодня у этой Энрики?
— Он ее искал на Гранадской улице, во дворце нынешнего покровителя Энрики, дона Аццо, который позаботился о том, чтобы не каждый мог к нему проникнуть. Франциско Серрано не нашел своей возлюбленной.
По лицу Изабеллы пробежала торжествующая улыбка.
— Но как же он попал в драку? — спросила она.
— Он встретился на лестнице дворца с третьим любовником Энрики.
— Нравственная красавица! — прошептала с насмешкой королева, потом прибавила громко:
— Когда Франциско Серрано увидится с Энрикой?
— Завтра вечером. Когда Аццо уйдет из дворца, нетерпеливый герцог найдет возможность проникнуть к своей возлюбленной.
— Ты говорила мне, что чужой не может войти во Дворец, так скажи мне теперь, что надо сделать, чтобы найти Энрику? — спрашивала королева с возрастающим нетерпением.
— Ты увидишь перед собой пять входов, из которых три будут привлекать тебя таким великолепием, какое только может создать рука человеческая. Два же из них непроницаемо темны. Ты выбери один из последних, а именно тот, который лежит направо. Возьми с собой свечку и в десятом часу вечера ты найдешь Серрано у Энрики.
— Отлично, — подумала Изабелла, — мне теперь недостает только предлога, чтоб забрать в свою власть прекрасную Энрику. Может быть, и в этом поможет мне ясновидящая.
Монахиня все еще лежала неподвижно с полуоткрытыми глазами.
— С каких пор Франциско Серрано знает эту Энрику? — спросила взволнованная Изабелла.
— С самого детства, — ответила монахиня тем же монотонным голосом.
— Я должна ее взять в свои руки, чего бы мне это ни стоило, — проговорила оскорбленная в своей любви женщина, — скажи мне еще одно.
— Говорите скорее. Ваши вопросы причиняют мне боль, которая предвещает всегда мое освобождение от ослепительных лучей, пронзающих меня и проникающих повсюду.
Лицо Изабеллы просияло. Она знала теперь, как поставить ясновидящей вопрос, для того чтобы не только узнать, что ей было нужно, но и испытать монахиню, которая своим непостижимым знанием уничтожала всякое сомнение в своей правдивости.
— Кто, кроме дона Серрано и Энрики, будет находиться завтра в десятом часу во дворце на Гранадской улице? — спросила Изабелла, в высшей степени возбужденная.
— Королева! — ответила ясновидящая.
— И каким образом королева возьмет власть над Энрикой?
— Через вопрос: куда Энрика дела своего ребенка, отец которого Франциско Серрано.
Изабелла задрожала. Она должна была опереться, чтобы не упасть от этого ответа. По красивым ее чертам пробежала холодная улыбка.
— Через вопрос: куда Энрика дела своего ребенка? — повторила она. Ее дрожащие губы никак не могли произнести имя Франциско Серрано в связи с именем соперницы. Она торжествовала, потому что все знала, все, даже более того, что желала и опасалась узнать.
— Неверный, — произнесла она шепотом, — я его страшно накажу за то, что он обманул два женских сердца.
Королева пошла к двери, которую патер Фульдженчио отворил с низким поклоном.
Она закрыла лицо свое и шею вуалью и скорыми, но твердыми шагами воротилась в свои покои. Лицо ее горело страстным волнением. В эту же ночь она написала собственной рукой некоторые решения и распоряжения на следующий день и вечер. Молодая королева за один час стала старше на несколько лет.
Если бы она могла взглянуть в комнату флигеля, она бы увидела, что коварная женщина поймала ее в свои сети. Монахиня Рафаэла дель Патрочинио, которая так долго лежала неподвижно и с таким искусством и ловкостью сыграла роль ясновидящей, повернулась наконец на своей постели, покрытой матовым голубым светом, который еще больше увеличивал впечатление, произведенное на королеву. Когда она, наконец, осознала свое превосходство и великую победу, на ее прекрасном лице мелькнула адская улыбка.
Графиня генуэзская приподнялась с постели. Белая и широкая одежда опустилась вдоль ее прекрасного тела, слегка обрисовывая ее пластичные формы. Когда она взглянула на себя, довольная улыбка показалась на ее обольстительно прекрасном лице. Ей теперь пришло в голову, что ее божественные формы и умение их ловко скрывать, могут ей дать силу, которая сделает ее непобедимой, тем более что королева уже была в ее руках.
Она распахнула белую одежду, чтобы убедиться, не ослабла ли ее красота и правы ли ее обожатели. Прекрасная графиня, осмотрев себя, созналась, что если бы она была мужчиной, то также была бы ослеплена красотой своего тела и не противостояла бы ему.
Патер Фульдженчио вошел неслышно и стал молчаливо наблюдать за этим осмотром, который открыл ему все прелести роскошного тела прекрасной женщины. Глаза патера сверкали как огненные искры. Еще одна минута и благочестивый отец, забывшись, бросился бы как разъяренный тигр на дивную графиню генуэзскую, чтобы утолить страсть, кипевшую в каждой его жиле.
Всегда верно рассчитывавшая Ая с холодной улыбкой посмотрела на патера, который стоял у порога бледный и взволнованный.
— Позовите в мой кабинет, благочестивый брат, мужчину в коротком черном плаще и с рыжей бородой, — сказала она, — мне нужно еще ночью с ним переговорить. Вы удивлены? Не думайте, благочестивый брат, что между мною и этим незнакомцем, служащим мне, существуют какие-нибудь особенные отношения. Вы ведь знаете, достойный брат, что Рафаэла дель Патрочинио постриглась и сделалась вашей сестрой, отказавшись от всех мирских сует.
Патер Фульдженчио знал власть монахини. Его губы подернулись завистливой и дикой улыбкой. На лице его отпечатались все пороки и грехи, какие только могут наполнить человеческую душу.
— Оставьте кесарю кесарево! — проговорил он, но графиня не хотела понять этой шутки патера и подошла к двери, ведущей в ее кабинет. Она еще раз обернулась к ничего не значащему, по ее мнению, инквизитору и шепнула ему, придавая глазам своим особенный блеск:
— Через шесть месяцев день святого Франциско, и мы, благочестивый брат, увидимся в этот день в павильоне Санта Мадре.
— О, желанная ночь, — ответил патер шепотом, — горе мне, если я тебя не обниму. Я с ума сойду, если другой придет раньше меня и мои губы не прикоснутся к твоим. О, прекраснейший из грехов!
Ая вошла в кабинет и заперла за собой дверь. Эта комната, устроенная для монахини, хотя и поражала своей рассчитанной простотой красок и обстановки, однако же далеко не походила на монашескую келью.
Около одной стены стоял изящно вырезанный деревянный налой с большим распятием из черного дерева. Около другой — письменной стол из розового дерева без всяких украшений, который распространял благоухание по всей комнате. В одном углублении этой стены стояло большое, сделанное из чистейшего белого мрамора изображение Святой Девы, а перед ним висела вечно теплящаяся маленькая лампада. В нижней части ниши, на столике, стояла мраморная чаша со святой водой. Несколько стульев из черного дерева дополняли меблировку кабинета монахини. Зато самый избалованный вкус какой-нибудь королевы не мог требовать большего комфорта и удобства, с какими были устроены будуар и спальня прекрасной графини, отделенные дверью и портьерой от ее кабинета.
Войдя в кабинет, она села к письменному столу и стала быстро писать. Не одна Изабелла писала в эту минуту приказы и распоряжения. Ая также должна была сделать свои приготовления к следующему дню.
Несколько минут спустя вошел в комнату брат герцога де ла Торре, тот страшный рыжебородый Жозэ, со сверкающими глазами и бледным лицом, искаженным страстями, который сделался теперь орудием графини.
Ая не удостоила его никаким поклоном. Она имела довольно оснований, чтобы презирать дона Жозэ Серрано. И действительно, должны были быть основания, если даже эта женщина-демон приходила в ужас от адской развращенности и отвратительной порочности животного, которое называло себя братом герцога де ла Торре.
Но графине генуэзской еще нужен был дон Жозэ.
— Какое еще поручение вы хотите возложить на меня, беспокойная графиня, — сказал он, — после того как я вас удостоверил, что неотступно стою на карауле?
— Вы должны, дон Серрано, доставить самым секретным образом два письма. Эти письма так важны, что от них зависит ваша и моя жизнь. Первое назначено владельцу чудесного дворца на Гранадской улице.
— Аццо, которого вы любите?
— Другое испанскому главнокомандующему, герцогу де ла Торре.
— А, моему светлейшему брату.
— У вас, конечно, есть преданные вам люди, которые в точности исполнят ваши приказания и не проговорятся?
— Они их исполнят так же точно и молчаливо, как бы я сам это сделал.
— Хорошо! Я полагаюсь на вас и на ваших людей.
Рыжебородый мошенник, выйдя из комнаты, остановился под одним из канделябров замка, и прочел только слегка запечатанные письма, с тем чтобы, прийдя домой, снова на них наложить печать. Между тем графиня позвала своего поверенного камердинера, явившегося тотчас же по ее призыву.
Вошедший в комнату мужчина был уже не молодой человек с хитрым лицом, но скромной наружности и очень просто одетый.
— Мне нужно дать тебе поручение, Иоаким! — сказала графиня, перечитывая маленькое душистое письмо, которое было следующего содержания:
«Мария Непардо.
Податель сих строчек вручит вам как знак верности условленное кольцо, и вы пришлете мне через него порученного вам ребенка по имени Мария Энрика. Кольцо можете себе оставить за ваши попечения».

Под этими строками графиня приложила кольцом печать и сложила письмо.
— Завтра, когда наступит вечер, ты пойдешь в Прадо Вермудес. Там на реке Мансанарес лежит одинокий остров…
— Я его знаю, ваша светлость.
— На этом острове живет отшельница Мария Непардо. Ты переедешь к ней в гондоле, но не произнесешь ни слова о поручении, прежде чем не найдешь одноглазую женщину. Ты ей передашь письмо и кольцо и получишь от нее девочку. Все для меня зависит от этого ребенка, и ты мне отвечаешь жизнью, если с ним случится что-нибудь, прежде чем он дойдет до моих рук.
— Я вам его принесу невредимым, ваша светлость.
— Только не сюда, Иоаким! Я в десятом часу буду ждать у темной боковой двери Антиохской церкви, куда ты немедленно принесешь ребенка, тщательно закрытого.
— Слушаю, ваша светлость.
— Береги кольцо, ты без него не получишь ребенка, — проговорила Ая тихим, но настоятельным голосом, вручая слуге письмо и драгоценную вещь.
— Завтра в десятом часу я буду с ребенком у темной боковой двери Антиохской церкви, — проговорил он также вполголоса и удалился.
— Теперь опасно оставлять ее у корыстолюбивой Марии Непардо, потому что через несколько дней будут предлагать золото, чтобы достать сведения о ребенке, — проговорила шепотом Ая, — завтра в это время ненавистная соперница будет низвержена: Аццо не откажется от таинственного приглашения. Наконец-то я достигаю желанной цели.
Графиня генуэзская стояла величественно выпрямившись, рассчитывая все выгоды, какие могли ей принести только что предпринятые ею действия.
Ая как змея караулила свою жертву и манила ее всевозможными обманами, наблюдая сверкающими взорами за сокращающимся расстоянием, отделяющим ее от жертвы. Ая употребляла все прелести и обольщения своего прекрасного тела, чтобы возбудить самую горячую, самую буйную любовь, любовь, готовую на все, и потом с ужасающим хладнокровием использовала эту страсть для своей выгоды.
В прекрасной груди графини генуэзской не было сердца, а между тем она любила Аццо самой бешеной страстью.
Когда наступило утро, Франциско Серрано, после довольно спокойно проведенной ночи, почувствовал себя лучше и сильнее. Он встал, не желая, чтобы королева узнала о том, что он был ранен, и не подозревая, что Изабелле уже все было известно.
Стиснув от боли зубы, Франциско Серрано надел свой богатый мундир и стал принимать, как обычно, доклады генералов. Прим и Топете спросили его, как он себя чувствует, и радовались, видя его опять здоровым. Олоцага предпринял таинственное путешествие, о цели которого он не сообщил своим друзьям. Но несмотря на все любезности, в поведении дипломатично сдержанного дона было столько таинственности, что Серрано не стал более обращать внимания на рассказ Прима.
В эту минуту один из адъютантов принес герцогу письмо, маленький аккуратный формат которого доказывал, что оно было написано женской рукой. Топете Добродушно улыбнулся.
— Верно от высочайшей особы, — шепнул он своему Другу, пока тот распечатывал записку.
Франциско был поражен, и сердце его сильно забилось, когда он, вскрыв письмо, прочел следующее:
«Дорогой мой Франциско!
Приходи сегодня вечером в десятом часу в объятия твоей Энрики, которая страшно желает тебя видеть. Я нахожусь в заключении, и если ты не придешь в назначенный час, в который я буду совершенно одна, то я лучше умру, чем буду продолжать жить в разлуке с тобой»


ГЕОРГ БОРН (1837 - 1902)

О.ГЕНРИ

ЛИНИИ СУДЬБЫ

мы с Тобином как-то надумали прокатиться на Кони-Айленд (- известный своими балаганами остров близ Нью-Йорка. – germiones_muzh.). Промеж нас завелось четыре доллара, ну а Тобину требовалось развлечься. Кэти Махорнер, его милая из Слайго (- графство в Ирландии. – germiones_muzh.), как сквозь землю провалилась с того самого дня три месяца тому назад, когда укатила в Америку с двумя сотнями долларов собственных сбережений и еще с сотней, вырученной за продажу наследственных владений Тобина — отличного домишки в Бох Шоннаух и поросенка. И после того письма, в котором она написала Тобину, что едет к нему, от Кэти Махорнер не было ни слуху ни духу. (- ситуация такая: ирландец Тобин эмигрирует счастья искать в Штаты. Его любовь милашка Кэти собирается к нему тудаже с деньгами за свою и его недвижимость – но пропадает по дороге. Заблудилась, не иначе… – germiones_muzh.) Тобин и объявления в газеты давал, да без толку, не сыскали девчонку.
Ну и вот мы, я да Тобин, двинули на Кони — может, подумали мы, горки, колесо да еще запах жареных зерен кукурузы малость встряхнут его. Но Тобин парень таковский, расшевелить его не легко — тоска въелась в его шкуру крепко. Он заскрежетал зубами, как только услышал скрип воздушных шариков. Картину в иллюзионе ругательски изругал. И хоть пропустить стаканчик он ни разу не отказался, только предложи, — на Панча и Джуди (- кукольный народный театр. – germiones_muzh.) он и не взглянул. А когда пришли эти, что норовят заснять вашу физию на брошке или медальоне, он полез было съездить им как следует.
Ну, я, значит, отвожу его подальше, веду по дощатой дорожке туда, где аттракционы малость потише. Около палатки чуть побольше пятицентовика Тобин делает стойку, и глаза у него смотрят вроде бы почти по-человечески.
— Здесь, — говорит он, — здесь я буду развлекаться. Пусть гадалка-чародейка из страны Нила исследует мою ладонь, пусть скажет мне, сбудется ли то, чему должно сбыться.
Тобин — парень из тех, кто верит в приметы и неземные явления в земной жизни. Он был напичкан всякими предосудительными убеждениями и суевериями принимал на веру и черных кошек, и счастливые числа, газетные предсказания погоды.
Ну, входим мы в этот волшебный курятник — все там устроено как полагается, по-таинственному — и красные занавески и картинки, — руки, на которых линии пересекаются, словно рельсы на узловой станции. Вывеска над входом показывает, что здесь орудует мадам Зозо, египетская хиромантка. Внутри палатки сидела толстуха в красном джемпере, расшитом какими-то закорючками и зверюшками. Тобин выдает ей десять центов и сует свою руку, которая приходится родней копыту ломовой коняги.
Чародейка берет руку Тобина и смотрит, в чем дело: подкова, что ли, отлетела или камень в стрелке завелся.
— Слушай, — говорит эта мадам Зозо, — твоя нога...
— Это не нога, — прерывает ее Тобин. — Может она и не бог весть какой красы, но это не нога, это моя рука.
— Твоя нога, — продолжает мадам, — не всегда ступала по гладким дорожкам — так показывают линии судьбы на твоей ладони. И впереди тебя ждет еще много неудач. Холм Венеры — или это просто старая мозоль? — указывает, что твое сердце знало любовь. У тебя большие неприятности из-за твоей милой.
— Это она намекает насчет Кэти Махорнер, — громко шепчет Тобин в мою сторону.
— Я вижу дальше, — говорит гадалка, — что у тебя много забот и неприятностей от той, которую ты не можешь забыть. Линии судьбы говорят, что в ее имени есть буквы «К» и «М».
— Ого! — говорит мне Тобин. — Слышал?
(- она, по ходу, тож слышала. Пить надо меньше, брателло! – germiones_muzh.)
— Берегись, — продолжает гадалка, — брюнета и блондинки, они втянут тебя в неприятности. Тебя скоро ожидает путешествие по воде и финансовые потери. И еще вижу линию, которая сулит тебе удачу. В твою жизнь войдет один человек, он принесет тебе счастье. Ты узнаешь его по носу — у него нос крючком.
— А его имя на ладони не написано? — спрашивает Тобин. — Не плохо бы знать, как величать этого крючконосого, когда он явится выдавать мне мое счастье.
— Его имя, — говорит гадалка этак задумчиво, — не написано на линиях судьбы, но видно, что оно длинное и в нем есть буква «О». Все, больше сказать нечего. До свиданья. Не загораживайте вход.
— Ну и ну, — говорит Тобин, когда мы шагаем к причалу. — Просто чудеса, как она это точно знает.
Когда мы протискивались к выходу, какой-то негритос задел Тобина по уху своей сигарой. Вышла неприятность. Тобин начал молотить парня по шее, женщины подняли визг, — ну, я не растерялся, успел оттащить своего дружка подальше, пока полиция не подоспела. Тобин всегда в препаршивом настроении, когда развлекается.
А когда уже обратно ехали, буфетчик на пароходике стал зазывать: «Кому услужить? Кто пива желает?» и Тобин признался, что да, он желает — желает сдуть пену с кружки их поганого пойла. И полез в карман, но обнаружил, что в толкотне кто-то выгреб у него все оставшиеся монеты. Буфетчик, за недостатком вещественных доказательств, отцепился от Тобина, и мы остались ни с чем, — сидели и слушали, как итальяшки на палубе пиликают на скрипке. Получилось, что Тобин возвращался с Кони еще мрачнее, и горести засели в нем еще крепче, чем до прогулки.
На скамейке у поручней сидела молодая женщина, разодетая так, чтобы кататься в красных автомобилях. И волосы у нее были цвета необкуренной пеньковой трубки. Тобин, когда проходил мимо, ненароком зацепил ее малость по ноге, а после выпивки он с дамами всегда вежливый. Он и решил этак с форсом снять шляпу, когда извинялся, да сбил ее с головы, а ветер унес ее за борт.
Тобин вернулся, опять сел на свое место, и я начал присматривать за ним — у парня что-то зачастили неприятности. Когда неудачи вот так наваливались на Тобина, без передыху, он был готов стукнуть первого попавшегося франта или взять на себя командование судном.
И вдруг Тобин хватает меня за руку, сам не свой.
— Слушай, Джон, — говорит он. — Ты знаешь, что мы с тобой делаем? Мы путешествуем по воде!
— Тихо, тихо, — говорю я ему. — Возьми себя в руки. Через десять минут причалим.
— Ты взгляни на ту дамочку, на блондинку, — говорит он. — На ту, что на скамейке — видишь? А про негритоса ты забыл? А финансовые потери — монеты, которые у меня сперли, один доллар и шестьдесят пять центов? А?
Я подумал, что он просто-напросто подсчитывает свалившиеся на него беды — так иной раз делают, чтобы оправдать свое буйное поведение, и попытался втолковать ему, что все это, мол, пустяки.
— Послушай, — говорит Тобин, — ты ж ни черта не смыслишь, что такое чудеса и пророчества, на которые способны избранные. Ну вспомни, что сегодня гадалка высмотрела у меня на руке? Да она всю правду сказала, все получается по ее, прямо у нас на глазах. «Берегись, — сказала она, — брюнета и блондинки, они втянут тебя в неприятности». Ты что, забыл про негритоса — хоть я, правда, тоже врезал ему как надо, — а можешь ты найти мне женщину поблондинистей, чем та, из-за которой моя шляпа свалилась в воду? И где один доллар и шестьдесят пять центов, которые были у меня в жилетном кармане, когда мы выбирались из тира?
Так, как Тобин мне все это выложил, вроде бы точь-в-точь все сходилось с предсказаниями чародейки, хотя сдается мне, такие мелкие досадные случаи с кем хочешь могут приключиться на Кони, тут и предсказания не требуются.
Тобин встал, обошел всю палубу — идет и во всех пассажиров подряд впивается своими красными гляделками. Я спрашиваю, что все это значит. Никогда не знаешь, что у Тобина на уме, пока он не примется выкидывать свои штуки.
— Должен был сам смекнуть, — говорит он мне. — Я ищу свое счастье, которое обещали мне линии судьбы на моей ладони. Ищу типа с крючковатым носом, того, который вручит мне свою удачу. Без него нам крышка. Скажи, Джон, видел ты когда-нибудь такое сборище прямоносых горлодеров?
В половине десятого пароход причалил, мы высадились и потопали домой через 22-ю улицу, минуя Бродвей — Тобин ведь шел без шляпы.
На углу, видим, стоит под газовым фонарем какой-то тип, — стоит и пялит глаза на луну поверх подземки. Долговязый такой, одет прилично, в зубах сигара, и я вдруг вижу, нос у него от переносицы до кончика успевает два раза изогнуться, как змея. Тобин тоже это приметил и сразу задышал часто, словно лошадь, когда с нее седло снимают. Он двинул прямиком к этому типу, и я пошел вместе с ним.
— Добрый вечер вам, — говорит Тобин крючконосому.
Тот вынимает сигару изо рта и так же вежливо отвечает Тобину.
— Скажите-ка, как ваше имя? — продолжает Тобин. — Очень оно длинное или нет? Может, долг велит нам познакомиться с вами.
— Меня зовут, — отвечает тип вежливо, — Фриденхаусман. Максимус Г. Фриденхаусман.
— Длина подходящая, — говорит Тобин. — А как оно у вас пишется, есть в нем где-нибудь посередке буква «О»?
— Нет, — отвечает ему тип.
— А все ж таки, нельзя ли его писать с буквой «О»? — опять спрашивает Тобин с тревогой в голосе.
— Если вам претит иноязычная орфография, — говорит носатый, можете, пожалуй, вместо «а» сунуть «о» в третий слог моей фамилии.
— Тогда все в порядке, — говорит Тобин. — Перед вами Джон Мэлоун и Дэниэл Тобин.
— Весьма польщен, — говорит долговязый и отвешивает поклон. — А теперь, поскольку я не в состоянии понять, с какой стати вы на углу улицы подняли вопрос об орфографии, не объясните ли мне, почему вы на свободе?
— По двум приметам, — это Тобин старается ему втолковать, — которые обе у вас имеются, вы, как напророчила гадалка по подошве моей руки, должны выдать мне мое счастье и прикончить все те линии неприятностей, начиная с негра и блондинки, которая сидела на пароходе скрестив ноги, и потом еще финансовые потери — один доллар и шестьдесят пять центов. И пока все сошлось, точно по расписанию.
Долговязый перестал курить и глянул на меня.
— Можете вы внести какие-либо поправки к этому заявлению? — спрашивает он. — Или вы из тех же? Судя по вашему виду, я подумал, что вы при нем сторожем.
— Да нет, все так и есть, — говорю я. — Все дело в том, что как одна подкова схожа с другой, так вы точная копия того поставщика удачи, про которого моему другу нагадали по руке. Если же вы не тот, тогда, может, линии на руке у Дэнни как-нибудь нескладно пересеклись, не знаю.
— Значит, вас двое, — говорит крючконосый, поглядывая, нет ли поблизости полисмена. — Было очень-очень приятно с вами познакомиться. Всего хорошего.
И тут он опять сует сигару в рот и движется быстрым аллюром через улицу. Но мы с Тобином не отстаем, — Тобин жмется к нему с одного бока, а я — с другого.
— Как! — говорит долговязый, останавливаясь на противоположном тротуаре и сдвинув шляпу на затылок. — Вы идете за мной следом? Я же сказал вам, — говорит он очень громко, — я в восторге от знакомства с вами, но теперь не прочь распрощаться. Я спешу к себе домой.
— Спешите, — говорит Тобин, прижимаясь к его рукаву, — спешите к себе домой. А я сяду у вашего порога, подожду, пока вы утром выйдете из дому. Потому как от вас это зависит, вам полагается снять все проклятия — и негритоса, и блондинку, и финансовые потери — один доллар шестьдесят пять центов.
— Странный бред, — обращается ко мне крючконосый как к более разумному психу. — Не отвести ли вам его куда полагается?
— Послушайте, — говорю я ему. — Дэниел Тобин в полном здравом рассудке. Может малость растревожился — выпил-то он достаточно, чтоб растревожиться, но не достаточно, чтобы успокоиться. Но ничего худого он не делает, всего-навсего действует согласно своим суевериям и предсказаниям, про которые я вам сейчас разъясню.
И тут я излагаю ему факты насчет гадалки и что перст подозрения указывает на него, как на посланца судьбы, чтобы вручить Тобину удачу.
— Теперь понятно вам, — заключаю я, — какая моя доля во всей этой истории? Я друг моего друга Тобина, как я это разумею. Оно не трудно быть другом счастливчика, оно выгодно. И другом бедняка быть не трудно — вас тогда до небес превознесут, еще пропечатают портрет, как вы стоите подле его дома — одной рукой держите за руку сиротку, а в другой у вас совок с углем (- отсутствие угля на растопку печи – маркер бедности того времени. – germiones_muzh.). Но многое приходится вытерпеть тому, кто дружит с круглым дураком. И вот это-то мне и досталось, — говорю я, — потому, как по моим понятиям, иной судьбы на ладошке не прочтешь, кроме той, какую отпечатала тебе рукоятка кирки. И хоть, может, нос у вас такой крючковатый, какого не сыщешь во всем Нью-Йорке, я что-то не думаю, чтобы всем гадалкам и предсказателям вместе удалось выдоить из вас хоть каплю удачи. Но линии на руке у Дэнни и вправду на вас указывают, и я буду помогать ему вытягивать из вас удачу, пока он не уверится, что ничего из вас не выжмешь.
Тут долговязый начал вдруг смеяться. Привалился к углу дома и знай хохочет. Потом хлопает нас по спине, меня и Тобина, и берет нас обоих под руки.
— Мой, мой промах, — говорит он. — Но смел ли я рассчитывать, что на меня вдруг свалится такое замечательное и чудесное? Я чуть не прозевал, чуть не дал маху. Вот тут рядом есть кафе, — говорит он, — уютно и как раз подходит для того, чтобы поразвлечься чудачествами. Пойдемте туда, разопьем по стаканчику, пока будем обсуждать отсутствие и наличие безусловного.
Так за разговорами он привел нас, меня и Тобина, в заднюю комнату салуна, заказал выпивку и выложил деньги на стол. Он смотрит на меня и на Тобина как на родных братьев и угощает нас сигарами.
— Надо вам сказать, — говорит этот посланец судьбы, — что моя профессия называется литературой. Я брожу по ночам, выслеживаю чудачества в людях и истину в небесах. Когда вы подошли ко мне, я наблюдал связь надземной дороги с главным ночным светилом. Быстрое передвижение надземки — это поэзия и искусство. А луна — скучное, безжизненное тело, крутится бессмысленно. Но это мое личное мнение, потому что в литературе все не так, все шиворот-навыворот. Я надеюсь написать книгу, в которой хочу раскрыть то странное, что я подметил в жизни.
— Вы вставите меня в свою книгу, — говорит Тобин с отвращением. — Вставите вы меня в свою книгу?
— Нет, — говорит литературный тип, — обложка не выдержит. Пока еще нет, рано. Пока могу только сам насладиться, ибо еще не подоспело время отменить ограничения печати. Вы будете выглядеть неправдоподобно фантастично. Я один, наедине с самим собой, должен выпить эту чашу наслаждения. Спасибо вам ребята, от души вам благодарен.
— От разговора вашего, — говорит Тобин, шумно дыша сквозь усы, и стукает кулаком по столу, — от разговора вашего того и гляди терпение мое лопнет. Мне была обещана удача через ваш крючковатый нос, но от него пользы, я вижу, как от козла молока. Вы с вашей трепотней о книгах словно ветер, который в щель дует. Я бы подумал, что ладонь моей руки наврала, если бы все остальное не вышло по гадалке — и негритос, и блондинка, и...
— Ну-ну, — говорит этот крючконосый верзила. — Неужели физиогномика способна ввести вас в заблуждение? Мой нос сделает все, что только в его возможностях. Давайте еще раз наполним стаканы, чудачества хорошо держать во влажном состоянии, в сухой моральной атмосфере они могут подвергнуться порче.
На мой взгляд, тип этот поступает по-хорошему — за все платит и весело это делает, с охотой — ведь наши-то капиталы, мои и Тобина, улетучились по пророчеству. Но Тобин, разобиженный, пьет молчком, и глаза у него наливаются кровью.
Вскорости мы вышли, было уже одиннадцать часов. Постояли малость на тротуаре. А потом крючконосый говорит, что ему пора домой. И приглашает меня и Тобина к себе. Через пару кварталов мы доходим до боковой улицы, на которой стоят кирпичные дома — у каждого высокое крыльцо и железная решетка. Долговязый подходит к одному такому дому, глядит на окна верхнего этажа, видит, что они темные.
— Вот мое скромное обиталище, — говорит он. — И по некоторым приметам я заключаю, что жена моя уже легла спать. Мне хочется, чтобы вы зашли вниз на кухню и немного подкрепились. Найдется и отличная холодная курица, и сыр, и пара бутылок пива. Я в долгу перед вами за доставленное удовольствие.
И аппетиты у нас с Тобином, и настроение подходили к такому плану, хотя для Дэнни это был удар: тяжко было ему думать, что несколько стаканов выпивки и холодный ужин означают удачу и счастье, обещанное ладонью его руки.
— Спускайтесь к черному ходу, — говорит крючконосый, - а я войду здесь и впущу вас. Я попрошу нашу новую прислугу сварить вам кофе — для девушки, которая всего три месяца как прибыла в Нью-Йорк, Кэти Махорнер отлично готовит кофе. Заходите, — говорит он, — я сейчас пришлю ее к вам.

японское предание

РАССКАЗ О ТОМ, КАК БЫЛА СЪЕДЕНА ГОРНАЯ ВЕДЬМА
случилось это давным-давно. В одном горном храме жили настоятель и мальчик-послушник Кондзо. Как-то раз Кондзо отправился в горы собирать каштаны. Чем дальше он шел, тем крупнее становились каштаны. Мальчик, сам не свой от радости, все собирал и собирал каштаны, как вдруг заметил, что забрел в такую глухомань, где ни разу прежде и не бывал.
И тут он услышал, как в зарослях кто-то зашевелился, и оттуда вышла старуха. Подойдя к мальчику, старуха улыбнулась и сказала:
— Мальчик, я младшая сестра матери мужа старшей сестры твоего отца. Сегодня вечером я наварю много сладких каштанов, обязательно приходи на угощение.
Мальчик очень удивился, и так и сяк прикинул, кем же приходится ему старуха, но запутался, так ничего и не поняв. Как бы ни было, она ему вроде бабушки, ну а если так, почему бы и не принять приглашение. Так они и договорились. Старуха опять улыбнулась, да и пошла прочь.
Кондзо обрадовался и, сломя голову, скорее побежал в храм. Вернулся и рассказал обо всем настоятелю.
— Все это выдумки. Это наверняка была горная ведьма, так что идти тебе нельзя. Не ходи.
— Но ведь бабушка приветливо мне улыбалась и все уговаривала, приходи да приходи, говорила. Обещала наварить много сладких каштанов. А если она и вправду горная ведьма, я от нее убегу. Позвольте мне пойти, — попросил мальчик.
— Ну ладно, если уж так хочешь идти, иди. Я дам тебе амулеты «о-мамори», попадешь в беду, они тебя выручат, — сказал настоятель и, достав из ящика три амулета, протянул их мальчику.
— Тогда, настоятель, я пойду, — сказал мальчик и с радостью направился в горы.
— Бабушка, бабушка, это я — Кондзо, пришел поесть каштанов, откройте дверь, — с этими словами он постучался в дом.
— А, пришел. Хорошо, что пришел. Проходи, проходи, — старуха обрадовалась и проводила мальчика в дом.
— Наварила я тебе огромную кастрюлю сладких каштанов. Ешь, сколько душе угодно.
Мальчик сел перед кастрюлей, ел, ел, да так наелся, что живот вот-вот лопнет. И спать ему захотелось, глаза сами собой закрываются.
— Ну что, понравилось? А теперь и поспать не мешает, — сказала старуха и уложила мальчика спать в соседней комнате. Кондзо лег и тотчас же заснул глубоким сном.
Посреди ночи по крыше застучали капли дождя. Мальчик проснулся, оглянулся по сторонам и подумал: «Неужто я и впрямь заснул в доме у горной ведьмы?» — и тут стук падающих капель превратился в слова:
Кондзо, беги через оконце, кап-кап,
Кондзо, беги через оконце, кап-кап.

Кондзо испугался, сон как рукой сняло, заглянул он к старухе, а она, приговаривая:
Обманула Кондзо-дурачка, спит-поспит, ха-ха-ха.
Обманула Кондзо-дурачка, спит-поспит, ха-ха-ха,

откинула назад волосы, открыла красный рот и принялась чернить зубы. И вдруг глаза ее заблестели, как огонь, рот раскрылся до ушей, и превратилась она в страшную горную ведьму.
Кондзо задрожал мелкой дрожью и думает, как бы ему немедленно сбежать.
— Бабушка, мне по-маленькому захотелось, — сказал он и хотел выбежать наружу.
— Что, Кондзо! Обмануть меня вздумал. Сбежать хочешь, — ведьма тотчас же вскочила на ноги и привязала его поясом — «оби».
— Вот теперь иди, — и подтолкнула его в спину.
Кондзо, волоча за собой пояс, вошел в уборную, а там быстро снял пояс и привязал его к столбу. Вслед за тем он вытащил амулет, полученный от настоятеля, и прикрепил его к тому же столбу со словами:
— Амулет, амулет, стань мною, — а сам тем временем быстро побежал прочь.
Ведьма опять было принялась чернить зубы, но, почувствовав неладное, спрашивает: — Кондзо, вышел уже?
Сколько раз повторяла она свой вопрос, столько раз слышала ответ. Наконец ведьма, рассвирепев, закричала:
— Обмануть меня вздумал? А ну выходи! — и что было сил рванула пояс, выдернула столб и поняла, что человеческим голосом отвечает ей амулет. Ведьма подскочила на месте и с криком выбежала на улицу. Смотрит, а Кондзо уже так далеко, что кажется не больше бобового зернышка. Горная ведьма с криком:
— Кондзо, стой! — понеслась, словно ветер, протягивая к Кондзо руки. А Кондзо бежит изо всех сил. Вытащил он второй амулет и бросил себе за спину со словами:
— Амулет, амулет, стань здесь широкой рекой.
И прямо на глазах появилась широкая река, несущая бурные воды.
— Что это за река? — закричала ведьма, но, не медля, прыгнула в воду и поплыла. А тем временем Кондзо, не помня себя, бежал дальше. Ведьма перебралась на другой берег и со страшным криком: «Кондзо, стой!» бросилась ему вдогонку. Кондзо бросил третий амулет и закричал:
— Амулет, амулет, стань здесь огромной горой.
И тут же за спиной Кондзо выросла огромная песчаная гора.
— Что это за гора? — закричала ведьма и стала забираться на нее, однако песок под ногами ползет вниз, поднимется ведьма вверх на два шага и тут же сползет, никак вперед не продвинуться. Ведьма, скрежеща зубами, все-таки перебралась через гору и снова бежит за Кондзо.
— Настоятель, настоятель, откройте дверь! За мной по пятам гонится горная ведьма! — с плачем стучит Кондзо в дверь.
Спрятал мальчика сэнсей под своим длинным одеянием. Едва успел заложить засов, горная ведьма клолтит в ворота, как тараном.
— Где Кондзо?
— Еще не возвращался.
— А не обманываешь ли ты меня, настоятель?
Ведьма ворвалась в храм и стала рыскать по углам. Настоятель уселся подле очага и сказал:
— Подожди его здесь. А пока съешь рисовую лепешку-моти, — и с этими словами начал жарить лепешки.
— Так и быть, лакомство твое я съем, — сказала ведьма, почувствовав, что голод совсем одолел ее, села возле жаровни и начала есть.
Настоятель не спеша жарит моти и, между делом, спрашивает:
— Ведьма, а не покажешь ли мне, как ты умеешь превращаться?
— Покажу. А во что мне превратиться?
— Для начала во что-нибудь огромное. Можешь превратиться в большущее чудовище?
— На, смотри, я превращаюсь.
И распевая: «Ввысь, ввысь, ввысь, ввысь», — стала прямо на глазах расти, пока не уткнулась головой в потолок, и тогда согнулась в три погибели, широко раскрыла красный рот, вот-вот проглотит настоятеля.
— Ну, — говорит он ей, — нехитрая штука. А вот в натто превратиться наверняка не сможешь.
— Натто?
— Да, ведь не сможешь превратиться в маленькое бобовое зернышко?
— Запросто смогу превратиться.
И распевая: «Вниз, вниз, вниз, вниз», — стала уменьшаться прямо на глазах и в конце концов превратилась в бобовое зернышко.
— До чего же удивительное превращение, — сказал настоятель, завернул бобовое зернышко в лепешку, облизнулся и съел его.
Приятного аппетита.

новые тайные руны (кроме трех ужеизвестных)

…«руна Марионетки, – прочитала я, – требует большой сосредоточенности. Оплетите заклинанием свою жертву, чтобы управлять ею по своему желанию. Труп будет выполнять последнюю команду до тех пор, пока заклинание не рассеется или его хозяин не погибнет. Тем временем он, вернувшись к подобию жизни, будет двигаться и действовать независимо от других сил. Обладая достаточной мощью, можно поднять сотни и даже тысячи мертвецов».
Я посмотрела на символ. Если включить воображение, он напоминал марионетку, которую дергают за ниточки, с какой-то темной каплей на фоне. Должно быть, именно это заклинание Аена применила на кладбище. Но как? Разве Микки не говорила, что я не могу управлять мертвыми без их согласия? Эта книга нарушала все правила, которые я всегда считала неприкосновенными.
На следующей странице была нарисована руна в виде двух переплетенных сердец. Здесь говорилось, что с помощью руны Разделенного сердца можно поддержать гаснущее сердце вторым более здоровым, тем самым отсрочив смерть человека до оказания ему медицинской помощи. Ею даже можно было в какой-то степени управлять чужим сознанием. Но если руна Принуждения использовала силу, то Разделенное сердце было основано на доверии и давало гораздо лучшие результаты. А еще это, похоже, единственное в книге заклинание, которое могло применяться в равной степени как ашами, так и Искателями смерти.
Только Безликие, учитывая взаимное недоверие к ним, не особо жаловали эту руну. Когда несколько лет назад во время дараши оюн на нас напал ази, аши и Искатели смерти противостояли его атаке, объединив свои руны. А когда я сражалась с Аеной в Доме Валерианы, Микаэла, Полер и Альтисия придавали мне сил подобно тому, как я черпала силы у ази. Однако разделить с кем-то свое сердце – заклинание гораздо более личное.
Я перевернула страницу. Руна Иллюзии представляла собой череду завитков и петель. Она не столько внедряла какой-то образ в сознание другого человека, как большинство рун, сколько создавала иллюзию вокруг цели и изменяла ее – получался обман зрения, а не разума. Если применить эту руну правильно, то с помощью нее можно было спрятать здания, людей и даже мысли.
Еще одна руна относилась к одновременному управлению множеством живых разумов. «Руна Господства – это вечная борьба, противостояние одной силы воли многим другим. Используйте ее на свой страх и риск». Мне казалось, что каждую руну из этой книги следовало использовать на свой страх и риск.
Следующая руна походила на переплетенные лозы или, возможно, на клубок змей. «Руна Подавления нацелена на камень-поисковик вашего врага. Направляйте сплетенный поток прямо в его центр, чтобы уничтожить источник».
На следующей странице больше рун не было, только рисунок серебристого кулона-сердце.
«Тому, кто лишился стеклянного сердца и ищет путь Парящего Клинка: возьмите то, что в давние времена произошло от Пяти Великих Геров, и поместите в серебристое сердце, дабы оно засверкало вновь».
На последней странице я нашла рисунок еще одного сердца – на этот раз темного, по сравнению с ярким предыдущим.
«Тому, кто ищет путь Изогнутого Ножа: возьмите черное сердце, где спрятана кровь любимого, и безоары семи дэвов. Сварите каждый камень по отдельности и выпейте пузырек получившейся жидости. Нарисуйте в воздухе руну Принуждения, перед вами предстанет сердце. Поместите его в свой стеклянный кулон.
Процедура не из приятных.
С каждым последующим дэвом темной гнили станет больше. Жертва велика, но награда бесценна. Единство семи в сердце тьмы и единство пяти в сердце света есть ключ. Объединив их во время Первой Жатвы, вы получите сердце сумрака и возвыситесь, как когда-то Великий Правитель, чтобы править по своему усмотрению»
...Это была самая сложная руна из всех, что я видела, – клубок из пересекающихся и загибающихся в разные стороны линий, напоминавших разросшийся колючий куст или попавшую в паучью сеть кляксу.
Если остальные руны были расписаны мелким курсивом, то описание этой было изложено на всю страницу большими печатными буквами, будто сам автор подчеркивал всю важность этого заклинания.
Она называлась руной Воскрешения и могла с полной уверенностью вернуть к жизни любого…

РИН ЧУПЕКО (филиппинка китайского происхожденья). «КУЗНЕЦ ДУШ»

ЛИ БО (701 - 763. "китайский Пушкин" эпохи Тан: фехтовальщик, мистик, гуляка, придворный, странник)

ВОДОПАД В ГОРАХ ЛУШАНЬ

Вот сумерки. Внизу, под мной —
Мазок заката.
И горы синею стеной
В крупинках злата.
Скала желает отдохнуть —
В туман рядится.
И водопад, как Млечный Путь.
И в небе птица.

ПАВЕЛ КОГАН (1918 - 1942. угловатый поэт, мечтатель, хиромант; возможно, провокатор. убит в бою)

Поймай это слово,
Сожми, сгусти.
Пусти по ветру как дым.
Поймай и, как бабочку отпусти
Свет одинокой звезды.
На маленький миг
Ладони твои
Чужое тепло возьмут.
Счастье всегда достается двоим
И никогда одному.

1937

ОСТРОВ КАПИТАНОВ (СССР, 1970-е). - IV серия

Глава VI
ПОЯВЛЕНИЕ ОДНОГЛАЗОЙ ГАДАЛКИ
И ГЛАВНОЕ:
"МЕЧТА" ОТПРАВЛЯЕТСЯ В ПЛАВАНИЕ
- Томми, мой мальчик! - с волнением воскликнул капитан Тин Тиныч и бросился к юноше.
- Пираты захватили мой корабль, - с трудом проговорил Томми. - Мы сражались, как могли. Но они напали на нас в темноте, застали врасплох...
- Молодцы пираты! Все надо делать как следует! - азартно воскликнул капитан Какследует. Но тут же спохватился, короткими пальцами смущенно почесал в затылке, с некоторым замешательством пробормотал: - Простите, друзья... Я, кажется, сказал что-то не то. А? Да я не имел в виду ничего плохого. Поверьте, я...
Но никто из капитанов даже не посмотрел в его сторону, и он надолго умолк, виновато опустив голову.
- Мой чудесный корабль из пальмового дерева. Я в первый раз вышел на нем в море... - Губы Томми совсем по-детски дрогнули, круглые карие глаза наполнились слезами.
Капитан Тин Тиныч разжал словно судорогой сведенные холодные пальцы Томми, обнял за плечи, чувствуя, что юноша весь дрожит, усадил его поближе к жарко пылавшему камельку.
- Все за мной! На каравеллу! В погоню за пиратами! - дребезжащим голосом крикнул капитан Христофор Колумб. Приподнялся на дрожащих старческих ногах и тут же снова упал на стул.
- Теперь пираты будут хозяйничать в наших водах. Особенно по ночам, в темноте, - озабоченно сказал капитан Тин Тиныч. - Пираты... Новость не из приятных... Ну, Томми, Томми, да не вешай ты носа! Ведь ты среди друзей!
- Чем меньше, тем больше, и никаких переживаний!.. - негромко пробормотала красотка Джина, поворачивая над раскаленными углями подрумянившегося гуся.
Она частенько произносила эти загадочные, непонятные слова, такая уж у нее была привычка.
Черная Кошка сидела неподвижно и только переводила глаза с капитанов на хозяйку таверны. Глаза ее быстро двигались, как два сверкающих золотистых маятника: туда - обратно, туда - обратно.
"Кажется, я взвесила все и сделала верный выбор, - подумала Кошка. - Трезво рассчитала все возможности. Конечно, предвидеть все заранее никому не дано... Но, полагаю, я не ошиблась. А капитаны-то приуныли... Мур-мяу!"
Капитаны подавленно молчали. Капитан Тин Тиныч набил табаком трубку, но так и забыл ее раскурить.
Пираты!.. Откуда они взялись на Черном острове?
Неужели кто-нибудь из ребят, начитавшись книг о морских разбойниках, так, в шутку или из недоброго озорства укрепил на мачте своего корабля черный флаг с черепом и скрещенными костями? Нет, не может этого быть!
Но так или иначе, теперь пираты были реальностью, жестокой реальностью.
Им ничего не стоило, засев на скалах Черного острова, сделать его неприступным. А теплое течение, огибая с юга остров Капитанов, как раз несло все корабли прямо к Черному острову. Сбиться с курса было очень легко. Особенно безлунной ночью, в темноте.
В окно таверны с трудом протиснулась Ласточка по имени Два Пятнышка. Ее прозвали так потому, что за ней, никогда не отставая, летели по воздуху два черных круглых пятнышка, похожих на кляксы. Одно поменьше, другое побольше.
Прошло уже немало времени с тех пор, как Ласточка доставила на "Мечту" заветную карту океана Сказки.
Ласточке пришелся по душе остров Капитанов. Ей нравились и высокие шуршащие пальмы, и прозрачные волны сказочного океана. А главное, она подружилась с отважными и благородными капитанами.
Однажды Ласточка прилетела на остров Капитанов, держа в клюве старинный пожелтевший рисунок.
- Я надеюсь... мне кажется, вам понравится, - радостно прощебетала она.
На листе бумаги был изображен двухмачтовый бриг с туго надутыми ветром парусами. Над ним упруго изогнулась разноцветная радуга.
- О-ля-ля! Отличный корабль! - воскликнул капитан Жан.
- Корабль нарисован как следует. Ничего не скажешь, - одобрительно кивнул головой капитан Какследует.
- Одно досадно: ведь он только нарисован, - с сожалением заметил капитан Тин Тиныч. - Такой корабль украсил бы нашу флотилию. Кстати, где ты его раздобыла, милая Ласточка?
- Вы знаете, совершенно случайно, - ответила Ласточка. - Довольно забавная история. Вы послушайте.
Ласточка рассказала, что она, навестив волшебника Алешу, решила на обратном пути залететь ненадолго в городской парк, поболтать со знакомыми птицами. Но все птицы разлетелись кто куда по своим делам, и только по пустой аллее со свистом носился Буйный Ветер, давний приятель Ласточки.
Буйный Ветер был очень занят. Он играл с пожелтевшим листом бумаги, на котором был нарисован старинный корабль. Ветер то волочил рисунок по земле, то поднимал вверх и кружил в воздухе вместе со столбом пыли.
- Где это ты раздобыл такой рисунок? - поинтересовалась Ласточка.
- Да так, залетел в чье-то открытое окно, - небрежно просвистел Ветер. - Смотрю, мой знакомый Сквознячок забавляется с какой-то старой книгой. Листает страницы, а они еле-еле держатся, того гляди, разлетятся по всей комнате. Ну, мне понравилась одна картинка, я поднатужился, налетел, вырвал ее из книги и унес в открытое окно. Но она уже надоела мне. Она слишком тяжелая, я даже запыхался. Нет, мне нравится все легкое, невесомое, то, что любит летать и кружиться в воздухе.
- Если так, то давай поменяемся, - предложила Ласточка. - Отдай мне этот рисунок. А взамен я подарю тебе три своих перышка. Вот увидишь, ничто так чудесно не кружится в воздухе, как ласточкины перышки.
Буйный Ветер подумал немного и согласился.
Он завертел, закружил три легких перышка и, засвистев от восторга, понес их куда-то высоко-высоко, наверное для того, чтобы похвастаться перед облаками своей новой игрушкой.
А Ласточка отнесла нарисованный корабль на остров Капитанов.
Капитаны прибили рисунок гвоздями к прокопченной стене таверны.
И странное дело. То ли виной тому сырые зимние ночи и дым из очага, то ли еще что, но нарисованный корабль со временем стал меняться. Померкла, погасла многоцветная радуга. Обветшали паруса, словно от безделья, лениво повисли на реях. Перепутались, истлели канаты. Сквозь прохудившиеся борта проступили ребра шпангоутов.
- Мне кажется, он тоскует здесь на стене. Ведь он так и не стал настоящим кораблем, - с грустью сказал как-то капитан Тин Тиныч. - Невеселое это дело - вечно плыть в Никуда...
Капитаны, как всегда, обрадовались Ласточке Два Пятнышка.
Легкая, подвижная Ласточка в тесной таверне казалась большой и неуклюжей. Тяжело, по-утиному переваливаясь, она подошла к капитану Тин Тинычу.
- Тьфу, нарисованная... - надменно фыркнула в усы Черная Кошка. С безразличным и равнодушным видом отвернулась.
"Интересно, какая она на вкус, эта нарисованная? - на самом деле в этот миг подумала Черная Кошка. - А вдруг еще вкуснее, чем настоящая? Ах, эти крылышки, эта нарисованная шейка!.."
Но, конечно, глядя на Кошку, никто бы не догадался, о чем она думает.
Два Пятнышка быстро повернула голову в черной блестящей шапочке, оглядела капитанов.
- В курсе, в курсе. Все знаю, - быстро проговорила Два Пятнышка.
В тесной таверне ей было слишком жарко и душно. Она любила полет, ветер, словно разрезанный надвое ее крылом, безбрежные просторы голубого океана.
- Это уж всем известно, - продолжала Ласточка, - даже селедки, которые, как мы надеялись, уже разучились говорить, трещат об этом. Правда, они почему-то во всем обвиняют Морского Конька, который тут совершенно ни при чем. Но к делу. Пираты есть пираты. И они доставят вам еще немало хлопот. Советую прислушаться к моему мнению... Конечно, вы можете считать, что если я нарисованная, то мое мнение тоже нарисованное. А нарисованное мнение нарисованной Ласточки, может быть, по-вашему, немного стоит. В таком случае я сейчас же...
- Что ты, милая Два Пятнышка, мы вовсе так не думаем, - мягко сказал капитан Тин Тиныч.
Два Пятнышка пристально посмотрела на него, серьезно кивнула головой в черной атласной шапочке.
- Тогда вот что, - уже спокойнее продолжала она. - В большом городе на большой настоящей реке живет добрый и мудрый человек. Волшебник Алеша зовут его. Если бы не он... но это неважно. Это не относится к делу. Важно другое. Он знает остров Капитанов, как будто много раз бывал здесь. Вы должны посоветоваться с ним. Я уверена, он вам поможет.
- А что? Неплохая мысль... - задумчиво проговорил капитан Тин Тиныч. - К тому же, друзья мои, у меня есть карта. Отличная карта... Но...
- Что "но"? - хриплым голосом воскликнул капитан Какследует. Он вскочил на ноги, резко отшвырнул дубовый стул. - Все надо делать как следует! И если у вас сердце моряка, а паруса не из...
Капитан Тин Тиныч молча посмотрел на него, нахмурив брови. А капитан Жан, вытянув губы трубочкой и насвистывая что-то легкое и кружевное, незаметно, но резко толкнул его в бок локтем.
Капитан Какследует, побагровев и трубно сопя от обиды, снова грузно плюхнулся на стул, проворчав сквозь зубы:
- Нянчатся тут с некоторыми...
- Вы понимаете, что я имел в виду, - продолжал капитан Тин Тиныч. - Да. Нарисованную Черту. Черту, которая окружает наш океан Сказки.
- Ах, тут уж ничего не поделаешь! - с улыбкой подхватила красотка Джина. Она тряхнула головой, и в каждом иссиня-черном локоне вспыхнул короткий отблеск свечей, так что ее волосы, искрясь и мерцая, на миг из черных сделались золотыми. - Ничего уж тут не поделаешь, Нарисованную Черту никому не дано переплыть!
Это была печальная истина. Океан Сказки со всех сторон был окружен широкой Нарисованной Чертой, и немало кораблей потерпели крушение, налетев на нее беззвездной ночью или в тумане.
Самое удивительное, что все сделанные ребятами корабли, со всех концов света держащие курс на остров Капитанов, переплывали ее, даже не заметив, даже не почувствовав легчайшего толчка. Но обратно... Нет, Нарисованная Черта была опасней любой подводной скалы, любого рифа.
- Я как-то не подумала... - Ласточка Два Пятнышка с виноватым видом почесала лапкой короткий клюв. - Я так легко ее перелетаю...
- Думать! Извините, но для этого желательно иметь на плечах нечто не нарисованное... - не утерпев, ехидно мурлыкнула Черная Кошка.
Вдруг капитан Жан громко хлопнул себя по лбу, словно убил назойливого комара.
- Я знаю, что надо делать! - воскликнул он. - Резинка! Ну, ластик! Ластик, который мой маленький Жан предусмотрительно погрузил в трюм "Альбатроса". Вот теперь-то он наконец пригодится!
- Постойте, постойте... - Капитан Тин Тиныч даже привстал с места. - Забавно! А что, если действительно попробовать стереть им Нарисованную Черту? И сквозь образовавшийся пролив выбраться в тот, другой, настоящий океан?
- В районе острова Пряток Нарисованная Черта не такая ровная и немного поуже, - обрадованно подхватила Два Пятнышка. - Я давно это приметила. Я полечу с вами и...
- Отлично, - кивнул капитан Тин Тиныч. - Спасибо тебе, милая Два Пятнышка. В таком случае на рассвете мы поднимем паруса.
- О-ля-ля! - весело воскликнул капитан Жан и подкинул кверху свою синюю морскую шапочку. - Счастливого плавания, дружище! Уверен, ластик моего Жана вас не подведет.
Все подняли бокалы. Даже рыжий капитан Нильс. Хотя, по правде говоря, скверно у него было сейчас на душе. Нет, он не завидовал капитану Тин Тинычу. Он слишком любил его. Но с какой бы радостью он сегодня же, сейчас же направился навстречу любым приключениям и опасностям!
Ах, маленький Нильс, неусидчивый и беспечный мальчишка, что ты натворил, поленившись сделать "Веселому Троллю" надежные паруса!..
Хозяйка трактира между тем, продолжая все так же ласково улыбаться, наклонилась к Черной Кошке и что-то шепнула ей на ухо.
- О чем разговор! - благодушно промурлыкала Черная Кошка.
Хотя на самом деле в этот миг она с досадой подумала: "Все, все могут сидеть здесь в тепле, у камелька, сколько им вздумается. Одна я должна идти куда-то в холод, сырость, туман... Впрочем, раз уж я окончательно решила..."
Черная Кошка с обидой поглядела на весело растрещавшиеся поленья в очаге. На минуту задержалась на пороге, поежилась от вечерней сырости и исчезла в темноте.
В окно влетела летучая мышь по прозвищу Непрошеная Гостья, единственная летучая мышь, жившая на острове Капитанов.
Обычно она ютилась в развалинах старой башни на Одинокой скале. Зацепившись лапками за полусгнившие балки, висела вниз головой, вздыхала от одиноких тоскливых мыслей.
Непрошеная Гостья что-то невнятно пропищала, словно хотела предупредить о чем-то капитанов, и вырвалась в окно.
В дверь скользнула Черная Кошка, брезгливо передернула гладкой шкуркой, отряхивая мелкие белые, будто молоко, капли тумана. Прыгнула на высокий табурет.
Поймав взгляд хозяйки, кивнула головой: мол, все в порядке. Потом как ни в чем не бывало принялась старательно лизать заднюю лапу.
В дверь бочком протиснулась тощая, согнутая крючком нищенка-оборвашка. В руке - веером колода карт. Видно, добывает себе кусок хлеба гаданием. Один глаз завязан черной повязкой. В ухе круглая медная серьга размером с блюдечко.
Нищая гадалка робко протянула к огоньку большие красные ручищи, покрытые цыпками, жалостно замигала единственным глазом.
Она была до самого подбородка укутана в дырявый цветастый платок. К его бахроме прилипли обрывки водорослей, сухие клешни крабов. Из-под обтрепанной юбки с оборками торчали большие разношенные мужские башмаки.
- Дай погадаю, золотой, хорошенький, - басом сказала гадалка, придвигаясь к старому адмиралу Колумбу.
- Обогрейся, несчастная, да ступай своим путем, - проворчал старый адмирал. - Не верю я в эти ваши бесовские штучки, да, не верю. Помню, было это лет пятьсот назад. Одна такая, вроде тебя, нагадала моему Христофору Колумбу, что он ничего не откроет. А что, изволите видеть, вышло?
В таверну зашел погреться Добрый Прохожий.
- Сырая ночь, однако... - начал было он и вдруг замолчал, с удивлением глядя на одноглазую гадалку. - Странно, признаюсь, очень странно. Я обошел сегодня весь остров, и не один раз. Но вас я почему-то не видел. Впрочем, сегодня, можно сказать, ночь неожиданностей. Только что повстречал незнакомца. Скажу одно, весьма необычный субъект. Тощий, в ухе большущая серьга, за поясом два пистолета. И представьте - тоже одноглазый. Я шел как раз по дороге из гавани в город.
- А я шла как раз по дороге из города в гавань, - поспешно возразила гадалка. - Разными дорогами мы шли. Как же мы могли повстречаться?
Гадалка отвернулась, прикрыла лицо шалью.
- И все-таки я не совсем понимаю... Тут какая-то загадка, - задумчиво пробормотал Добрый Прохожий.
Он еще немного постоял, рассеянно глядя на легкие, летучие языки пламени в очаге, и вышел из таверны.
Гадалка потерла красные лапищи, как-то бочком, крадучись вдоль стены, подобралась к капитану Тин Тинычу.
- Дай погадаю по руке, золотой, хорошенький. Всю правду открою, - вкрадчиво проговорила она.
Но капитан Тин Тиныч решительно отстранил ее:
- Нет, уж избавьте меня от этого, голубушка.
Гадалка в ту же минуту подскочила к капитану Жану, цепко ухватила его за руку.
- Я и по твоей руке могу предсказать его судьбу! - Гадалка указала корявым пальцем в сторону капитана Тин Тиныча. Наклонилась над ладонью капитана Жана, жалобно заголосила: - Вижу, вижу, завтра утром твой дружок Тин Тиныч хочет отправиться в опасное плавание. Что, верно говорю? Не соврала? То-то же!
- Неужели на моей руке написана его судьба? - искренне изумился капитан Жан.
- Да еще какая несчастливая судьба! - подхватила гадалка, жадно поглядывая на капитана Тин Тиныча. - Клянусь преисподней, вот эта линия на твоей руке предсказывает, что с твоим дружком случится большое несчастье. Тысяча дьяволов! На него упадет бом-брам-стеньга и прихлопнет его как муху!
- Какой ужас, мадам, - бледнея, проговорил капитан Жан. - Неужели как муху! Нельзя ли как-нибудь изменить линии моей руки? Я согласен... ради Друга...
- Бросьте, Жан, дорогой! - усмехнулся капитан Тин Тиныч. - Это же просто смешно, наконец.
- Дальше еще хуже, - запричитала гадалка, раскачивая огромной серьгой. - Черт подери, вот эта линия показывает, что будет буря и его корабль развалится на три половинки!
- Капитан Тин Тиныч, прошу вас, умоляю, откажитесь от этого плавания! - взмолился капитан Жан.
Не будем скрывать, капитан Жан был поистине бесстрашный человек, отличный товарищ, но у кого нет слабостей: верил во все приметы, гадания и, как малый ребенок, боялся страшных снов.
Капитан Тин Тиныч, не обращая внимания на стоны и завывания гадалки, начал прощаться с друзьями. Крепко тряхнул руку рыжему капитану Нильсу. Осторожно, еле-еле пожал руку старому адмиралу Колумбу, словно его рука была из тончайшего стекла и могла рассыпаться от малейшего прикосновения.
- До свидания, друзья мои. Чуть рассветет, мы будем уже в открытом море.
Капитан Тин Тиныч обнял Томми. Через его кудрявую голову обменялся понимающим взглядом с капитанами.
Никто не обратил внимания, что хозяйка таверны наклонилась к Черной Кошке и что-то быстро прошептала ей на ухо.
Капитан Тин Тиныч направился к двери.
Но не успел он сделать и трех шагов, как Кошка соскользнула с табурета и, мягко перебирая бархатными лапами, словно черная тень, перебежала ему дорогу.
- Между прочим, приношу несчастье! Мурмяу! - добродушно промурлыкала Кошка.
Бледный, как бумага, капитан Жан ухватил Тин Тиныча за плечо.
- Она перебежала вам дорогу! - дрожащим голосом еле выговорил он. - Умоляю, послушайтесь меня, не выходите в море. Мой дед, опытнейший был моряк... пренебрег кошкой... Вот так же дорогу ему перебежала. Отплыл полмили от берега и... ко дну.
Капитан Тин Тиныч, усмехнувшись, наклонился, погладил Черную Кошку. Хотел было пальцем почесать у нее за ухом.
- Уберите ваши лапы, - мрачно буркнула Кошка.
С оскорбленным видом вскочила на табурет, повернулась спиной к капитану Тин Тинычу.
- Капитан, - негромко окликнула его красотка Джина, - может, возьмете меня с собой? Ну хотя бы коком. Что-то потянуло в море. Знаете, хочется, чтобы щи-борщи поплескались в кастрюлях. Да разрешите уж и Кошечку с собой прихватить.
Черная Кошка моментально слетела с табуретки, замурлыкала с металлическим треском, принялась, подобострастно заглядывая в глаза, тереться о ноги капитана Тин Тиныча.
- Ну что ж, не возражаю, - кивнул головой капитан Тин Тиныч.
- Девять футов воды под киль! - дребезжащим голосом выкрикнул старый адмирал Христофор Колумб и залпом осушил до дна серебряный кубок. Тяжело опустил его на стол.
Хозяйка торопливо увязывала пожитки в узел, заодно давая последние указания одноногому слуге.
Кошка, прощаясь с таверной, нюхала углы и ножки стульев.
Хозяйка толкнула в спину кулаком одноглазую гадалку, которая стояла, мрачно потупившись, и грызла грязные ногти.
- Вон отсюда, коль не сумела нагадать, как было ведено, - сверкнула глазами хозяйка.
Но, поймав недоумевающий взгляд капитана Тин Тиныча, спохватилась, с улыбкой проговорила:
- Ох уж эти нищенки-побирушки! Глаз да глаз за ними нужен. Сейчас еще серебряные ложки пересчитаю. А ну-ка, выверни карманы, красавица.
- Иди, иди отсюда, тетушка, - махнул рукой капитан Какследует. - Не до тебя сейчас.
Гадалка, уныло сгорбившись, пошла к двери. Не заметила, что ее цветастая шаль зацепилась потрепанной бахромой за угол стола. Шаль сползла с плеч.
- Ах! - разом вскрикнули все капитаны.
На гадалке оказалась мужская рубашка, распахнутая на волосатой груди. Из-под широкого алого пояса торчала пара тяжелых пистолетов.
- Каррамба, вот так тетушка! - срывающимся голосом воскликнул адмирал Колумб.
Увидев, что его тайна раскрыта, пират выпрямился, пронзительно свистнул, в мгновение ока выхватил из-за пояса оба пистолета. Прицелился в фонарь. Грянул выстрел. Фонарь погас. Вторая пуля лихо сбила пламя свечи. Таверна погрузилась в полный мрак.
Послышался острый звон выбитого стекла. Стук распахнувшейся рамы. Глухие проклятия.
Все смолкло. И тогда капитаны услышали голос моря. Удар волны, шипение пены и тишина. Удар волны и тишина.
Глаза постепенно привыкли к темноте. Проступил бархатно-синий квадрат неба в окне. Во мраке светились белые гребешки волн.
- Надо же! Пират. Вот уж никогда бы не поверила, - сказала хозяйка таверны, зажигая свечу. - И ведь живем не когда-нибудь, а, слава богу, в двадцатом веке. Ай-яй-яй!..

СОФЬЯ ПРОКОФЬЕВА

о зимней нечисти (и нежити)

в этом вопросе даж интересующийся народ стал потрясающе невежествен (я например, видал очкрасиво, вдохновеннопрям нарисованную картину на которой мужика всанях по заснеженной дороге преследовал - леший)... - Таквот. На зиму природа засыпает; застывают до весны остановив движенье соков по корням, стволу, веткам дерева; становятся хрустальными висюльками водопады, дремлют под ледяной бронёю реки. И лешие да водяные - вместе с ними. Лешие проваливаются спать подземлю; водяные на дно, под ил закопавшись... На сменуим приходят метели да стужи. А человеку нет отдыху, и разрабатывающие его демоны неспят. К демисезонным прибавляются зимние - хвори да немощи, лихорадки-трясовицы всякие. На святки освобождаются из мест заключенья проклятые души, активируются ведьмы с колдунами, выскальзывают из промерзших могил погреться горячей кровушкой упыри... Характер действий и хитрости многих изних необычны и нам неведомы (самый простой метод, любимый духами - превращение в животных, особенно в ваших горячолюбимых; потому да не удивят вас двоенья и троенья единственных ваших котэ или гавченят). Шуликуны да вырколаки в это время рыщут всюду, нападают на кажном шагу. И ежели вы откроете середь ночи дорогой свой холодильник - а оттуда бросится свиная образина дымя сразу 12 курительными трубками, или на паркете вдругвырастет сатанинский гриб с плотоядною ухмылкой подпотолок, либо родной коврик рванется коварно изподног метаморфируя в бородатую акулу на паучих лапках - нерастеряйтесь! С помощью Божьей и Николы-угодника смело выметайте метлой. Это всего-навсего бес.

(no subject)

каждый больной себя мнит самым больным, каждый бедняк - самым бедным. (Генрих Сузо, мистик)
- да. Мы любим себя пугать и жалеть.