Category: фантастика

Category was added automatically. Read all entries about "фантастика".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

шляпа Альбериха? "нижние пути"? (о сверхспособностях гномов)

нынче гномы известны нам восновном по произведениям Толкина. - Они там довольно колоритны, но особыми сверхвозможностями, практически, не обладают (развечто живут долго). Они обитают подземлёй, очень мастеровиты, и при этом жадные. Всё это - в пределах человеческих возможностей, темболее, что при всей подземной адаптированности освещение им нужно...
Но Толкин - писатель. А гномы - мифологические существа. И подлинные их характеристики нам должны быть ведомы из древних источников. Итак?
- Во-первых, название. Гном - термин книжный, средневековый; это слово латинское и значит "подземный" (ну и коннотирует с греческим понятием "знание"). У гномов - карликов германской мифологии было "родное" название: в древнейших сагах зовутся они цвергами или двергами. Позднее, в Средние века, когда ученые германских народов писали по латыне, пошел разнобой: и "нижние альвы (читай эльфы)", и кобольды, но чаще просто - карлики.
В самых недавних, записанных в XIX веке, сказках мы видим почти то же, что и у Толкина: гномы живут подземлей, собирают сокровища (только не сами делают, а больше крадут)... Но появляется еще одна способность: проникать всюду. В сказке "Румпельштильцхен" злобный карлик легко входит в темницу, где заперта героиня. И также легко исчезает...
В Средние века карлики были в числе антигероев (либо слуг героя) рыцарского эпоса. Гном Альберих в цикле "Ортнит" - служит главгерою Ортниту при помощи своей невидимости: он зрим только тому, у кого волшебное кольцо. И онже в цикле "Нибелунги" хранитель роковых сокровищ, уступающий в бою за них главгерою Зигфриду, который одолевает воинственного карлика при помощи... плаща-невидимки! Этот артефакт (Tarnkappe) позднее преобразуется в шляпу-невидимку (tarnkeppelin) - что, конечно, уже закос под шапку-невидимку древгреческих мифов. У кельтов, которые были учителями германцев, - тоже плащ невидимости...
Но плащ - не свехспособность, это вещь отчуждаемая: его можно снять, потерять, повредить. Идем глубже, к сагам.
В сагах Старшей Эдды, восходящих к первобытнообщинной древности германцев, мы читам о происхождении подземных карликов: первосущество гигант Имир служит "материалом" из которого оформляется мир; и карлики-цверги зарождаются как черви в Земле-теле имировом... Они и живут в толще земной. И выходя на поверхность, способны скрываться вглубь, и проходить там любые расстояния в каком угодно грунте. Это называется владение "нижними путями". (В одной из саг противник героя, человек дружащий с нечистой силой и практикующий магию, спасается от героя именно таким способом). Цверги в сагах именно создают сокровища; но и хранят их, неотдавая. Хитры и коварны, умеют превращаться. А самое интересное: они невыносят света и на солнце каменеют. Да-да! Древние карлики германской мифологии - существа хтонические, дети Ночи.

"современный" человек - это "человек без костей"

для самореализации он согласен на чтоугодно. Мой другдетства даж мне сказал недавно, что я завидую... - Ну, несовсем, несовсем:)
К нам в офис явился младой незнакомый (только 19 лет!) практикант. Мальчик готов сотрудничать с любым: с дьяволом, с инопланетянами, и с Путиным, и с Жаком Аттали. Ему без разницы. Приэтом позиционирует себя как жертву режыма, начиная с учительского в школе. - Агент всех влияний, реальная жертва и потенциальный палач: в том формате, который предложат

если вы чувствуете себя эльфом

- то, конечно, должныбыть скрыльями. (Невсилах помешать никому быть идиотом - махайте на меня, махайте!) Крылья у эльфов мотыльковые. Одежду из бабочек начал делать один британский художник после 1 Мировой: настоящие крыла ураний и ванесс на тонкой шелковой подкладке... Неслишком практично. Современная испанка Аласси в Барселоне предложит костюмы скрыльями из более простых материалов. Всамраз для локдаунов. - Летайте наздоровье:)

трубач на грифоне Максимилиана I - как символ маскарадной раздвоенности ренессансного государя

"идеальный" государь эпохи Возрождения известен нам преж всего по идеям Макьявелли: он наполовину бог, наполовину зверь... Тут уже - маскарад и двойничество. Давайте посмотрим и на другую попытку.
Император Максимилиан I (правил 1508 - 1519), автор одноименных доспехов и "династический комбинатор", меценат и пушечных дел мастер, гуманист и "отец" ландскнехтов разграбивших всю Европу - очзаботился о пропаганде имиджа своего правления. Выдающиеся философы, известнейшие художники и скульпторы (Дюрер, Кранах старший, Петер Фишер Старший, Альтдорфер) создавали и мультиплицировали для него гербы и импрезы, символы и гештальты власти - просвещенной и мощной, прекрасной и щедрой... Вот центральный образ богато декорированного "триумфа" императора Максимилиана:
Обнаженный мускулистый мущина верхом на фантастическом крылатом грифоне (спередиорёлсзадилев) дует в завитую как римская букцина трубу и открывает пышное разноцветное шествие. Он поименован "Преко - провозвестник торжеств". А каково ему на сам-то деле?
Трубач должен ехать по-античному, без седла. Голым это делать совсем неприятно: конский пот едкий. А не вспотеть лошадь, задекорированная под грифона, не может - на ней головная маска с клювом, гамаши с львиными лапами на задних ногах и поножи с орлиными когтями на передних. Языческая досюльная обнаженка всадника должна быть иезуитски прикрыта в "срамных местах" искусственными перьями такназываемого грифона... Вся конструкция настолько пафосная и вычурно-сложная, что выйди из строя во время шествия хоть один элемент, отвались крылышко - и самого жалкого конфуза не избежать!
- Таков "идеальный" государь Ренессанса: много красивых понтов и мало правды; непрактично костюмирован - хоть всегда готов переодеться из атласной тоги гуманиста в рифленые доспехи. - Чтоб вести ландскнехтов к геройской победе и трехдневному разграблению с попутными изнасилованиями, которые всегда ведь можно философски обосновать:)

как нейтрализовать оборотня

в Африке у чернокожих банту (и нетолько у них - банту заселили весь африканский континент южнее Сахары, их 400 народностей, и влияние их там глобально) широко известен способ предупредить возможность возвращения оборотня обратно в сброшенную им шкуру. - Для того нужно посыпать шкуру с изнанки жгучим перцем и солью. Только попробует влезть, и испытает несказуемый экстаз!
- Ребята, сразувидно, знают толк. В русских сказках герой догадывался развечто свистнуть шкурку или сжечь. Но если там целый склад - прилетели девицы-колпицы, сбросили крылышки и купаться? Либо бригада бэрсерков или артель вульфхэднеров? И если спички отсырели? А перечницу с солонкой настоящий герой-путешественник всяко присебе имеет:)

(no subject)

сегодня Духов день - день особый и опасный. И начинается русальная неделя, когда русалки выходят из вод вести хороводы и заманивать людей впучину... Расскажу-ка я вам про русалок

НИКОЛАЙ КАРПОВ (1887 - 1945. деревенский. поэт Серебряного века, русский советский писатель-фантаст)

ЦАРЕВНА-ЛЕБЕДЬ

Тихо грудью снежно-белою
Разрывая осокУ,
Выплывает лебедь смелая
На заснувшую реку.
Шея гордо изгибается,
Перья — снежная парча,
Крылья в искорках купаются,
Очи — словно два луча.
При луне, блестя короною,
В брызгах радужных плывет,
Шелестит травой зеленою
И царевича зовет.
Ищет, кличет, надрывается,
До утра, до зорьки ждет,
Мил дружок не откликается,
Знать, забыл и не придет.

ПИРАМИДА КЕЦАЛЬКОАТЛЯ. - IV серия

СЕ-АКАТЛЬ
— Акатль, брат Акатль! — то были первые его слова из глубины сознания. — Ты снова дал мне мед и воду, брат Акатль! Где ты?
Акатль не приходил. Весь первый день дождей он звал Акатля. Тот не шел. На день дождей второй явился Татле и сказал:
— Напрасно кличешь Се Акатля, отец Кецалькоатль. Он отправился в Омейокан. Вступил в огонь по доброй воле. Взлетело в небо его сердце. Теперь дождем он к нам приходит, теперь он там, у берега Вселенной. Он за тобой пошел, и вот теперь ты снова с нами. Ушел он вместе со Змеей и нам сказал, что он твой Брат близнец.
— О Боже мой! — сказал Кецалькоатль. В этот день он слова больше не прибавил. Закрыл глаза и погрузился в долгий сон.
На третий день он Татле пригласил:
— Ты самый младший, но теперь ты самый давнишний мой друг. Меня не бросишь, не покинешь ты до той поры, пока мой путь не завершится на земле. Ты мне поможешь оставаться тем, кто я есть. Твой взор остер, меня ты видишь лучше, чем я сам. Зови народ, пусть все придут, дождя не устрашаясь и одевшись просто. Пусть люди все услышат и узнают: я беру себе второе имя.
Татле Топильцина попросил, хотя тот был печален и угрюм, скорей созвать народ на площадь, к Дому, где выздоравливал Кецалькоатль. Лил дождь, но все туда спешили в радостном волненье:
— Опять нас поведет Кецалькоатль. Его вернул нам Се Акатль.
Кецалькоатль вышел к людям в простой тунике белоснежной. Татле и Топильцин его держали под руки. Сплошной стеной вода на землю с неба низвергалась.
— Тольтеки! — Он сказал чуть слышно.
И всем припомнился его былой громоподобный голос. Люди, поблизости стоявшие, вслух повторяли все его слова, чтобы другие слышали, о чем он говорит под шум нещадного дождя.
— Запомните мое второе имя. Вы назвали меня Кецалькоатлем. Но я дважды заново родился здесь! И каждый раз все более срастаюсь с этим краем! Мне имя новое дают вода, что с неба падает, и наступление зари моей эпохи! Я зваться буду Се Акатль, Первый Стебель, как символ первой связи тесной времени с землею. Так звался мой близнец, а он и я — одно и то же. Он дважды спас меня и навсегда вошел мне в душу. Так звался тот, кто пламенем от нас ушел, вернулся ливнем. Так звался Брат близнец. Я тоже буду зваться Се Акатль, Первый Стебель, который раньше звался Змеем. Ушел он, чтобы сохранить мне жизнь, и вот я снова возродился. Я получаю имя от воды, смывающей любую грязь. Я поселяю имя новое в груди.
Отныне в ней два сердца бьются, части равные, мне Богом данные. Обоими сердцами любить я буду эту землю. Идите, люди, и запомните. Теперь я также — Се Акатль.
Ликуя, люди разошлись: опять средь них Кецалькоатль, а в сердце — Се Акатль у него, его родимый Брат близнец.
День минул и другой. Кецалькоатль обратился к Татле:
— Сын, первое, чего желаю я, когда ко мне вернутся силы, станет строительство Великой Пирамиды, которую хотел построить Се Акатль. (- это нынесуществующая знаменитая пятиярусная Пирамида Кецалькоатля в Туле, штат Идальго, Мексика. Украшенная изображениями пернатого змея, орлов и ягуаров, с храмом Утренней Звезды на вершине. – germiones_muzh.) Ему ее мы посвящаем. Она прекрасной будет и высокой. На всех ее террасах высечем изображенье Змея, окрашенного в четыре цвета; красоты камня станут достойны боли Се Акатля.
— Красивой будет Пирамида, — задумчиво промолвил Татле.
Юноша разумен был не по годам. Вот что затем сказал он:
— Кецалькоатль, ты мне — отец родной. С тех пор как полумертвым я тебя увидел на песке у моря и палкой ткнул, прошло немало лет. Ты завладел моею волей, я за тобой вослед иду пока, как ты сказал, твой путь не кончится земной. Меж тем я стал почти мужчиной, и странным кажется теперь мне этот мир. Печалит многое меня. Спросить хочу и получить ответ. Я видел, как Акатль преобразился: он уже не был в этом мире, когда я влез на Пирамиду и умолял его для твоего спасенья что то сделать. Я увидал, как, не колеблясь, он ринулся в огонь, как будто бы спешил на праздник. Жутко вспомнить: вспомню — и пробирает дрожь. Я говорил себе тогда и говорю сейчас: а нужно ль это было? Нужны ли на земле страданья и печали? Нужна ли наша боль? Та боль, которую мы сами ищем, принимаем и даже радуемся ей? К чему она? Иль что-нибудь она дает? Зачем нам глупое и жгучее страданье, которое является без спроса, как дротик меткий настигает нас на бегу, и насмерть бьет, и пожирает, и жизнь заставляет ненавидеть, родившую его. Нужно ль страданье, господин? Или оно — та плата, что с нас за все берется в мире, где мы живем? Или страдание, как дым копаля, уходит ввысь, пьянит богов? Зачем оно, мой господин, зачем? Я видел, как Акатль мучился, пылал огнем и сделался водой. Но для чего?
— Молчи, мой Татле, помолчи. Ты говоришь такое, мальчик, о чем не смею я и думать. Нет у меня ответа, нет монеты, чтобы отдать за твой вопрос. Могу лишь разделить с тобою боль, что причиняет мне мое незнанье. Да, Татле, я не знаю! Было время, когда меня о том расспрашивали старцы, но в пору ту нельзя им было не ответить. Теперь ко мне взывают молодость и смерть Акатля, и отвечает им мое неведенье: не знаю, Татле! Я — в тумане. Знаю только, что следую судьбе; не вправе изменять порядок, сложившийся по воле Бога. Знаю только, что я по доброй воле боль и страдание приемлю точно так же, как почитаю Бога. Ты не думай и не терзай себя вопросом, ибо молчание в ответ — страшнейшее и беспредельное мученье.
— Что говоришь, Кецалькоатль! Значит ли, что думать, мучиться, любить — все это страшное и беспредельное безмолвие? Но есть ведь все-таки предел? Не ты, так кто же даст ответ? Где мне искать? Чем отплатить тому, кто мне ответит?
— Акатль нашел ответ, мой Татле. Знаю. В него вошла любовь, он преисполнился желаньем дать.
— Но нет его, и нет ответа.
— Татле, ты хочешь знать, а он давать хотел, и он ушел.
— Отец Кецалькоатль! Мне плакать хочется — о всех и обо всем! Мне хочется на части разорваться и каждой частью улететь на поиски ответа, а когда его я встречу, радоваться на небе, на земле, повсюду. Но сейчас мне больно, о Кецалькоатль! За людей мне больно. И за Бога.
— Ты страдаешь, Татле. Плачь. Мы вместе будем плакать, сын!..

ХОСЕ ЛОПЕС ПОРТИЛЬО

ПИРАМИДА КЕЦАЛЬКОАТЛЯ. - II серия

АНАУАК
…назначенное время истекло, за ним вернулись. Многие пришли: и знатные, и самые простые. Акатль и Татле — во главе.
— Отсчитаны пятнадцать дней. Мы здесь, как ты велел. Мы выполнили твой наказ. Мы возвещали всем твое пришествие, показывали знак твой, Дерево Вселенной. Люди узнать тебя хотят и встретить. Они желают, чтобы ты многому их научил. Прослышали о мудрости твоей великой и о большом могуществе. Сюда на крыльях ветра долетела весть, что ты поверг богов, что убиваешь сам, но отвергаешь смерть; что нашу жизнь сулишь счастливой сделать.
— Пусть ближе подойдут, мне трудно встать. Я голодал и изнурял себя. Теперь я чист, и снова я готов смотреть в лицо любому.
Все подошли и молча ждали, пока открыл глаза он и поднялся, на Татле и Акатля опираясь.
— Я — Кецалькоатль, — сказал он, — и не ведаю, отчизна где моя. Мне ведомо одно: с той стороны явился я, где солнце поутру восходит. Сюда пришел, чтоб жить вам стало легче на этих землях и чтобы сам я лучше стал. Я между небом и землей, и равно дороги мне небо и земля. Пусть крепнут здесь четыре ветви Дерева вселенной и укрепляется союз земли и неба. Хочу, чтоб люди стали лучше и перед Господом предстать достойны были перед тем, которому служу, но имени которого не помню. И искушенья прочь гоню.
— Поговори за нас, — сказали люди Топильцину. — Ты любишь спрашивать и говорить.
И Топильцин сказал:
— Теперь мы знаем твое имя, хотя не ведаем, кто ты. Нам все равно, откуда прибыл ты, но надо знать, куда идешь. Слыхали мы, что ночью буря страшная тебя стрелой сюда метнула. Нам непонятны твои речи. Но мы хотим тебя послушать и посмотреть, что станешь делать. Быть может, пользу принесешь, как обещаешь. Живи у нас. Поставь здесь дом. Дадим тебе мы женщин. Слуг. А ты нам дашь своих сынов и освежишь кровь нашего народа.
— Жить буду с вами. Дом построю, тут, рядом с вашими домами. Но женщин мне не надо. Я не имею права тешить плоть и радоваться, глядя на потомство. Все люди станут мне сынами. Все станут одинаково любимы. Да будет так.
— Пусть будет так, — ответили ему. — Потом нам скажешь, что означать должны твои неясные слова.
За две недели он ослаб, кровоточили его израненные ноги, и четверо носильщиков тамемов его тащили на носилках. Так было положено начало его пути в Анауак на плоскогорье. Всюду люди, оповещенные заранее, его встречали, радовались его приходу.
— Идет Кецалькоатль! Новая пора настала для древнего Анауака! Пусть будет сладостен и легок путь его по нашим землям. Всюду и везде.
Ему несли цветы и птичьи перья. Так он шел до Тулы и примечал красоты и богатства здешних мест.
— Здесь буду править. Буду строить. Буду делать. — Он говорил и приносил благодарение небу.
Ему встречалось множество людей на этих землях.
— Все будут братьями, сынами мне. Я стану ими управлять, — так говорил себе Кецалькоатль, воздавая должное своей отваге. — Я изменю обычаи. Сменю богов, введу здесь новые обряды. Я сделаю их равными, богатыми, свободными и добрыми.
Ему построили большую хижину, где он стал жить. В ту пору люди Тулы умели мастерить лишь хижины из листьев и шестов. И дали в услужение помимо Татле и Акатля, как он просил, тех четверых тамемов, которые несли его в пути.
Весь первый день Кецалькоатль не выходил и долго размышлял.
На следующий день он вышел из дому в сопровождении Татле. Весь город обошел он вместе с мальчиком, не обронив ни слова. С плеч и до самых его пят спускалась мантия блестящая, им смастеренная из ярких птичьих перьев. Шел он не торопясь и величаво. Все дивились его большому росту, ладной стати; будто бы средь хижин шествовал сам Бог с нагим и смуглым человечком. Все на него глядели с восхищеньем.
— Какой высокий, светлокожий, сильный Кецалькоатль, — шептались люди. — Жить с нами будет.
Многие в молчании шли за ним до дома, до порога.
На третий день готовился народный праздник: пленных двух чичимеков диких, захваченных в бою воителями Тулы, в жертву богам жрецы собрались принести. Те пленники едва умели говорить по-человечески, как люди.
Жителей всех утром поднял громкий стук: по полым чурбакам стучали палками, сзывая насладиться зрелищем кровавым жертвоприношения, как требовал обычай старый. Пленников готовились, взяв за руки и за ноги, швырнуть на плоский камень — голою спиною книзу, грудью кверху. Сильные жрецы — числом четыре — были должны держать их крепко. Пятый — кремневый нож точил, чтобы рассечь грудную клетку, вырвать сердце. Теплое трепещущее сердце преподносили Богу, дабы Его умилостивить лучшим блюдом, испить дать крови человека — высшего среди земных созданий всех, для которого вся живность прочая всего лишь пища.
Все было готово для обряда Ждали только восхода солнца. Обе жертвы, крича и плача, отбивались, но их нещадно колотили и волочили по земле под смех всего народа. И наконец, избитых, раненых, втащили на верхнюю площадку Пирамиды, к храму. Но тут пришел Кецалькоатль и, подняв руки, стал снова медленно взбираться по ступеням к жертвенному алтарю у храма.
— Братья, остановитесь! — зазвучал его громоподобный голос.
Все смолкли.
— Я — Кецалькоатль, и вам поведать вот что я хочу. Во-первых, кто нам право дал чужой распоряжаться кровью? Можем мы пролить лишь кровь свою. И во-вторых, умею я заставить дерево запеть по-человечьи.
Жертв державшие жрецы в ответ сердито огрызнулись:
— Нам не мешай. Таков обряд! Разгневаются боги! Так было и так будет! Этому учили наши предки! Таков порядок, заведенный в мире!
— Нет, это не порядок мира! Есть и другой, — сказал Кецалькоатль. — Много лучше. Я за него стою! Но нам не время спорить. Я лишь прошу вас казнь отложить, покуда в полдень я не заставлю дерево запеть.
— Да будет так. — Вожди сказали.
— Нет, — им ответили жрецы.
— Да будет так, — сказал народ, во все глаза глядевший на Кецалькоатля.
Перед всеми Кецалькоатль снял мантию и принялся за дело. Взял несколько ножей кремневых и хворост запалил, нашел полено толстое и сердцевину выжег в нем. Три прорези проделал, а к полудню вбил клапаны. Деревянный барабан гудел под его пальцами и завывал.
— Заставил петь он дерево! — возликовал народ, услышав звуки, ощутив магическое свойство ритма.
— Вправду, чудесные он может делать вещи.
Кецалькоатль играл, играл, играл на тепонацтле. Гулкий и равномерный перестук звучал как музыка, как танец, и стали люди танцевать, не чувствуя жары полуденного солнца, не видя, как оно клонится к горизонту. Плясали все самозабвенно, забыв о зрелище манящем — смерти. Прекрасный голос дерева увлек их души, умолк стук лишь глубокой ночью. Тогда Кецалькоатль встал и молвил:
— Братья, с гораздо большей радостью Господь взирает на веселье целого народа, чем на кончину одной жертвы. Музыка в движенье приводит и небеса, и землю. Вся Вселенная в своем движении ритмична. Взгляните на круженье звезд, восходов и заходов солнца. Найдем и мы свой ритм в природе и поймем ее круговращенья. И будет танцевать народ, как в танцах движутся созвездья. Сольемся с ритмом всей Вселенной, возвысим собственные души, и это Господу угодно будет: жизни мы нашей быстротечность восполним нравственною красотой.
И снова стал играть на тепонацтле.
— Будь проклят глупый наш народ, презревший собственных богов! Зря время истекло за этим шумом, обряд кровавый наш нарушен! Солнце скрылось от нас в Миктлан и жаждет человечьей крови, чтоб завтра запылать огнем. Все знайте, — так жрецы сказали, — не музыка удерживает солнце в небе! Кровь, ваша кровь!
Уставший танцевать народ заколебался.
— Коль так, — вскричал Кецалькоатль, — отдам я кровь свою! Тебе даю ее, народ, терзаемый сомненьем, чтобы отныне братьев наших не умерщвлять на камне.
Он сказал и раны старые разбередил свои. Под ним земля вмиг забурела пятнами.
— Вот кровь моя. Ее я проливаю сам по доброй воле, чтоб не лилась чужая. Эту заповедь усвойте все до истеченья ночи: не причиняйте боли понапрасну, не проливайте крови, кроме той, что вам принадлежит. Я проливаю кровь свою не для того, чтоб двигались светила, они не плавают в крови, а подчиняются законам ритма. Я проливаю кровь свою затем, чтоб вам не проливать чужую. Источником я стану общего согласия и мира. Спасибо, Господи, что уготовил мне судьбу быть родником и дал мне собственную волю, которой суждено теперь быть светочем во мгле!
Скрывая слезы, кровоточащие не отирая ноги, побрел Кецалькоатль в свою лачугу. За ним шла свита, чуть не плача.
Народ рассеялся, молчащий, потрясенный.
Так завершился третий день Кецалькоатля в Туле.
И с того времени он сделался наставником людей в Анауаке.
Два дня спустя явился Топильцин со знатными людьми к Кецалькоатлю; тот поучал простых людей волокна красить, ткани ткать.
— Кецалькоатль, — они сказали, — мы пришли. Ты должен нас наставить, надоумить. Хотим послушать твои речи. Народ наш больше не желает богам гнать пленных на закланье. Жрецы же в гневе. Угрожают нас всех оставить. А мы сами не знаем, что нам делать.
— Все очень просто, — отвечал Кецалькоатль. — Тот, кто хочет быть слугою Бога, пусть будет господином собственных страданий и ближним их не причиняет. Кто хочет кровь пролить, пусть льет свою, а не чужую. Нет жертвы большей, чем отдать свой праздник ближнему и боль стерпеть из-за другого. Распоряжаться же чужою болью — равно что красть у человека душу или волю.
— Ты задал нам задачу, заставляешь о многом думать. Ты разбиваешь вдребезги тот мир, что создавали наши предки, где жили мы без всяких споров. Мы верили, что кровь — это любимейший нектар богов, в особенности кровь военнопленных и героев. Вот лучший дар богам.
— Нет. Богу кровь не надобна людская. Ему угодна добродетель. Кровь — сила наших поколений и нам, потомкам, надобна для жизни. В теле она бурлит людском, родители дарят ее своим сынам, а в землю попадая, она гниет, как человеческая плоть. Бог не вампир. Его услада — добродетель. Лишь наша добродетель чистым ярким светом рассеивает мрак Вселенной.
— А что такое добродетель, та, о которой говоришь?
— Давать, делиться сокровенным и ничего не требовать взамен.
— А что такое сокровенность, которой мы должны делиться?
— Всего три вещи составляют суть сокровенную людей. Из них лишь две всегда угодны Богу: любовь и боль. Любовь — объединяет, боль и страдания — разъединяют. В том состоит гармония Вселенной. Приобретенье и расплата. Только так поддерживается равновесие в мире, зовущееся правосудьем Божьим. Так понимаю я, и так я говорю. А третье свойство человека — знанье. Однако же оно высокомерие питает и тщеславие.
— Всегда так странно говоришь, Кецалькоатль. Понять тебя нам очень трудно. Нам непонятно, почему страдание и боль угодны Богу твоему. Наверное, и впрямь жесток тот Бог, в которого ты веришь, если Он рад страданиям своих же собственных творений. Мы подносим кровь и цветы богам. И не умеем им дарить свои страданья.
— В цветах, — сказал Кецалькоатль, — воплощена любовь. Но вы так и не поняли меня. А может быть, я сам себя не понимаю. Я только крохотная точка на необъятности земли, почти ничто я в беспредельности небес. Но все же нет, мой Бог не бог жестокости и боли. Я говорил уже: Он хвалит добродетель, благословляет Он того, кто делает добро, кто отдает. Ведь человеческая суть — страданье и любовь.
— Страданье или кровь, — промолвил Топильцин. — Да, странный мир твой. Я не понимаю. Зачем страдание? Зачем оно?
— Не нам судить Творца, — сказал Кецалькоатль. — В ответе будем только за свои деянья. И будем мы замаливать свой грех. Ибо греховно знать, не понимая сути.
Покинули его вожди в смущении и меж собою толковали:
— Да, есть, наверно, у Кецалькоатля эта добродетель. Теперь мы знаем еще меньше, но все таки отныне не желаем, чтоб приносили в жертву человека.
Они народ собрали и решили покончить с жертвоприношеньем.
— Не будем отдавать богам людей, — так было сказано жрецам.
— Вы олухи, — ответили жрецы. — Наш мир лишается ума! С чередованием времен приходит новая пора, она уже не будет нашей. Мы гибнуть не хотим здесь, в Туле, вместе с вами. Мы возвращаемся на север. Снова пойдем на дальние равнины и снова скроемся в пещерах. Там сохраним дух нашего народа, который здесь уже не тот, что был. А вы живите тут, с Кецалькоатлем, с этим горлодером, танцором, плаксой. Но мы еще сюда вернемся, или вернутся наши дети, чтоб выдрать бороду у белого злодея, укравшего сердца людей.
Сказав все это, завернули жрецы своих богов в сухие шкуры и тронулись, глубоко злобу затаив, в свой путь на север.
Многие заколебались и было двинулись вслед за жрецами. Но тут явился вдруг Акатль с огромным барабаном тепонацтле, и Татле прибежал с своею тростниковой флейтой, которую он смастерил с Кецалькоатлем вместе. И четверо тамемов с бубнами пришли и колокольцами, что тоже сделать им помог Кецалькоатль, и стали музыканты в бубны, в барабаны бить, запели флейты. Снова проникла музыка в сердца людей. Волненье улеглось.
— Кецалькоатль сделал чудо! Он голосами птиц наполнил тонкие тростины!
— Быстрей идем! — Меж тем жрецы ворчали, стремившиеся вдаль. — Нельзя позволить, чтобы этот шум и нас околдовал, лишил последних сил, заставил повернуть назад.
И со своей поклажею спешили дальше, сжав губы и нахмурив брови. Кое-кто все же последовал за ними.
— Мы без богов теперь остались! — вопили женщины.
— Кецалькоатль нам сделает других, великих! — Юноши им отвечали.
И страх пропал, все танцевали до упаду. А пленники воспользовались случаем и убежали.
Наутро знатные опять пришли к Кецалькоатлю. Он учил людей искусству ткани ткать, в цвета окрашивать волокна. Успехи были налицо. Вожди немало удивились, глядя, как родятся узорчатые ткани.
— Что вас тревожит? — их спросил Кецалькоатль.
— Мы рассказать пришли, что нет у нас ни бога и ни культа и никого, кто бы сказал, что с нами будет, что нам делать. И вот стоим мы тут и смотрим, как из-под рук твоих выходит чудо и как ты делаешь фигурки из волокон.
— Так что же вас тревожит? — снова спросил вождей Кецалькоатль. — Я вам сказал, что все вокруг нас — музыка и ритм. А мир подобен этой ткани: смотрите, как бежит утОк. Вот так и каждый из людей себя вплетает нитью в ткань мироздания, во славу Господа, который укрывается той тканью.
— Пусть будет так, как говоришь, — ответили вожди. — Наверно, это лучшая одежда.
— Да, — им сказал Кецалькоатль. — Ткань Господня соткана из добрых и дурных деяний, и лишь Господь ее способен видеть целиком; светила дня и ночи в ней сверкают, как драгоценные каменья.
Они стояли и глядели, как он работает, как учит, направляет.
— Нету богов у нас. — Вожди твердили. — Жрецы ушли, с собой их взяли. И спрятали до возвращенья. Дай новых нам богов, которым станем поклоняться.
— Но Бог — един, — сказал Кецалькоатль. — Он создал небо, землю, все на свете. Он — наш отец и наша мать. Я не могу Его вам принести. Он всюду и везде.
— Не видим мы Его, — сказали знатные. — Понять не можем, зачем Он должен быть един. Ведь в мире все несхожи, все нападают друг на друга. Тварь всякая заступника имеет — но только своего — и лишь по-своему уберегается от недруга. Оленя быстрые спасают ноги, а тигра (ягуара. Испанцы назвали ягуаров «тиграми». – germiones_muzh.) — острые клыки. У одного — рога, а у другого — когти; одни меняют кожи цвет, другие убивают ядом. Всюду все разнолики, разнородны. Так как же может Бог один всех защитить и уберечь? Растенье, злак, вода, огонь — всяк выглядит по-своему, и чтит свои законы, и живет под вечною защитой собственного бога.
— Вы мне не верите, — сказал Кецалькоатль. — Но Бог Един и Всемогущ и мог бы даже сотворить других богов, коль все бы было так, как говорите.
— Этого, большого Бога, Его кто сделал?
— Он никем не сделан. Сотворению мира было положено начало, когда отсчитываться стало время, а Он — вне времени и вне пространства. Был, есть и будет. Всюду и везде.
— Не понимаем мы. — Они сказали. — Видеть надо и надо трогать. Твои слова повсюду и нигде, они над нами не летают, их не поймаешь и не свяжешь в связку. Глаза не видят слов твоих, они уходят с ветром, без следа. Дай нам богов, для нас понятных, таких, чтоб принесли покой народу и были бы ему по вкусу.
— Если мне надо дать, я посажу для вас крест-дерево; его объятия любви всегда раскрыты и страданьям. Вот истинное Дерево Вселенной. Так повелел назвать я этот знак, что возвещал мое пришествие.
— Дай нам его. — Они сказали.
— Я завтра древо посажу. Сегодня буду мастерить.
И смастерил. Назавтра же народ узрел Кецалькоатля, тащившего огромный крест. И все сбежались к тому месту, где он могучими и ловкими руками в песок воткнул сработанную крестовину.
— Вот этот знак вы почитайте. Древо это — есть истина и путь. Ствол землю накрепко соединяет с небом. Ветвь левая — любовь, а правая — страданье. Ему служите вы, как Богу моему, который Вездесущ и Всемогущ.
— Да будет так, — сказал народ довольный. — Теперь у нас есть новый Бог, в Него мы будем верить — Бог Кецалькоатля. Теперь есть тот, кто может направлять нас; есть кому нас оградить, кому нас поддержать в тяжелый час; кто даст покой кто принесет победу над врагом! У нас есть Бог для наших войск! Мы будем почитать Его, Ему молиться. Но как Его нам к милосердию склонить, если нельзя лить кровь? — спросили у Кецалькоатля.
— Я научу вас мастерить прекрасные изделия из самоцветов. Я научу вас музыку Ему дарить. Я научу вас танцевать и петь. Я научу вас из цветов Ему плести гирлянды, травы душистые курить, но, это главное, вам надо так вести себя, как я вас буду наставлять. Об этом — позже. А сейчас пусть вера будет Дереву опорой.
Так он сказал, и люди были рады.
Кецалькоатль уединился, чтобы предаться размышленьям. Но день прошел, и новое событие всех привело опять в смятенье. Те четверо тамемов, что на своих плечах несли когда-то с гор изнуренного постом Кецалькоатля и были преданы ему, просили разрешить им крест украсить его образом. Желая угодить ему, они искусно смастерили Змея Пернатого и водрузили чудище на крест, чтобы он выглядел нарядно и не казался сиротливым.
Людям наряд креста понравился, взор радовало украшение. Там собралась толпа, когда пришел Кецалькоатль. Увидел крест он со змеей, отпрянул, побледнел.
— Что это? — закричал. — Я вижу: это — зло! Гордыня! Да, моя гордыня душит Дерево мое! Откуда здесь Змея?!
— Мы сделали. Ты сам позволил. Образ твой. Чтоб знали все, чье это дерево; чтоб видели: заступник ты его и покровитель!
— Нет, — простонал Кецалькоатль. — Вижу, грешен, креста я не достоин, нет, не быть мне под его защитой! Снимите с Дерева змею и разорвите ее в клочья! Дикое кощунство! Я сам украшу Дерево смиренно, но на него не опереться мне. Теперь я знаю. Понял я. Во мне земного слишком много. Тщеславие и честолюбие меня переполняют.
Он умолк. Был раздосадован самим собою. А люди ничего не понимали.
— Мы не знаем, чем угодить ему, чем ублажить! Он не такой, как мы! Нам надобны жрецы, которым ведомы божественные тайны! Пусть нам вернет жрецов! Попросим!
Змея они, однако, не порвали, а спрятали в большой пещере, чью тайну охраняли кактусы-нопали. Так начал насаждаться тайный культ Змеи Пернатой.
В течение долгих дней Кецалькоатль не подходил к кресту, не украшал его, не обращал людей в иную веру, не наставлял народ и мрачен был. Но люди мук его не понимали. Акатль как-то подошел к нему и так сказал:
— Ты молчалив и грустен. Нас не учишь, ни слова нам не говоришь, не предаешься размышленьям. Скажи нам, на кого ты злишься? Кто рвет когтями твое сердце? Что может сделать для тебя тот, кто нашел тебя у моря? Ты руки опустил и смотришь вдаль. И песен не поешь, не веселишься. Что сделать мне? Проткнуть иглой себе язык и уши, как это сделал Татле?
— Что ты сказал? Что сделал Татле?
Тот тут же появился, своей он кровью был измазан.
— Что натворил ты, мальчик? — прошептал Кецалькоатль.
— Боль причинил себе, чтобы к тебе вернулась радость. Чтобы опять ты пел на тростниковой флейте. Чтобы ты снова сети плел, ходил со мной, держал меня за руку. Для этого принес я жертву.
— Дикость! Какой же хаос в мыслях я породил! Еще желал им объяснить основы мирозданья. О, эти громкие слова и царственные позы, когда не знаю даже, кто я есть. Да, долго мне еще придется мучиться сомненьями, искать. Туман окутал разум. Я забыл, как отправляли культ креста; не помню я ученье это, не знаю я, как дальше поступать. Я слишком был высокомерен и тщеславен. Да, лучше буду я все делать сам, вот этими руками. Смиренны руки и скромны.
И он сказал Акатлю так:
— Впредь будешь ты о почитании Дерева радеть, о празднествах, о соблюденье ритуалов. Кровь позабудь, пусть будут только песни, благовония и цветы. Назначь сам дни обрядов, празднеств, искуплений. Год целый я беседовал с тобой. Ты должен был чему то научиться.
И он пошел на площадь, чтобы сказать об этом людям.
— Жители Тулы! — раздался звучный громкий голос, который нравился народу. — Вот перед вами человек, земли сын вашей. Он за волосы вытащил меня из моря. Ныне пришла пора ему заботиться о Древе, посаженном тут мною. Он вас научит культу и обрядам. Я не достоин, я — тщеславен. Он — скромен, он пригоден. Акатль будет о Древе печься и вам скажет, как надо Древу поклоняться. Я же хочу узнать ваш край, узнать людей и научить их засевать поля, брать все, что могут здешние дать земли. Я не хочу вносить смущенье в ваши души. Мне надо вспомнить. Надо поразмыслить. Нельзя вести вас торными путями.
Народ согласен был с решением Кецалькоатля. Нуждались люди в тех, кто занимался бы священнодейством, дабы вернулись снова общее довольство и порядок, вернулись радость, танцы, песнопения дней прежних.
Вот так случилось, что Кецалькоатль решил увидеть земли, где довелось ему прожить затем пятьдесят два года. Он вышел из дому со свитой. И Топильцина взял с собой, сказав ему:
— Я научу тебя распоряжаться благами, добром людей, которых многому я обучать хочу. Пойдем со мной. Пусть нас сопровождают те, кто знает здешние места.
Возрадовался Топильцин: он прыток был и любознателен. Не всем понравилось, однако, что Кецалькоатль назначил лишь одного того, кто должен был заботиться о соблюденье культа, и одного того, кто должен был добром распоряжаться. В сердцах иных проснулась зависть, но в пору ту она молчала.
В поход пошел Кецалькоатль, надев большую мантию из перьев, украсив голову плюмажем. А за руку его держался Татле, радуясь, что не напрасно принес он свою жертву.
Пристально в краях далеких Кецалькоатль смотрел на землю: там хорошо сажать маис, здесь — хлопок, тыквы, перец, прочие плоды земные. Думал, водохранилища где создавать; приглядывался к камню, годному для обработки и строений. Он самоцветы, серебро и золото отыскивал и для охоты добрые угодья примечал. Не тратил даром время по пути, все зарисовывал на тонких срезах кактусов магеев или коры древесной. Люди с почтением глядели, как чертит он колючками, обмакивая их в сок растений.
— Искусен ты во многом, мудр, Кецалькоатль.
— Я передам свое уменье вам. Народ богатым будет и умелым. Появятся здесь мастера, появятся художники, Тольтеки.
Но вот отряд достиг далеких гор, и Топильцин сказал:
— Нельзя идти нам дальше в горы или придется воевать. Здесь земли диких чичимеков. Они воинственны и не живут сообща. Гоняются по лесу за зверьем, а мясо сырым едят.
— И к ним приду я с добрым словом. Но не теперь, а много позже, когда на землях наших будет изобилие.
— От них не жди добра, — ответил Топильцин. — Они по-нашему не говорят и знают только промысел нехитрый свой, чураются всех чужеземцев. У чичимеков нет вождей, у них никто не властвует, и молятся они на солнце, звезды, но без жрецов, а просто так. Их жизнь дика, сурова, коротка. Они просты, как дротики прямые.
— Но если чичимеки таковы, они должны меня понять! Сюда мы в будущем придем. Теперь нам надо в Тулу возвращаться. Хочу я знать, заботился ль Акатль о Древе это время.
С рисунками и образцами многих даров земли они назад отправились. Поход весь продолжался месяца четыре, а может, три. Но вот среди холмов увидели они дома родимой Тулы.
— Здесь скоро мы воздвигнем новый город Тулу. Он гордостью народа станет. Все жилища построятся из тесаного камня и, чтобы радовался взор, покрасятся все яркой краской.
Акатль бросился встречать Кецалькоатля:
— Я делал так, как ты велел. Народ доволен новым Богом, и дни назначены, когда народу петь положено, когда плясать. У нас теперь четыре тепонацтле, четыре флейты, много бубнов и колокольцы. Знают все, кому когда играть. Назначен тот, кто подметает площадь. Но Дерево не украшали мы. Не знаем мы, как нам о милостях его просить, как обращаться с ним. Оно ведь не имеет сходства ни с человеком, ни со зверем и ни с птицей. Ты обхожденью с ним нас обучи. Скажу тебе еще: народ толпой идет к пещере, где, слышал я, Пернатый Змей припрятан. Все говорят, он твой близнец, твой брат, тебе дающий силу. А Дерево тебя лишь иссушает. Ходят слухи, что ради твоего здоровья Змею приносят в жертву голубей и всякую летающую живность: это тебе должно дать силы жить на благо нашего народа. Что надо делать?
— Ты пойди, — сказал ему Кецалькоатль, — и посмотри, что происходит там, в пещере. Какому культу служат и не творится ли чего дурного?
Акатль так и поступил. Отправился в пещеру ночью темной, когда людей в селении сморил глубокий сон и знать о том никто не мог.
Когда Акатль дошел до цели, луна багровая уже висела на западе в углу небес. Проник в пещеру он так тихо, что ни один из четырех тамемов, телохранителей Кецалькоатля, смастеривших Змея, его не видел. Там они молились, принесши в жертву голубя, чья кровь потрескивала тихо в жарких углях, а рядом плавился копаль (- ароматическая смола. – germiones_muzh.). Дым, благовонный и густой, заполнивший пещеру, дурманил их. Все четверо сидели на земле, покачиваясь тихо и ритмично. Шипами острыми прокалывали уши, а сквозь язык протаскивали жилы. Струилась кровь. И в отсвете жаровен красным отсвечивали стены. Змея Пернатая как будто шевелилась. Люди глухо и монотонно пели. Чудилось, что Змей глядит на всех своими круглыми зелеными глазами из обсидиана. Щурились глаза, блестели, как живые.
Акатль зачарованно смотрел в зрачки змеи. Душистый дым копаля и запах подгоревшей крови будили странные в нем чувства. Ритм пения завладевал всем телом. Рухнув на колени, он тоже начал шепотом высказывать свои желанья. Тамемы пристально глядели на него, но продолжали делать свое дело. Акатль им руки протянул, и они иглы ему дали, жилы тонкие, и он стал тоже муки принимать.
— И вправду Змей — его близнец и брат, — шептал Акатль. — Он все соединит. Он силу даст — Кецалькоатлю, Кецалькоатль нам силу принесет. Это его образ, эхо матери, искавшей сына в небе, когда искал его я на земле и в море.
— Да, — бормотали четверо тамемов. — Этот образ понятен нам. А тот — сухой и голый! Дерево, унылое, безликое и не похожее ни на кого. Здесь — образ и близнец Кецалькоатля нашего! Тот, кого сам Кецалькоатль хочет, но не знает; тот, кого сам признает в пору ту, когда в его мозгу рассеется туман и вспомнит он свой мир, припомнит мать, которую ты видел в облаках.
— Мы будем здесь Змее молиться без ведома Кецалькоатля, пока день воцарения ее во храме не настанет. Здесь будем души наши изливать, — сказал решительно Акатль. — При свете дня я крест обхаживать и выполнять все ритуалы стану. Ночью мы будем приходить в пещеру, где обитает Бог Кецалькоатля, Брат близнец, который должен вознести его на небо. Истинный и настоящий Бог, пославший нам Кецалькоатля. Да будет дар Его благословен!
На следующее утро Акатль пришел к Кецалькоатлю и просто так, совсем бесхитростно сказал:
— Я был в пещере, как тебе хотелось. На каменном полу змея валялась. В грязи и пыли. Сразу и не заметил я ее. Бывают люди там, когда им надо бурю и ливень сильный переждать.
— Ну, если так, — сказал Кецалькоатль, — то следует ее помыть и пыль стряхнуть. Не вижу ничего плохого в том, чтобы заботиться о ней: ведь ее перья так прекрасны и не раз они мне плечи прикрывали.
Вот с этого момента, может быть не ведая об этом, Кецалькоатль поддался искушению прослыть или стать Богом…

ХОСЕ ЛОПЕС ПОРТИЛЬО