Category: фантастика

Category was added automatically. Read all entries about "фантастика".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

ирландское предание

КОННЛА И ВОЛШЕБНАЯ ДЕВА
Коннла Огневолосый был сыном Конна Стобранного (- Конн Ста Битв, верховный король Ирландии во II веке. – germiones_muzh.). Однажды, стоя рядом с отцом на взгорье Усна, он увидел, что к нему приближается дева в странных одеждах.
- Откуда ты идешь, дева? - спросил Коннла.
- Я иду с Равнин Вечно Живущих (- Страна Юности, страна фей. – germiones_muzh.), - сказала она, - оттуда, где нет ни смерти, ни греха. Там у нас всегда праздник и радость, и мы не нуждаемся ни в чьей помощи. Среди нашего счастья нет места раздорам. А из-за того, что жилищем нам служат круглые зеленые холмы, люди зовут нас Народом Холмов (- феи-сиды живут под холмами. Под курганами. Поэтому имеют связь с миром мертвых. – germiones_muzh.).
Король и иже с ним дивились, слыша голос, но не видя никого. Ведь кроме самого Коннлы никто не мог зреть чудесную деву.
- С кем ты разговариваешь, сын мой? - спросил король Конн.
Тогда дева ответила:
- Коннла говорит с юной волшебной девой, не подвластной смерти и старости. Я люблю Коннлу и сейчас зову его в долину блаженства, Мой Мэлл, где навеки царит король Боадаг; и не было в той земле ни жалоб, ни печали с тех пор, как он надел корону. О, пойдем со мной, Коннла Огневолосый, румяный, как восход, с медною кожей. Корона фей ждет тебя, чтобы украсить твое милое лицо и царственную стать. Идем, и никогда не увянут твои красота и юность, - до последнего дня, дня Страшного Суда.
Король, в страхе от этих слов, - ведь он слышал их, хотя и не мог видеть деву, - в голос позвал своего друида по имени Коран.
- О, Коран, богатый заклятьями, - сказал он, - мастер хитрой волшбы, я взываю к твоей помощи. Это задание слишком велико для моих сил и разума, оно сложнее всего, возложенного на меня за все время моего царствования. Нам встретилась дева незримая; в ее власти лишить меня моего дорогого, моего милого сына. Если ты не поможешь, женские уловки и колдовство похитят его у меня.
Тогда Коран-друид предстал перед ним и направил свои чары на место, откуда доносился голос девушки. И никто больше не слышал ее голоса, а Коннла - не мог ее больше видеть. Вот только, исчезая перед могущественными заклинаниями друида, она бросила Коннле яблоко.
Целый месяц с того дня Коннла ничего не ел и не пил, питаясь лишь тем яблоком. А оно всегда оставалось целым, вырастая снова, когда он съедал его. И все это время внутри него росли томленье и скука по увиденной им деве.
Но когда наступил последний день месяца ожидания, Коннла, стоя рядом с королем-отцом в долине Аркомин, снова увидел деву, которая подошла к нему и заговорила.
- Это поистине славное место; Коннла держится среди недолговечных смертных в ожидании смертного дня. Но теперь народ жизни, вечно живущие, молят и приглашают тебя в Мой Мэлл, долину наслаждения, ибо они познали тебя, наблюдая за тобой в кругу близких.
Когда Конн-король услышал девичий голос, он громко кликнул своих людей и сказал им:
- Призовите скорее моего друида Корана, ибо я слышу: сегодня она вновь обладает силой речи.
Тогда дева сказала: "
- О, могучий Конн, герой сотни сражений, сила друида не в почете в земле сильных, честные обитатели тех краев не любят ее. Когда придет закон, он разделается с друидской волшбой, с заклятьями, слетающими с губ лживого черного демона.
(- девушка из-под холмов, мягкоговоря, несправедлива. Это она демон. А друид здесь выполняет функцию защитника, врача, даж возможно психоаналитика. – germiones_muzh.)
Тогда король Конн заметил, что с тех пор, как появилась дева, Коннла не отвечал тем, кто пробовал заговорить с ним. И Стобранный Конн обратился к нему:
- По душе ли тебе слова женщины, сын мой?
- Мне тяжко, - сказал тогда Коннла, - больше всего я люблю свой народ, но все равно, все равно меня охватывает тоска по этой девушке.
Услышав это, дева ответила словами:
- Океан не так силен, как волны твоей тоски. Войди со мной в мою карру (- каррах вообще это кожаная лодка округлой формы. Здесь - нетипичное судно. - germiones_muzh.), сияющий, ровно скользящий хрустальный челн. Скоро мы достигнем царства Боадага. Я вижу, как низко уже опустилось ясное солнце, пускай, - мы успеем добраться дотемна. Есть также другая земля, достойная твоего путешествия, место счастливое для всех, кто ищет его. Там обитают лишь жены и девушки. Если захочешь, мы можем отыскать его и жить там в радости только вдвоем.
Когда дева смолкла, Коннла Огневолосый двинулся прочь и впрыгнул в карру, сияющий, ровно скользящий хрустальный челн. И тогда все они, король и свита, увидели, как он заскользил в ярком море по направлению к заходящему солнцу. Дальше и дальше, пока глаз не мог уже больше различить их, уносились по морю Коннла и чудесная дева. Они исчезли из виду, и никто не знал, куда они отправились.
(- так у Конна Ста Битв остался один сын - Арт Одинокий. Да и тот, став королем, был убит. - germiones_muzh.)

шляпа Альбериха? "нижние пути"? (о сверхспособностях гномов)

нынче гномы известны нам восновном по произведениям Толкина. - Они там довольно колоритны, но особыми сверхвозможностями, практически, не обладают (развечто живут долго). Они обитают подземлёй, очень мастеровиты, и при этом жадные. Всё это - в пределах человеческих возможностей, темболее, что при всей подземной адаптированности освещение им нужно...
Но Толкин - писатель. А гномы - мифологические существа. И подлинные их характеристики нам должны быть ведомы из древних источников. Итак?
- Во-первых, название. Гном - термин книжный, средневековый; это слово латинское и значит "подземный" (ну и коннотирует с греческим понятием "знание"). У гномов - карликов германской мифологии было "родное" название: в древнейших сагах зовутся они цвергами или двергами. Позднее, в Средние века, когда ученые германских народов писали по латыне, пошел разнобой: и "нижние альвы (читай эльфы)", и кобольды, но чаще просто - карлики.
В самых недавних, записанных в XIX веке, сказках мы видим почти то же, что и у Толкина: гномы живут подземлей, собирают сокровища (только не сами делают, а больше крадут)... Но появляется еще одна способность: проникать всюду. В сказке "Румпельштильцхен" злобный карлик легко входит в темницу, где заперта героиня. И также легко исчезает...
В Средние века карлики были в числе антигероев (либо слуг героя) рыцарского эпоса. Гном Альберих в цикле "Ортнит" - служит главгерою Ортниту при помощи своей невидимости: он зрим только тому, у кого волшебное кольцо. И онже в цикле "Нибелунги" хранитель роковых сокровищ, уступающий в бою за них главгерою Зигфриду, который одолевает воинственного карлика при помощи... плаща-невидимки! Этот артефакт (Tarnkappe) позднее преобразуется в шляпу-невидимку (tarnkeppelin) - что, конечно, уже закос под шапку-невидимку древгреческих мифов. У кельтов, которые были учителями германцев, - тоже плащ невидимости...
Но плащ - не свехспособность, это вещь отчуждаемая: его можно снять, потерять, повредить. Идем глубже, к сагам.
В сагах Старшей Эдды, восходящих к первобытнообщинной древности германцев, мы читам о происхождении подземных карликов: первосущество гигант Имир служит "материалом" из которого оформляется мир; и карлики-цверги зарождаются как черви в Земле-теле имировом... Они и живут в толще земной. И выходя на поверхность, способны скрываться вглубь, и проходить там любые расстояния в каком угодно грунте. Это называется владение "нижними путями". (В одной из саг противник героя, человек дружащий с нечистой силой и практикующий магию, спасается от героя именно таким способом). Цверги в сагах именно создают сокровища; но и хранят их, неотдавая. Хитры и коварны, умеют превращаться. А самое интересное: они невыносят света и на солнце каменеют. Да-да! Древние карлики германской мифологии - существа хтонические, дети Ночи.

"современный" человек - это "человек без костей"

для самореализации он согласен на чтоугодно. Мой другдетства даж мне сказал недавно, что я завидую... - Ну, несовсем, несовсем:)
К нам в офис явился младой незнакомый (только 19 лет!) практикант. Мальчик готов сотрудничать с любым: с дьяволом, с инопланетянами, и с Путиным, и с Жаком Аттали. Ему без разницы. Приэтом позиционирует себя как жертву режыма, начиная с учительского в школе. - Агент всех влияний, реальная жертва и потенциальный палач: в том формате, который предложат

если вы чувствуете себя эльфом

- то, конечно, должныбыть скрыльями. (Невсилах помешать никому быть идиотом - махайте на меня, махайте!) Крылья у эльфов мотыльковые. Одежду из бабочек начал делать один британский художник после 1 Мировой: настоящие крыла ураний и ванесс на тонкой шелковой подкладке... Неслишком практично. Современная испанка Аласси в Барселоне предложит костюмы скрыльями из более простых материалов. Всамраз для локдаунов. - Летайте наздоровье:)

трубач на грифоне Максимилиана I - как символ маскарадной раздвоенности ренессансного государя

"идеальный" государь эпохи Возрождения известен нам преж всего по идеям Макьявелли: он наполовину бог, наполовину зверь... Тут уже - маскарад и двойничество. Давайте посмотрим и на другую попытку.
Император Максимилиан I (правил 1508 - 1519), автор одноименных доспехов и "династический комбинатор", меценат и пушечных дел мастер, гуманист и "отец" ландскнехтов разграбивших всю Европу - очзаботился о пропаганде имиджа своего правления. Выдающиеся философы, известнейшие художники и скульпторы (Дюрер, Кранах старший, Петер Фишер Старший, Альтдорфер) создавали и мультиплицировали для него гербы и импрезы, символы и гештальты власти - просвещенной и мощной, прекрасной и щедрой... Вот центральный образ богато декорированного "триумфа" императора Максимилиана:
Обнаженный мускулистый мущина верхом на фантастическом крылатом грифоне (спередиорёлсзадилев) дует в завитую как римская букцина трубу и открывает пышное разноцветное шествие. Он поименован "Преко - провозвестник торжеств". А каково ему на сам-то деле?
Трубач должен ехать по-античному, без седла. Голым это делать совсем неприятно: конский пот едкий. А не вспотеть лошадь, задекорированная под грифона, не может - на ней головная маска с клювом, гамаши с львиными лапами на задних ногах и поножи с орлиными когтями на передних. Языческая досюльная обнаженка всадника должна быть иезуитски прикрыта в "срамных местах" искусственными перьями такназываемого грифона... Вся конструкция настолько пафосная и вычурно-сложная, что выйди из строя во время шествия хоть один элемент, отвались крылышко - и самого жалкого конфуза не избежать!
- Таков "идеальный" государь Ренессанса: много красивых понтов и мало правды; непрактично костюмирован - хоть всегда готов переодеться из атласной тоги гуманиста в рифленые доспехи. - Чтоб вести ландскнехтов к геройской победе и трехдневному разграблению с попутными изнасилованиями, которые всегда ведь можно философски обосновать:)

как нейтрализовать оборотня

в Африке у чернокожих банту (и нетолько у них - банту заселили весь африканский континент южнее Сахары, их 400 народностей, и влияние их там глобально) широко известен способ предупредить возможность возвращения оборотня обратно в сброшенную им шкуру. - Для того нужно посыпать шкуру с изнанки жгучим перцем и солью. Только попробует влезть, и испытает несказуемый экстаз!
- Ребята, сразувидно, знают толк. В русских сказках герой догадывался развечто свистнуть шкурку или сжечь. Но если там целый склад - прилетели девицы-колпицы, сбросили крылышки и купаться? Либо бригада бэрсерков или артель вульфхэднеров? И если спички отсырели? А перечницу с солонкой настоящий герой-путешественник всяко присебе имеет:)

(no subject)

сегодня Духов день - день особый и опасный. И начинается русальная неделя, когда русалки выходят из вод вести хороводы и заманивать людей впучину... Расскажу-ка я вам про русалок

НИКОЛАЙ КАРПОВ (1887 - 1945. деревенский. поэт Серебряного века, русский советский писатель-фантаст)

ЦАРЕВНА-ЛЕБЕДЬ

Тихо грудью снежно-белою
Разрывая осокУ,
Выплывает лебедь смелая
На заснувшую реку.
Шея гордо изгибается,
Перья — снежная парча,
Крылья в искорках купаются,
Очи — словно два луча.
При луне, блестя короною,
В брызгах радужных плывет,
Шелестит травой зеленою
И царевича зовет.
Ищет, кличет, надрывается,
До утра, до зорьки ждет,
Мил дружок не откликается,
Знать, забыл и не придет.

ПИРАМИДА КЕЦАЛЬКОАТЛЯ. - IV серия

СЕ-АКАТЛЬ
— Акатль, брат Акатль! — то были первые его слова из глубины сознания. — Ты снова дал мне мед и воду, брат Акатль! Где ты?
Акатль не приходил. Весь первый день дождей он звал Акатля. Тот не шел. На день дождей второй явился Татле и сказал:
— Напрасно кличешь Се Акатля, отец Кецалькоатль. Он отправился в Омейокан. Вступил в огонь по доброй воле. Взлетело в небо его сердце. Теперь дождем он к нам приходит, теперь он там, у берега Вселенной. Он за тобой пошел, и вот теперь ты снова с нами. Ушел он вместе со Змеей и нам сказал, что он твой Брат близнец.
— О Боже мой! — сказал Кецалькоатль. В этот день он слова больше не прибавил. Закрыл глаза и погрузился в долгий сон.
На третий день он Татле пригласил:
— Ты самый младший, но теперь ты самый давнишний мой друг. Меня не бросишь, не покинешь ты до той поры, пока мой путь не завершится на земле. Ты мне поможешь оставаться тем, кто я есть. Твой взор остер, меня ты видишь лучше, чем я сам. Зови народ, пусть все придут, дождя не устрашаясь и одевшись просто. Пусть люди все услышат и узнают: я беру себе второе имя.
Татле Топильцина попросил, хотя тот был печален и угрюм, скорей созвать народ на площадь, к Дому, где выздоравливал Кецалькоатль. Лил дождь, но все туда спешили в радостном волненье:
— Опять нас поведет Кецалькоатль. Его вернул нам Се Акатль.
Кецалькоатль вышел к людям в простой тунике белоснежной. Татле и Топильцин его держали под руки. Сплошной стеной вода на землю с неба низвергалась.
— Тольтеки! — Он сказал чуть слышно.
И всем припомнился его былой громоподобный голос. Люди, поблизости стоявшие, вслух повторяли все его слова, чтобы другие слышали, о чем он говорит под шум нещадного дождя.
— Запомните мое второе имя. Вы назвали меня Кецалькоатлем. Но я дважды заново родился здесь! И каждый раз все более срастаюсь с этим краем! Мне имя новое дают вода, что с неба падает, и наступление зари моей эпохи! Я зваться буду Се Акатль, Первый Стебель, как символ первой связи тесной времени с землею. Так звался мой близнец, а он и я — одно и то же. Он дважды спас меня и навсегда вошел мне в душу. Так звался тот, кто пламенем от нас ушел, вернулся ливнем. Так звался Брат близнец. Я тоже буду зваться Се Акатль, Первый Стебель, который раньше звался Змеем. Ушел он, чтобы сохранить мне жизнь, и вот я снова возродился. Я получаю имя от воды, смывающей любую грязь. Я поселяю имя новое в груди.
Отныне в ней два сердца бьются, части равные, мне Богом данные. Обоими сердцами любить я буду эту землю. Идите, люди, и запомните. Теперь я также — Се Акатль.
Ликуя, люди разошлись: опять средь них Кецалькоатль, а в сердце — Се Акатль у него, его родимый Брат близнец.
День минул и другой. Кецалькоатль обратился к Татле:
— Сын, первое, чего желаю я, когда ко мне вернутся силы, станет строительство Великой Пирамиды, которую хотел построить Се Акатль. (- это нынесуществующая знаменитая пятиярусная Пирамида Кецалькоатля в Туле, штат Идальго, Мексика. Украшенная изображениями пернатого змея, орлов и ягуаров, с храмом Утренней Звезды на вершине. – germiones_muzh.) Ему ее мы посвящаем. Она прекрасной будет и высокой. На всех ее террасах высечем изображенье Змея, окрашенного в четыре цвета; красоты камня станут достойны боли Се Акатля.
— Красивой будет Пирамида, — задумчиво промолвил Татле.
Юноша разумен был не по годам. Вот что затем сказал он:
— Кецалькоатль, ты мне — отец родной. С тех пор как полумертвым я тебя увидел на песке у моря и палкой ткнул, прошло немало лет. Ты завладел моею волей, я за тобой вослед иду пока, как ты сказал, твой путь не кончится земной. Меж тем я стал почти мужчиной, и странным кажется теперь мне этот мир. Печалит многое меня. Спросить хочу и получить ответ. Я видел, как Акатль преобразился: он уже не был в этом мире, когда я влез на Пирамиду и умолял его для твоего спасенья что то сделать. Я увидал, как, не колеблясь, он ринулся в огонь, как будто бы спешил на праздник. Жутко вспомнить: вспомню — и пробирает дрожь. Я говорил себе тогда и говорю сейчас: а нужно ль это было? Нужны ли на земле страданья и печали? Нужна ли наша боль? Та боль, которую мы сами ищем, принимаем и даже радуемся ей? К чему она? Иль что-нибудь она дает? Зачем нам глупое и жгучее страданье, которое является без спроса, как дротик меткий настигает нас на бегу, и насмерть бьет, и пожирает, и жизнь заставляет ненавидеть, родившую его. Нужно ль страданье, господин? Или оно — та плата, что с нас за все берется в мире, где мы живем? Или страдание, как дым копаля, уходит ввысь, пьянит богов? Зачем оно, мой господин, зачем? Я видел, как Акатль мучился, пылал огнем и сделался водой. Но для чего?
— Молчи, мой Татле, помолчи. Ты говоришь такое, мальчик, о чем не смею я и думать. Нет у меня ответа, нет монеты, чтобы отдать за твой вопрос. Могу лишь разделить с тобою боль, что причиняет мне мое незнанье. Да, Татле, я не знаю! Было время, когда меня о том расспрашивали старцы, но в пору ту нельзя им было не ответить. Теперь ко мне взывают молодость и смерть Акатля, и отвечает им мое неведенье: не знаю, Татле! Я — в тумане. Знаю только, что следую судьбе; не вправе изменять порядок, сложившийся по воле Бога. Знаю только, что я по доброй воле боль и страдание приемлю точно так же, как почитаю Бога. Ты не думай и не терзай себя вопросом, ибо молчание в ответ — страшнейшее и беспредельное мученье.
— Что говоришь, Кецалькоатль! Значит ли, что думать, мучиться, любить — все это страшное и беспредельное безмолвие? Но есть ведь все-таки предел? Не ты, так кто же даст ответ? Где мне искать? Чем отплатить тому, кто мне ответит?
— Акатль нашел ответ, мой Татле. Знаю. В него вошла любовь, он преисполнился желаньем дать.
— Но нет его, и нет ответа.
— Татле, ты хочешь знать, а он давать хотел, и он ушел.
— Отец Кецалькоатль! Мне плакать хочется — о всех и обо всем! Мне хочется на части разорваться и каждой частью улететь на поиски ответа, а когда его я встречу, радоваться на небе, на земле, повсюду. Но сейчас мне больно, о Кецалькоатль! За людей мне больно. И за Бога.
— Ты страдаешь, Татле. Плачь. Мы вместе будем плакать, сын!..

ХОСЕ ЛОПЕС ПОРТИЛЬО