Category: техника

Category was added automatically. Read all entries about "техника".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

НИКОЛАЙ КОНЯЕВ

ИНДЕЕЦ КУТЕХИН

перед ноябрьскими Сереге Кутехину приснился сон.
Он был индейцем и скакал в безрадостную глубину равнинного пространства. И не было ни погони, ни перестрелки, только бесконечная, изнуряющая скачка и такая же бесконечная, захолодевшая прямо под сердцем тоска. Расстилались по сторонам присыпанные нищенским снежком поля, сбоку осталась свалка металлолома, а в другой стороне чернел облетающий осинник.
Сон не ушел из памяти и, еще лежа в постели, Серега усмехнулся — ну какой он к черту индеец, если всю жизнь на тракторе, и даже в детстве не садился на лошадь? Но не рассеялся с усмешкой холодок в груди. Только закашлялся Кутехин и, нашарив ногами валенки, валявшиеся возле кровати, встал.
— Херня какая-то приснилась… — пожаловался он на кухне жене. — Понимаешь, мать, приснилось, будто индеец я… Ну и скачу, значит…
Он потер рукою впалую грудь, словно надеялся растереть застоявшийся внутри холодок.
— Да ты что?! — ехидно всплеснула руками жена. — Неужто индейцем стал? А я вчерась думала, в китайское состояние превратишься. Глаза-то налил, что в разные стороны смотрели.
— Ну серьезно тебе говорю… — Кутехин взял со стола заварочный чайник и глотнул прямо из носика холодной заварки. — А вчера чего? Вчера получку давали, так что все законно, мать. Сон просто такой приснился. Скачу, понимаешь, индейцем. И такая тоска, что и сил нет. Неужто, мать, у индейцев одна тоска заместо жизни?
— Дак тебе ж виднее, раз ты индеец теперь у нас… В Сосновке вон, говорят, мужики нахлебались какой-то гадости, так и почернели все, будто негры.
Не любил Кутехин, когда на жену находило такое… Жалила она, язвила, и не могла остановиться.
— Дура ты! — вздохнул он. — Я тебе про сон толкую, а ты пьяниц сосновских приплела. Лучше объясни: к чему такой сон привиделся, да еще перед праздниками?
— А к хотеньеву дню, наверное… — не задерживаясь, ответила жена, и от ее глухоты, от невозможности докричаться со своей тоской до самого родного человека, совсем тоскливо сделалось Кутехину.
— К хотеньеву дню, говоришь? — спросил он. — Ну-ну… Может, и правда, к хотеньеву…
Кутехин посмотрел на сковородку, на которой скворчало сало с поджаренной картошкой, и передумал завтракать.
— Ты куды это, не жравши, пойдешь?! — всполошилась жена, увидев, что муж натягивает пропитанные мазутом ватные штаны.
Но было уже поздно. Теперь уже Кутехин не хотел давать обратный ход.
— На хрена жрать! — зло ответил он. — Индейцам, может, и не положено завтракать. Привыкать надо!

Ночью прошел снежок… Припорошил грязь на дороге, превратил в сугробчики груды битого кирпича, куски засохшего бетона… Но еще безрадостней сделалась присыпанная снегом земля. Уныло торчали из-под снега сухие стебли травы, палки бурьяна. Выпятился из снежной белизны покосившийся сарай, поленница дров. Тоскливо возвышалась над всем этим хозяйством кривая скворечня, в которой давно, уже которое лето, не селились никакие птицы.
Кутехин плюнул и зашагал в сторону мехдвора.
Никто в предпраздничный день там, конечно, не работал. Механизаторы сидели в сарае мастерской и курили, обдумывая, где бы достать выпивки. Можно было, конечно, сходить к Акуле Степановне, но та драла теперь за самогонку как за настоящую водку, и ходить к ней стало накладно. Тем более что причапал в сарай и старик Летунков…
Летунков убег с колхоза еще в конце пятидесятых. Убег он без справки, и сейчас непрерывно рассказывал про свою беспаспортную жизнь. Кутехин знал, что Летунков батрачил и в катаре у казаха-чабана, и на винограднике у старой абхазки — изработался совсем и, устаревший, вернулся назад в Забелье. Времена, слава Богу, изменились, и Летункову удалось даже выхлопотать пенсию, поскольку до своей беспаспортной жизни, до побега из колхоза, успел он на вполне законных основаниях повоевать и даже заслужил на фронте два ордена солдатской Славы. Так что в связи со все возрастающими заботами партии и правительства о фронтовиках определили Летункову пенсию— целых двадцать восемь рублей. Деньги, что и говорить, немалые, но к Акуле Степановне не больно с ними походишь. А выпить Летунков любил… Для этого и терся возле механизаторов. Потому как хотя и очерствели сердца механизаторов в развернувшейся борьбе с алкоголизмом, но окаменеть еще не успели, и наливали они Летункову. Немного наливали, но наливали. Уж очень жалостливо рассказывал дед про свою жизнь. Прямо плакать хотелось, послушав, как мордовали его по всей Советской Союзе…
Сейчас тоже рвал Летунков сердца мужиков. Худой, изработанный, сидел он на старой покрышке и рассказывал о своем первом хозяине.
— У его сыновья в аспирантурах учились… — слюнявя папироску, говорил Летунков. — Вот и жал он нас. Ему ж и взятки давать надо, и сыновьям на жизнь посылать. А сам работать не любил. Только водку с начальством трескал… Вот у него и постигал я свои беспаспортные права. Один раз и сказал поперек. Рассердился, распсиховался, что он важенок (- оленухи. Чукотка, Якутия? Да, поносило деда. – germiones_muzh.)велел забить. Ну и началась, конешное дело, наука. Приехали милиционеры якуцкие, связали меня и давай ногами топтать. А потом свезли на станцию и бросили. Да, ребяты… Слава Богу, что не знаете вы такой жизни.
— А на хрена тебе, дед, было с колхозу бежать? — плюнув, спросил тракторист Петруха. — Жил бы здесь на законном основании.
— Ты, парень, той жизни не шохал… — вздохнул Летунков. — Тут с голоду тогда народ пух, а на работу хуже чем в немецком концлагере гоняли. Никита Сергеевич тогда кумунизьму решил построить. Не, не знаешь ты, парень, этово…
— Я не знаю! — возмутился Петруха. — Да я в армии недавно служил. Нас по первому-то году, знаешь как деды мордовали?! Ну и чего? Отплакал свое, а потом сам молодыми командовал. Тебе, дед, тоже надо было терпение проявить.
И хотя Кутехин годами недалеко обогнал Петруху, но рассердился он на эти слова.
— Салага ты! — сказал он. — Нашел чего сравнивать: тую жизнь и армию.
Присев на корточки, Кутехин нагнулся, прикурил от папироски Летункова, сказал, затянувшись дымом:
— А мне, мужики, сон сегодня, между прочим, приснился…
— Да ты что?! — встревоженно удивился Летунков.
— Ну… — кивнул головой Кутехин. — Приснилось, что индеец я. И скачу, значит, хрен знает куда. И так тоскливо, что хоть криком кричи, а не выкричишь.
Он замолчал и сразу почувствовал, что поняли его мужики. Молчали все. Сочувственно так молчали… Даже Петруха и тот понял. Ковырял носком сапога грязь и молчал.
— И не проходит тоска-то? — сочувственно спросил Летунков.
— Не… — ответил Кутехин. — Вона тута стоит, как будто лед положили.
И он постучал по груди.
— Тогда выпить надо… — убежденно сказал Летунков. — Тогда тебе, парень, без этого сегодня никак нельзя.
И он сделал попытку привстать, как бы показывая, что с его пенсией к Акуле Степановне не пойдешь, а утяжелять собою компанию — не миллионеры тут собрались! — он не собирается.
— Да сиди ты! — остановил его Кутехин. — Я, мужики, заначил вчера червонец. Может, еще кто добавит да и расколем Акулу? Чего она, солить самогонку будет?
Дружно затянувшись табачным дымом, механизаторы зашевелились. Посыпались на ящик смятые трешницы и пятерки. Дрожащими руками Летунков собрал складчину и принялся пересчитывать деньги. Сосредоточенно следили за ним мужики, и тут, в этот волнующий момент, вдруг раздался незнакомый голос:
— А-атбой! Пельмени разлепить! Дым в трубу!
Удивленно обернулись все. В воротах сарая стоял высокий, крепкий парень в джинсах, вправленных в офицерские сапоги. Из-под расстегнутой на груди фуфайки выглядывала тельняшка.
— Отбой, мужики! — весело повторил парень. — На кой хрен мелочевка эта? Только мозги запачкаете и все… А ежели часика два повкалываете, я вам ящик выставлю. Видите? — Он вытащил из кармана бутылку водки и поднял над головой.
Чистый луч солнца сверкнул на бутылке; и она вспыхнула изнутри, как путеводная звезда во мгле этого холодного сарая.
— Ящик? — сглотнув слюну, спросил Петруха.
— Ящик… — усмехнулся парень. — Двадцать бутылок, мужики, ставлю.
Усмешка парня не понравилась Кутехину — какая-то обидная снисходительность была в ней.
— А что делать-то надо? — спросил он.
— Да всего чепуха работы… Три избы из Домухина надо, мужики, сюда перетащить. С вашей техникой часа за два управимся.
Словно холодным ветерком дунуло в раскрытые двери сарая. Даже Петруха и тот отвел глаза от бутылки, узнавая парня.
Приехал этот деятель в Забелье полторы недели назад и сразу оформил в правлении аренду на откорм бычков.
Говорили про него, что в городе он собственный ресторан держит. Да… До сих пор об аренде слышали забельевцы только по телевизору и серьезно не соотносили ее с собой, думали, что арендаторы там, в телевизоре, и будут жить, где много чего живет, к Забелью никакого отношения не имеющего. Но не получилось…
— Чего уж… — узнав о договоре на откорм бычков, сказал тогда Кутехин жене. — Мозга у мужика, конечно, есть.
— Мозга… — накинулась на него жена. — Это у нашего председателя мозги не хватает! И дом бесплатно дали, и землю… Теперь лопатой можно гроши грести…
— А ты председателя нашего не знаешь… — усмехнулся Кутехин. — Он до обеда думает, как бы своих обжать, а после обеда, что самому украсть можно.
На этом тогда, в сентябре, разговор и кончился, тем более что новоявленный арендатор исчез, чтобы снова возникнуть в этот предпраздничный день в распахнутых воротах сарая, с бутылкой в руке.
— Из Домухина? — растерянно спросил Летунков. — Так ведь там всего три избы. Хоть и не живут в их, а все равно… Кладбище есть… Дедка мой похоронен…
— При чем тут кладбище? — спокойно ответил парень. — Я не кладбище буду перевозить, а дома. Да вы не думайте, мужики, все на законных основаниях. Вам только погрузить бревна и сюда вытащить. На два часа работы. А дорога подмерзла, так что не застрянете.
Он засунул бутылку в карман и спросил:
— Ну что? Договорились?
— Так чего уж… — как бы нехотя сказал пожилой механизатор Савушкин. — Раз у тебя с председателем договорено все, то чего…
— Договорено! — твердо сказал парень и глаза его сделались жесткими. — На этот счет, мужики, не беспокойтесь. И насчет машин я тоже договорился.
А Кутехина снова охватило непонятное оцепенение. Пока шла торговля, сидел он на корточках и неподвижно смотрел перед собой, мусоля уже потухшую папироску. Не сразу даже сообразил, зачем Летунков протянул ему десятку.
— Чего уж… — отводя глаза, сказал тот. — Раз такое дело, бери назад свою заначку. Может, детям чего на праздник купишь.
И вот погрузились, двинулись по подмерзшей дороге в сторону Домухина. На свежем снежке впереди четко отпечатались следы «Москвича». Как видно, с утра хозяин успел сгонять туда.
Это понравилось Кутехину и он успокоился, но миновали заросший кустарником выгон, выехали к Домухину и снова упало сердце. Все домухинские дома были раскатаны и пространство сделалось чужим, бесприютным… Между разбросанных по снегу бревен ходили незнакомые мужики.
Давно уже не жили в Домухине, и сам Кутехин знал, что и озолоти его, а не пойдет он сюда жить, но все равно жалко стало. Странное было чувство. Такая вот глупость, и поделать с собою ничего нельзя….
Впрочем, не легче было и другим мужикам.
Хмуро стояли они в стороне и курили, наблюдая, как грузят незнакомые мужики на машину бревна. Чего и говорить, работать они умели. Мешал правда Петруха, но его прогнали, и за руль автопогрузчика сел сам хозяин. А Петруха, обиженно крутя головой, отошел к своим мужикам и принялся наблюдать за работой.

В два часа, конечно, не уложились.
Пришлось сделать вторую ходку и — в темное время года утвердилась на нашей земле Советская власть — кончили работу уже в сумерках… Но хозяин сверх обещанного ящика добавил еще три «сабониса», и никто не взбунтовался.
А пока загнали машины на мехдвор, уже проступили на небе редкие звездочки… Слышно было в вечерней тишине, как стучат топоры на усадьбе арендатора. Там, задавив звезды на небе, ярко горели прожекторы, и приезжие мужики торопливо складывали похожие на крепость стены будущего телятника.
— Во, деловой, а! — сказал Петруха, когда выпили по первой и закурили. — Все Забелье теперь провоняет. И чего только председатель думает?
— А того и думает, что сунули, небось… — зло сказал Савушкин и оглянулся вокруг, словно высматривая, с кем бы сегодня подраться. Взгляд его уперся в старика Летункова. — А ты чего, дед, молчишь?
— Дак ведь Домухино жалко… — ответил старик и виновато шмыгнул носом.
— Вот гадство, а! — Петруха стукнул кулаком по ящику, на котором стояла бутылка. — Ведь знал, гад, когда подъехать к нам. Все высчитал: и что после получки, и что перед праздником. Задарма, можно сказать, обтяпал дело.
— Дураки мы… — сказал Кутехин. — А на дураках все задарма ездят.
И он снова потер рукою впалую грудь, растирая скопившийся там холод.
— Ладно, мужики… — вздохнул Савушкин. — Чего уж говорить теперь…
Нагнувшись, он вытащил из ящика непочатую бутылку и зубами содрал с нее пробку.
— Ну что? Домухино помянем, что ли?
— Можно и помянуть… — принимая стакан, сказал Летунков. — Ишь как повернулось все — своими руками и разорили деревню…
— Не мы ее разорили, дед! — перебил его Савушкин. — До нас ее в разорение привели. Я же помню, там еще жили старики. Так они просили председателя огороды отдать, а он не схотел, зараза. Вам, говорит, только землю дай, так вы шибко богато жить станете. И слушать никого не будете.
— Дак ведь так… — Летунков посмотрел на свой стакан и вздохнул, собираясь с духом, чтобы выпить его… — А сейчас другая установка. Сейчас наоборот считают…
— А! — очнулся от оцепенения Кутехин. — Херня это, мужики. У нас все делается, чтобы не народу лучше жилось, а чтобы начальству удобнее командовать было. Не… — он отодвинул свой стакан. — Не буду больше. Не идет сегодня зараза эта.
— Это тебе, Серега, Домухино жалко… — задумчиво сказал Летунков. — У меня самого будто комок в горле…
— А чего ее жалеть-то, прежнюю жизнь? — захохотал совсем уже захмелевший Петруха. — Вы чего, мужики? Чего в нашей жизни хорошего было, чтобы жалеть?
— Хрен его знает чего! — не ему, а самому себе ответил Кутехин. — Вроде и не было ничего хорошего, а все равно жаль.
Он встал.
— Ну я пойду, мужики, пожалуй…
— Ты этого… — Савушкин вытащил из ящика две бутылки. — Ты долю-то свою забери. Зря, что ли, вкалывал?
Кутехин махнул рукой, но отказываться от бутылок не стал. Засунул в карманы и молча направился к распахнутым в звездную ночь воротам сарая.

Возле переулка, в котором находился сельповский магазин, Кутехин остановился. Вспомнил о заначенной десятке и подумал, что, правда, неплохо бы чего-нибудь детишкам к празднику купить.
Но окна сельповского магазина, несмотря на обещанную по радио предпраздничную торговлю, были закрыты ставнями, и Кутехин повернул обратно. Снова его охватило нехорошее оцепенение. Вспомнилось вдруг, как приезжала два года назад родня из города, и за выпивкой двоюродный братан начал разоряться про архитектуру, ругаться, что сейчас и не разберешь, куда попал — все везде одинаковое. Хоть на Украине, хоть и в нашей глухомани… И Кутехин тогда почему-то очень сильно обозлился на брата.
— А на фига нужна эта архитектура? — сказал он. — Ты в магазин к нам зайди и сразу определишь, где находишься.
— При чем тут магазин?! Я про архитектуру, голова садовая, толкую.
— А я про магазин, что ни хрена нет. Одни полки пустые! — упрямо повторил Кутехин.
Братан тогда же после драки и уехал, но Кутехин до сих пор не жалел о ссоре.
Только вот сейчас вспомнил об этом, и еще тяжелее стало.

Ночью Кутехину снова приснился уже знакомый сон. Снова, переполненный жгучей индейской яростью, скакал он сквозь тьму и в руке его полыхал факел. И все: и топот коней, и рвущийся из десятков глоток крик — сливалось в единую, бешено мчащуюся массу.
А Кутехин, вырвавшись вперед, не видел ничего, только цель, только бревенчатую крепостную стену, вставшую впереди. И осадив у стены коня, размахнулся и швырнул вперед факел.
И как бывает во сне, пламя факела сразу выросло, разбежалось по стене, залило заревом небо. А вокруг суматошно толкались кони, и Кутехин едва удержался в седле.
Кутехин открыл глаза. Наклонив над ним испуганное лицо, его трясла жена.
— Пожар! — кричала жена. — Вставай, Сережа… Деревня горит.
Кутехин вскочил. Низкие окна были залиты заревом…
В одних подштанниках, только накинув на плечи фуфайку, выскочил Кутехин на крыльцо.
— Чего горит-то?! — крикнул он пробегавшей мимо соседке.
Да арендатора нашего, говорят, подожгли!
— Кого?! — Кутехин мотнул головой, словно это могло помешать соединению жути еще не остывшего сна и этой озаренной пожаром действительности. — Нет! Нет! — прошептал он, вспоминая, что не к крепости скакали они, а к похожей на крепость стене телятника.
Опустив голову, Кутехин вернулся в дом.
— Ну что там? — испуганно выглянула из комнаты — она успокаивала проснувшихся детей — жена.
— Арендатора подпалили… — Кутехин взял с буфета бутылку, сдернул зубами пробку, но в стакан не налил, позабыл, поставил бутылку на стол.
— Потушат, может… — сказала из комнаты жена.
Кутехин не ответил. Приподняв краешек занавески, выглянул на улицу. Зарево стало еще сильнее и на снегу в палисаднике косо лежала тень скворечни.
— Не знаю, мать, чего и делать, — сказал он. — Опять приснилось, что индеец я, ну и вообще…
— Ну, чего ты? — жена вышла из комнаты и осторожно погладила Кутехина по спине. — Ну и чего, что индеец? Индейцы тоже ведь как-то живут…
После праздников приехала в Забелье милиция, и молодой следователь ходил по домам, пытаясь выявить поджигателей. Подозрение падало на механизаторов, но все они, как выяснилось, во время пожара спали у себя в постелях, и поджигателя так и не нашли, пока не заглянули в покосившуюся избенку, где жил дед Летунков.
В избе было нетоплено, а на остывшей печи, мертвый, лежал и сам хозяин. Милиционеры нашли в избе пустую канистру из-под бензина и решили, что Летунков и совершил поджог. На этом и успокоились, тем более что сам Летунков уже ничего не мог сказать в свое оправдание.

В субботу Кутехин с женой ходили на кладбище хоронить старика. Назад они возвращались вдвоем.
Снежок опять стаял и грязно серели вокруг раскисшие поля.
Кутехин шел молча.
Только чавкали выдираемые из грязи сапоги.
— А худые, мать, ноябрьские теперь стали… — неожиданно останавливаясь, сказал он.
— Так ведь худые, конечно… — вздохнула жена и тоже остановилась.
Кутехин посмотрел на нее и зашагал дальше по раскисшей дороге. Покорно зашагала за ним и жена Кутехина,
А серенький, по-прежнему, сеялся с неба дождь…

пузыри на болоте, или Холод на двоих

в эту минуту на болоте что-то глухо булькнуло.
— Жаба, — сказала Олли.
— Это была не жаба, — заметил Грабш, прошелся вдоль болота и там, где булькнуло, сунул руку глубоко в тину и выдернул за волосы человека. Это оказался пожарный, которого, очевидно, еще не успели хватиться. Он выплюнул болотную жижу и отряхнулся, так что грязь полетела у него из ушей, потом сказал «спасибо» за то, что его спасли. В конце концов он восемь раз чихнул и спросил:
— А как мне теперь вернуться в деревню, чтобы не вляпаться опять в проклятое болото?
Олли ткнула Грабша локтем и шепнула:
— Ни в коем случае не отпускай его в таком виде. А то ему обеспечено воспаление легких!
Грабш кивнул и сказал пожарному:
— Пошли лучше с нами в пещеру. Там мы тебя согреем, обсушим…
— В пещеру? — остолбенел пожарный и с ужасом уставился на Грабша. — А вы случайно не…? — и грохнулся в обморок.
— Бедняга, — пожалела его Олли.
— Не очень выносливый, — заметил Грабш. — И такие люди работают пожарными!
Они уложили его на печную дверцу, Грабш поднял ее над головой и отнес в пещеру. Олли побежала вперед и развела большой огонь. Скоро в пещере разлилось приятное тепло. Пожарный все еще был без сознания. Они вместе сняли с него грязную одежду. Грабш взвалил его на плечи, отмыл в ручье, вытер насухо пучками травы и вернул в пещеру. Олли влила в него литр теплого чая, пока у него не повалил пар из ушей. Потом они уложили его на сено, и он уснул.
Постирав вместе его одежду и развесив сушить у огня, они и сами улеглись на сено по обе стороны от пожарного, накрыли его розовым одеялом и радостно прислушались к его храпу.
На следующее утро пожарный проснулся как ни в чем не бывало и зевнул во всю глотку. Вокруг него было одно только сено, и он удивился. Пошарив руками, он случайно угодил разбойнику в рот. Грабш фыркнул и перевернулся на другой бок. Тут пожарный вспомнил, где он находится, закричал и поднял руки вверх.
— Только без паники, — замахала на него Олли, стоявшая у очага. — Сейчас будет завтрак. Можем и музыку включить.
И она включила радио. В этот день полиция вряд ли опять собиралась в лес. Но радио молчало. Олли трясла и ругала приемник.
— Это мы мигом, — сказал пожарный, который обожал чинить приемники. Просто забывал все на свете, увидев неисправное радио. Он голышом выскочил из сена, схватил приемник и начал его разбирать. Через две минуты он объявил:
— Мыши. Погрызли вам все провода. Приемник я заберу. Я вам его починю!
Они вернули ему сухую одежду, напоили горячим кофе, накормили остатками оладьев и проводили до края леса. Там еще раз пожелали ему счастливого пути.
— Ничего себе, — сказал на прощание пожарный, — я и не думал, что вы, господин Грабш, и ваша уважаемая супруга такие милые, приятные люди.
— Вот видишь, — сказала Олли, когда их гость скрылся за поворотом и Грабш снова посадил ее на плечи, — как ты уже изменился!
И она довольно застучала пятками по его груди. Разбойник ничего не ответил. Он брел к дому молча.
— Почему ты молчишь? — спросила Олли.
— Потому что устал, — угрюмо ответил он. — За эти четыре дня мне пришлось думать и разговаривать больше, чем за всю мою жизнь. Думать и разговаривать — самые утомительные дела на свете.
Вдруг он остановился и рявкнул:
— Черт побери эту команду! Теперь они знают, что я живу в пещере, и знают, как ее найти! Вот что бывает от дурацкого гостеприимства!
Два дня спустя, после обеда, когда он возвращался с удачного набега на Чихенау (в мешке подпрыгивало гусиное жаркое, в одном кармане хрустела картошка-фри, в другом лежал овощной салат), у опушки леса в папоротниках блеснул металл. Это был приемник Олли. На нем лежала записка:
«Теперь нормально работает. Спасибо и всего доброго! Ваш пожарный».
Вечером Грабш опять отнес дверцу к болоту. Олли сняла приемник с крючка, где он теперь висел. Они устроились на дверце, обнявшись. Ужин был очень плотный.
— А теперь мне жалко людей, у которых ты отнял гуся, — сказала Олли.
— Там была золотая свадьба, — ответил он. — На столе еще оставалось три порции.
— Тогда ладно, — сказала Олли, — все равно все гости наелись. Значит, будет меньше остатков.
И она включила радио. Передавали рок-музыку. Она сделала потише. А потом выключила.
— С ним не слышно птиц и лягушек, — объяснила она. — Когда тихо, здесь намного лучше.
— Вот видишь, — улыбнулся он, — как я тебя изменил!
Она засмеялась. А он взял серьезный тон. Откашлялся и сказал:
— Олли, я все-таки скрыл от тебя одну вещь. Такую, что здесь зимой невыносимый холод — если кто не привык. Ты обморозишь пальцы. Вот, посмотри на мои руки! Может, еще вернешься домой, в Чихендорф?
— Нет, — ответила Олли. — Я останусь. Если ты можешь жить с обмороженными руками, значит, и я смогу.
И тогда он осторожно взял ее руку в свою. И так они сидели, пока не зашла луна и не стало холодно.

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»

индийский браслет

украшения в Индии, наверное, носят все. (Даже неприкасаемые-чандалы: им запрещены только золотые). И самое знаменитое индийское украшение - это, конечно, браслет.
Браслеты носят и на руках, и на ногах. И женщины, и мущины. Форма и материал браслетов бесконечно разнообразны: одних запястий десятки названий. Чури, бангди, наугари, пахунчи, канган, гайра, бартана, патри, дастбанд и кадас. Браслет джехангири специально для великого могола Джахангира изобрела его любимая супруга - поэтесса Нур-Джахан... И всёже звенящие чури, наверное, самые. По 8, по 12, по 24 на руку! А еще и наплечные баджубанд - пластинчатые, в виде змей-нагов, перевивающих Вселенную. А ещё... Каких только нет: и сплошные, и цепочкой, и пластинами; с привесками. Древнейшие браслеты, по-моему, делались и делаются доселе из изогнутой трубки, с которую часто насыпают гремящие драгоценные камни или жемчужины. Концы незамкнуты - и ширину браслета можно регулировать. Самый писк - это стеклянные, разных цветов, с золотом: недорого, зато как стильно... Браслеты-запястья в Индии - древний индикатор любви: когда они спадают, красавица влюблена.
- Худеет потомучто. Влюбляйтесь: для фигуры также полезно, как для души:)

(no subject)

***

Не поставить ли точку, закончивши сразу на ней?
Для чего мне бумагу марать и пылить по дорогам? -
Но понурые Ангелы прежде случившихся дней
До сих пор не разлучатся, мне обреченные Богом.

Я зачем-то живу, хоть не знаю, зачем я живу;
И на что-то надеюсь, ни толку ни проку незная...
Так не верит бульдозеру цепкий цикорий во рву.
Так опять и опять воспаляется рана сквозная.

(no subject)

(следующим номером нашей программы я наверное расскажу вам про карамультук. Культовый девайс. - Что эта такое, как работает и о его реальной пользе или опасности - тут как посмотреть - в современных разборках и БД. Ждите)

ЖЕБЕ (ЖОРЖ БЛОНДЕ)

ШАРЛЬ РЕБУАЗЬЕ-КЛУАЗОН ОБВИНЯЕТ

13 августа 1963 года все главные редакторы французских газет и журналов нашли в своей почте письмо следующего содержания:
«Господин Главный Редактор!
Меня зовут Шарль Ребуазье-Клуазон. Мое имя Вам, без сомнения, знакомо, так как часто удостаивалось чести быть помещенным на страницах Вашей газеты и читатели не раз содрогались, читая рассказы о покушениях, объектом которых я являюсь на протяжении вот уже долгих лет.
Не обладая достаточной информацией, Вы всегда лишь намекали на те причины, из-за которых я являюсь излюбленной мишенью людей, имена которых Вы замалчивали. - Это от отсутствия информации.
Таким образом, чтобы не оставлять Вас больше в неведении и чтобы Вы наконец узнали универсальный секрет, которым я обладаю, надо, чтобы Вы меня выслушали. Именно с этой целью я устраиваю конференцию у себя дома 20 августа в 15.00 и приглашаю Вас принять в ней участие.
Приближение к моему дому связано с большим риском. Вероятно, мои враги будут делать все, что в их силах, лишь бы помешать Вам нанести этот визит. Но я рассчитываю на Ваше любопытство и на вашу любовь к правде. В качестве исключения я разрешу снимать.
Будет виски моего собственного приготовления.
С сердечным приветом. Шарль Ребуазье-Клуазон.
Вилла Дебуа - дорога на Мелен.
В двух километрах после выезда из Виронн-ле-Вьей».

И МЕНЯ ПОСЫЛАЮТ ТУДА
Ровно в 15.00 я проехала ворота виллы Дебуа. По дороге сюда после выезда из Виронн-ле-Вьей я одного за другим подобрала пятерых своих коллег, тащившихся пешком, которые были несказанно рады воспользоваться машиной журнала «Харакири» (- автор действительно редактировал этот журнал. - germiones_muzh.). Вместе с моими фотографами их теперь было семь человек; и мы должны были наперегонки атаковать поднимающуюся к террасе аллею, где нас ожидал Шарль Ребуазье-Клуазон, одетый в обычный костюм из грубой ткани. Я еще не успела поставить машину на ручной тормоз, как хлопнули дверцы автомобиля. Пулей вылетев из машины, все пять журналистов с револьверами в руках бежали в направлении хозяина дома. Я отчетливо видела, как они нажимали на курки, один, два, три раза, - но не слышала ни одного выстрела. Некоторые стреляли, держа револьверы двумя руками, но оружие отказывало. Неужели у всех одновременно заело! Действительно, чудо! Раздосадованные, лжежурналисты, что-то бурча себе под нос, рассеялись и вскоре скрылись из вида в пышной растительности парка.
— Входите же, — пригласил нас Шарль Ребуазье-Клуазон. Его виски было неплохое. В центре единственной комнаты находился колодец.
Каждые десять минут Элоди, старая экономка, которая сама ткала всю одежду для Шарля Ребуазье-Клуазона, переворачивала огромные песочные часы и рисовала палочку на стене.
— Я полагаю, вы будете единственными, кто пришел, — произнес хозяин. — Решительно, пресса стала трусливой. Ну, да это неважно. Внимание, я начинаю. Вот что я имел вам сообщить. Есть нечто подозрительное в современной технике. Вот уже десять лет, как я это повторяю. По этой причине в меня и стреляют. Впрочем, именно благодаря этому «некоему подозрительному» я неуязвим, так как все их машины, огнестрельное оружие в том числе, действуют в том случае, если лишь ты этого очень захочешь. Чтобы быть убитым, надо стать соучастником. В связи с этим вот что я хочу заявить: современная техника — это не создание только лишь человека. Что-то за этим стоит, и я это докажу.
Возьмем, например, двигатель внутреннего сгорания, четырехтактный — это понятно, я думаю. Когда, собирая по частям, изготавливают некий прибор, подтверждающий верность какой-либо теории, и утверждают, что он будет работать, я согласен, здесь все понятно. Но если идти дальше… Мой мозг отказывается понимать, что, крутя ручку, можно привести в движение весь механизм и что это движение будет поддерживаться. Это слишком хорошо, чтобы существовать на самом деле.
Вы когда-нибудь мастерили? Да? Ну тогда вы меня лучше поймете. Вот, например, человек, которому после многих часов работы удалось поставить небольшую мельницу на ручье, протекающем по его владениям. Пока он спускает мельницу по склону, ведущему от дома к ручью, мельница начинает работать при малейшем ветерке. Наконец человек и его творение на месте, дрожащими руками устанавливает создатель свою хрупкую машину. Крылья мельницы касаются воды. Все готово… Но они не крутятся. Естественно, человек поднимает голову, чтобы призвать небо в свидетели: как капризна техника. И вдруг он видит пролетающий самолет. Он восклицает: «Прогресс — это здорово!» Но в его голове зарождается подозрение. Так вот, у меня это подозрение зародилось десять лет назад. Я катил по дороге в своем автомобиле, и, не зная, о чем думать, я попытался представить себе все виды движения, все явления, которые, действуя вместе, заставляют ехать мой автомобиль.
После того как мне удалось мысленно представить себе общую точную картину, я попробовал задать ей ритм реальной модели. В действительности двигатель имел 2400 оборотов в минуту. Но тот, что был у меня в голове, не мог преодолеть и десяти оборотов в минуту. Сосредоточившись, я смог улучшить этот результат, однако в ущерб ритму. Из-за этого число оборотов сократилось до двух оборотов в минуту. Внезапно меня осенило, и я буквально взвыл: «Нет, нет, нет! Это невозможно!»
Тон, каким это было сказано, был похож на заклинание злых духов. Вскоре я обнаружил, что автомобиль замедляет ход, и наконец двигатель перестал работать. Итак, я выявил тогда какую-то неизвестную движущую силу и доказал, что то, что нельзя понять умом, просто не может существовать. Я удивился, почему не подумал об этом раньше.
С тех пор я не прекращал об этом размышлять и проверял эту мысль на всем, к большому неудовольствию тех, кто вступил в сделку с темными силами.
Но эксперимент с двигателем требует серьезных познаний в механике, поэтому я вам предлагаю более простой, чтобы вы все могли проверить…
Сядьте перед телевизором. Попытайтесь мысленно проследить развертку 819 линий электронным лучом, и все это двадцать пять раз в секунду. Через несколько мгновений ваш мозг встанет перед выбором: снизить активность до минимума, отказаться от такого эксперимента или же взбунтоваться и не признавать существование явления, которое невозможно объять умом. Если он крикнет изо всех сил: «Нет», — вы тут же увидите, что экран темнеет. Специалистам телевидения, возможно, удастся себе представить, понять его суть, но с позиции простого человека это работать не должно.
Швейная машинка тоже не должна!
А если что и работает, так только оттого, что что-то есть в человеке, который в этом участвует.
Это что-то и есть то самое, что заставляет летать самолеты, приводить в действие револьверы, и это то, что здравый ум может привести в замешательство.
В этот момент граната, брошенная, вероятно, в окно, шлепнулась на стол. Шарль Ребуазье-Клуазон вскочил, завопив: «Слишком сложно! Это не может функционировать!» Затем, взяв рукой механизм, ставший безопасным, благодаря его неверию, он швырнул гранату в урну.
— Она уже полная, надо выбросить мусор, — обратился он к экономке. И, возвращаясь к нам, продолжал: — Мой сад буквально напичкан подобными штучками. Каждую неделю я вынужден копать новую яму. Им пора придумать что-нибудь новенькое.
Я отважилась спросить, кто они такие — его ярые враги.
— Это головорезы, состоящие на службе у тех, кого я разоблачил; убийцы, вот уже на протяжении десяти лет оплачиваемые теми, которые вошли в сговор со сверхъестественными силами, чтобы восторжествовала их надежная техника. С кем или с чем они подписывали договор? Что они дали или обещали взамен? Я этого не смог узнать. Но я утверждаю, что эта сделка является мерзким предательством нашей цивилизации.
Вспомните, какой здоровой была наша жизнь до появления этих сложных механизмов! Крестьянин толкал вперед свой плуг, столяр — свой фуганок. Любую работу, любой механизм можно было объять умом. Представьте себе человека на велосипеде. Удержание равновесия, усилие, направленное на педали, с помощью цепи и шестерни переданное на колесо, — все это было понятно и можно было проследить действие всего механизма. Но человек, летящий в самолете со скоростью 2000 км/час, женщина, строчащая на машинке или слушающая пластинку, мужчина, бреющийся электробритвой, тот, кто смотрит телевизор или кто включает стартер своего автомобиля; тот, кто хранит пищу в холодильнике, человек, нажимающий на кнопки компьютера, - все они приводят в действие темные силы и безрассудно вверяются им.
Покоренный мозг безропотно соглашается на полное непонимание того, как действует тот или иной механизм. Он позволяет опережать себя. Самое важное здесь то, что мозг отсутствует, так как не видит логики.
Даже инженер, который рассчитал и вычертил двигатель, чей ум просчитал каждую линию, каждую цифру, смело предоставляет его самому себе, как только тот начинает действовать. Наивный, он полагает, что его расчеты были правильными и что это головокружительное движение зависит только от них.
Но тот, кто стоит за всем этим, направляет его и оплачивает его труд. Лишь он все знает и насмехается над нами. Хотя за десять лет бодрости у него поубавилось и зубоскальство стало деланным. Это потому, что все эти десять лет я, Шарль Ребуазье-Клуазон, знаю о его существовании.
— Месье, под вашим стулом! — закричала экономка, указывая своему хозяину на гранату, которую мы не заметили.
— Слишком сложно! Это не может работать! — завопил Шарль Ребуазье-Клуазон и точным ударом ноги послал гранату в приоткрытую дверь. Мы услышали чье-то ворчание и удаляющиеся шаги.
— Глупцы, — продолжал наш хозяин тихим голосом, — они пытаются достать меня всякими сложными устройствами, которые, однако, легко вывести из строя. Достаточно крупицы отрицания, неверия — и механизм заело.
Видите ли, господа, им было бы достаточно лука или огромной дубины, ножа, наконец, так как это простые приспособления. Им не противопоставишь своего неверия. Здесь все ясно, все понятно. К сожалению, они не могут придумать ничего другого, кроме как пистолет, граната последней модели или автомат.
Элоди, зажгите, пожалуйста, свечи. Дни становятся все короче.
Да, у меня нет ни электричества, ни водопровода, ни газа. Лампа накаливания — это еще куда ни шло. Это я могу понять. Еще краны и проточную воду, огонь. Но электростанции, насосные станции — это нечто темное, неясное. У меня есть собственный колодец, камин и свечи...
Элоди, со свечой в руках, тихо кружила по комнате, выискивая гранаты. Мягкий свет другой свечи, поставленной на стол, создал уютную атмосферу, способствуя большему откровению.
— Теперь я назову вам имена. Я обвиняю в подписании соглашения со сверхчеловеческими силами с целью изобретения механизмов, не подвластных сознанию, следующие компании: Ситроен, Рено, Фрижидер, Пежо, Мулинекс, Шнайдер, Кодак, Томсон, Мануфактура Сент-Этьен (та, что производит оружие, а не велосипеды)…
Время от времени в комнату влетала граната. Шарль Ребуазье-Клуазон испускал свой крик. Шуршание листвы выдавало убийцу, спасающегося бегством. Граната со звоном летела в урну, и перечисление продолжалось:
— Торадо, ИБМ, Марсель Дассо, Мишелэн, Электролюкс…
Щелчок фотоаппарата прервал Шарля Ребуазье-Клуазона. После долгого молчания он добавил, что остальные не стоят того, чтобы их упоминать.
— Не главные лица, на вторых ролях, — уточнил он и продолжал: — Теперь, господа, вам угрожает такая же опасность, как и мне. То, что я сейчас вам поведал, подставляет вас под удары противника. И так как у вас нет еще такой сноровки, чтобы парировать их, я предлагаю воспользоваться моей машиной, чтобы доехать до станции. Я знаю короткую дорогу через поля. Завтра я привезу ваш автомобиль в город, чтобы вы могли его там забрать. Это может вам показаться слишком сложным, но в данной ситуации это единственное правильное решение.
Мы поднялись со своих мест. Гостиная напрямую сообщалась с гаражом. Шедшая впереди Элоди вдруг застыла на месте. Ее рука, в которой была свеча, медленно опустилась, высвечивая из темноты труп. На лице Шарля Ребуазье-Клуазона не появилось никакого изумления.
— Это телохранитель, нанятый теми, кто поддерживает меня, — сказал он… — Он охранял меня и, должно быть, позволил застать себя врасплох. Эти бедняги плохо вооружены, и им мало платят. Те, кто на моей стороне, не имеют таких возможностей, как «те, другие», несмотря на то, что они объединились. Это все приверженцы простейшей техники, которые нашли прекрасную возможность побороться с опасными конкурентами. Их ассоциация, возглавляемая компанией Жилетт, включает в себя изготовителей метел, отколовшихся от Мануфактуры Сент-Этьен (изготовители велосипедов), фабриканты садовых ножниц, морожениц, спиц, трехколесных грузовых мотороллеров с педальным ходом, щипцов для завивки волос. В конечном счете, их помощь мне доставляет больше забот, чем удобств. По возвращении мне придется хоронить этого юношу. Это уже пятый за последнюю неделю. Я уже и не знаю, где копать в этом саду, полном гранат. Но как бы вы не опоздали! Усаживайтесь, а я займусь мотором.
Любопытная это была машина, вся из дерева, похожая на ящик на колесах. Никаких дверок, а просто отверстия в боковых стенках, позволяющие проникать вовнутрь. Два отверстия впереди: для шофера и для пассажира, — и одно сзади. Вместо сидений — садовые стульчики. На месте руля обыкновенный рычаг. Наклонившись, чтобы осмотреть заднюю часть машины, я заметила Шарля Ребуазье-Клуазона, заводившего ее с помощью ключа, похожего на ключ от детской игрушки. Как раз в этот момент он поднял голову.
— Готово, — произнес он, прищурясь. — Знаете ли, это машина, движение которой осуществляется с помощью пружины. Не сложнее, чем игрушечные автомобили. Просто и надежно. Настоящее наслаждение для мозга.
Он запрыгнул в машину.
— Видите! Никакого руля. Обычная педаль, связанная непосредственно с передней осью, и я управляю с помощью ног. Этот рычаг, что у меня между ногами, одновременно тормоз и акселератор. Вы готовы? Итак, в путь! Элоди, дверь! — Шарль Ребуазье-Клуазон опустил рычаг.
Машина рванулась в темноту, едва не задев Элоди. Большой фонарь, подвешенный спереди, освещал развороченный путь. Машина, на скорости, которую позволяла развить пружина, устремилась вперед, по кочкам, покрытым травой, и нас бросало из стороны в сторону на каждой выдолбине. Наши стулья ерзали, царапая пол. Все это странное, сооружение стонало и скрипело, как старый грузовой корабль, который несет на рифы, но капитан еще в силах перекричать бурю. Словно вместо сигнала автомобиля, он без остановки бросал в сторону дороги ругательства, уберегающие его от убийц.
— Что? Мины? Слишком сложно! Это не будет работать! Мины? Нет, они не могут действовать!..
Мощные прожектора внезапно появлялись перед нами, но их тут же переезжало колесами. Позади автомобиля, несшегося на всей скорости, вставали неясные тени и, подняв руки к небу, исчезали в поле.
На вокзал мы прибыли в одно время с поездом. Прощание было теплым, все были немного взволнованы.
— Можете не спешить, поезд подождет. Эти махины - я управляю ими, когда хочу. Спасибо, что приехали. Еще раз благодарю. Приезжайте еще и как можно скорее. Пора переходить в наступление. Я надеюсь, что вы мне поможете поднять всех на ноги и разоблачить это чудовищное преступление.
— Можете на нас рассчитывать, господин Ребуазье-Клуазон. Помочь вам завести вашу машину?
— Не надо. Еще остался завод: как раз, чтобы добраться до дома. Кстати, зовите меня просто Шарль. До свидания!
Мы вскочили в поезд, а он — на свой стул. Отправились мы в путь одновременно. Последний взмах руки, фонарь автомобиля описал круг и стал удаляться.
— Что? Мины? Это слишком сложно! Я не понимаю! Это не будет действовать!
Хриплый, неистовый звук свистка приглушил впечатление от всего услышанного в этот-день. Мой фоторепортер уже спал.
Сильно раскачавшись, состав наконец сдвинулся с места. В течение нескольких минут я пытаюсь представить себе весь механизм парового двигателя.
Неожиданно для себя я вдруг прошептала:
— Это довольно сложно…
Поезд замедлил ход и остановился. Проходя вдоль состава, служащий выкрикивал название станции. Затем поезд тронулся с места и вновь набрал ход.
(Я задремала).

китайские домики для сверчка и табакерки

китайские гаджеты непросто различить: пойди пойми, что это и для чего? Табакерки для ароматизированного нюхательного порошка в Китае похожи на флаконы. Их часто делали из сухих тыквочек - как и домики для певчего сверчка. Различить можно по крышке - у табакерки это просто затычка, а сверчку нужен воздух и немного света (хоть и поет он во тьме). Поэтому крышка-дверь домика ажурная, прорезная. Например, из слоньей кости со вставной решеточкой из кружевного-резного черепахового панцыря... В древности императоры и сановники делали сверчовники из золота и ставили у изголовья. Но в тыквенном домике певцу лучше: по нему удобней ползать, цепляться за складки, морщинки. Золото ведь холодное и гладкое. Табакерки тоже бывали дорогие: из самоцвета, фарфора, стекла. Расписные - даже изнутри! Инкрустированные драгметаллами. Обманные - ввиде стакана для кистей (но закрытого, с затычкой). Или из слоньей кости - но в виде тыквенной бутылочки:)
- Красота в малости.

техминимум для ниндзя (синоби)

- конечно, адепты анимэ про Наруто и игровики-затейники уверены, что ниндзюцу начинается с крутых и совершенно необходимых гаджетов: маскировочного комбеза синоби-сёндзеку со крытым бронированием и встроенной функцией невидимости, полного набора супероружия начиная с пресловутого синоби-гатана и заканчивая портативной ракетной батареей класса "земля-вода-воздух-опятьземля", безразмерного транзитного сверхмешка нагабукуро и всеготакого прочего... - Увы, в подавляющем большинстве случаев синоби приходилось обходиться самой малостью. - Самураи и иные враги, на чьей территории приходилось действовать, умели обыскивать - и каждая лишняя мелочь могла оказаться для лазутчика роковой.
Что же было действительно необходимым минимумом для синоби-ниндзя?
- Согласно трактату "Писание об истинном ниндзюцу" 1681, синоби во-первых должен быть болезнеустойчив; во-вторых, одеваться как все (основной цвет одежды в старой Японии был синий); и в-третьих иметь глупое выражение лица - стража к таким привязывается в последнюю очередь.

(чем неустраивает Кинчев)

Кинчев красив (всегда был красив - и в последней патриотической версии тоже). И нелишен своего рода мужества, несколько рокового правда. Слишком пафосен - и значит, неизбежно обращен к сентиментальным "детишкам" прежде всего... Конечно, он шаман. Его выход к православию в этом смысле трогателен; но полон ли, окончателен? Инструменты воздействия на слушателя все те же: Кинчев гигантоманит "крайними" состояниями, гордо опускает "мелкое", житейское. "Нам ничего басурманского не надо. У нас и так все есть!" - Знаете, я тоже против комфорта. Но если при всем честном народе положить на нашу широкую наковальню ихний хлипкий смартфон, и раззудись плечо размахнись рука, расхуярить в пыль молодецким ударом кувалды - то что это такое? Правильно, перформанс.
- А это нерусское слово.
Надо уметь быть скромнее.