Category: спорт

Category was added automatically. Read all entries about "спорт".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

из цикла ГЕРБЫ

ИМПРЕЗА РЕНЕ ДОБРОГО АНЖУЙСКОГО (1409 - 1480)
герб у Рене Анжуйского был пышный - но неоригинальный: составленный из гербов королевств, на которые он претендовал, и герцогств, которыми реально владел (я потом какнить его опишу). А вот личная импреза хороша: слёзы на щите разных цветов. Он менял цвета щита и слёз на каждом турнире, который проводил. А турниры Рене любил... Непонятно, по какому поводу слёзы - толи оттого, что так и неудалось стать ни королем Иерусалимским, ни Кипра, ни Неаполя-Сицилии, ни Венгрии, ни темболее Арагона. Толи по поводу огорчений в семье (очередную дочурку замуж выдает и плачет). Рене был чувствительный: обожал искусства, трубадуров там всяких. Под финал жызни встретил какогото отшельника, питавшегося одним шпинатом - как Арамис когда решил уйти в монастырь - и построил рядом с его кельей домик с садиком, где в сельском уединеньи размышлял на разные интересные темы. Но на шпинат так и не перешел. - Несерьезный человек...

о характере ранений в шляхетских поединках и стычках (XVII - XIX вв.)

кой-что о сабельных поединках польсколитовской шляхты я вам уж писал. - Они были гораздо хуже регламентированы, чем современные им французские дуэли, и выглядели по документам той эпохи неприглядней, чем в романах Сенкевича... Но к чему, к какому результату стремились участники таких единоборств? Что было их целью в поединке?
Во Франции XVI - XVII столетий дуэль на шпагах, а затем и на пистолях закономерно завершалась смертью одного из дуэлянтов. На меньшее неразменивались. - А вот глядя на Польшу, этого нескажешь. Сплошь и рядом результат встречи - отсеченный палец, "метка" на лице, заливающая кровью глаза... Вот мемуары о дуэлях гусара Почобута Одляницкого, который судя по ним, был тот еще рубака: первая встреча - противник пытавшись напугать юного Почобута натиском но безуспеха, будучи разведен с ним свидетелями (згода, згода, панове!), предательски бросается на уходящего героя и рубит его по лопатке. Вот гад! Но не прошло и двух месяцев, как Почобут рубится снова - наэтраз ставит второму супротивнику зарубку поперек носа. Значит, лопатку Почобуту неразрубили? Удар был нанесен плашмя... Затем все в томже духе: Почобут побеждает, убитых нет. А время самое боевое: XVII век, 60-е годы, война на войне. И поединки всё в среде военных... Но и в мирном быту дрались часто - а свидетельств о летальном исходе встреч нетути. (А они должныбылибыть: жесткая конкура за наследство, за богатую - пшепрашам! прекрасную, конечно - паненку логично завершать смертельным ударом. Рубились-то на каждом шагу). - Пачиму? Манера фехтования ограничивала арсенал бойцов слабыми кистевыми ударами? Нет. Почобут cрубает одному из своих "визави" перекрестье его сабли, а для того нужен сильный  амплитудный удар, сплеча. Рубку отрабатывали на кованых гвоздях, отсекая головки. Мастерство владения оружием было высокое: пан Габриэль Модлишевский вот смахивал с головы оруженосца мелкую монетку, некасаясь тела... Надеюсь, у пахолека с шевелюрой - и нервами всёбыло в порядке.
- Сдается мне, убивать нехотели. Скорейвсего, в интересах избежать родовой мсти и преследования по суду. Поединок (и даж стычку: последствия описываются теже - порубы ног, пострелы ух) стремились свести к нейтрализации противника ранением. Секунданты тож старались. Да, иногда отхватывали и руку - но это лечилось (хоть и варварскими средствами, но всёже. Да чо там! И безноги в кавалерии служили). А ежели и убивали, то о сем старались в мемуарах скромно молчать. - Муветон!

стали ли турниры безопасными в XV веке?

- нет, не стали. Рыцарский турнир - принципиально травмоопасный вид спорта, предназначенный для обучения бою. Ну, и для дворянского выпендрёжа, конечно - как без него? В XII - XIII столетиях, воспетых Кретьеном де Труа и позднее Вальтером Скоттом, ни один турнир не обходился без тяжелых увечий и гибели участников. Поэтому сие мероприятие регулярно запрещалось католической церковью (в православных краях, посчастью, он почти небытовал). Постепенно нарабатывались меры безопасности: мгновенное прекращение поединка по знаку маршалов бросавших жезл на поле; введение предохранительной "короны" вместо боевого наконечника копья... Но таранный удар копьями на противоходе продолжал быть смертельно опасен. 200 - 300 джоулей (удар болта арбалета только 100 - 200)! Сплошные пластинчатые доспехи лишь несколько "размазывали" этот удар. Полое набитое свинцом копье только исключало проникновение его внутрь после - оно ломалось. Но сила была та же. При ударе в шлем (при всем совершенстве креплений и подшлемника) как минимум контузия. В корпус - очпоразному. Левую руку вообще при попадании в нее могло оторвать! Падение с коня головой на всем скаку представьте сами. XV век знал более и менее безопасные форматы турнирного поединка - совсем безопасных небыло.
К томуже рыцаря всегда можнобыло "подначить": рыцарь на то и рыцарь, что бросает и принимает вызов.
Император Максимилиан I Габсбург славился как сильный боец. Узнав о славе итальянского кондотьера Гаспаре Сансеверино д'Арагона, прозванного Фракасс ("Разрушитель"), он решил помериться с ним лично. Сказано - вызвано. Фракасс прибыл ко двору - ему нужнабыла такая победа. Как назло, Макс как раз перед тем получил рану в настоящем бою... Пришлось выйти его тренеру. В результате схватки с итальянским чемпионом немецкий рыцарь погиб. Фракасс оставил в Вене в качестве моральной компенсации свой турнирный доспех работы знаменитого миланца Миссалья. (Стал бы он так же жестко "работать" при турнирной встрече с императором? Врядли. Но травмировать и искалечить тренированного упорного монарха мог. Как говорится, бить аккуратно, но сильно. И никто б слова несказал! Рыцари) ... Уже в следующем веке, в 1559 французский король Анри II встретился на турнирном поле с собственным капитаном Монтгомери - и умер от попадания обломка его копья в щель забрала. - Незастегнул какнадо крючок! Нарушение ТБ. Правда:)? Однако какая рыцарская смерть: в муках, десять дней спустя... Конфетка.
- А всего-то турнир. После этого случая он, правда, закончился вовсе.

ФИЛИПП ДЕЛЕРМ

НАД КОРТАМИ РОЛАН-ГАРРОС СЕЙЧАС ПОЙДЕТ ДОЖДЬ

"Метео-Франс предупреждает, что примерно через двадцать минут может начаться ливень". Все краски на корте разом изменились. Оранжевая площадка стала тускло-красной, почти бурой. Светло-зеленый брезент с буквами BNP за спинами судей на линии вдруг напомнил о закрытом бассейне, повеяло скукой спортивного зала. Дождь еще не пошел, но в воздухе, должно быть, уже повисла изморось, потому что очертания начали расплываться.

И вот наступает минута, которой мы ждали и опасались: подающий, взглянув на небо, переводит глаза на судью. Тот, невозмутимо восседая на своем стуле, спокойно объявляет счет - 15:30. Он должен показать, что никто на него не влияет: одному из этих двоих всегда выгодно прервать встречу. Игра продолжается, но счет уже всем безразличен. Дождь вот-вот прольется. Так бывает, когда чего-то боишься, но знаешь, что это все-таки произойдет. И когда откровенно и неумолимо обрушивается ливень, безропотно смиряешься. Судья в несколько секунд скатывается со своего стула, запасные ракетки и полотенца исчезают на самом дне сумок, рабочие растягивают большой, темный и покорный кусок брезента.

Теперь уже ничего не поделаешь. Сидя перед телевизором, почти ощущаешь аромат мокрых лип в июньских аллеях. Как настоящий зритель, мысленно прогуливаешься в ожидании продолжения. Покой, бездействие. Париж застыл у Порт-д'Отей. Все технические средства, весь рекламный шум и все спортивные страсти, сосредоточенные на этом турнире, меланхолически замедляют ход. На следующей неделе, к финалу, погода непременно исправится, земля на корте снова будет рыже-красной, и телеобъективы высунут свои чудовищные морды. Но сейчас скучновато, хочется выпить чаю и натянуть свитер, хотя совсем тепло. Над кортами Ролан-Гаррос идет дождь.

МАКСИМ В СТРАНЕ ПРИКЛЮЧЕНИЙ (1963). - VIII серия

ГОРОД УДИВИТЕЛЬНЫХ ЧУДЕС
пронзительный ветер свистал над равниной, но странники не чувствовали ветра: он нес их в своем стремительном потоке, как река несет кусочек сосновой коры.
– Спускайтесь скорее, – сказал Максим. – А потом сразу взлетайте.
– А что нам делать без тебя?
– Задерживайте войско. Бросайте на него стеклянные шары. Пусть они с места не сдвинутся, поняли? А мне вас уже не надо.
Говоря это, Максим не знал о том, как скоро ему понадобится такая славная летающая упряжка.
Пузыри плавно опустили его, карлика и девчонку на гладкую прозрачную поверхность моста подальше от прохожих. Взлетели, торопливо кувыркаясь в воздухе. И повисли в высоте над городом, чтобы следить оттуда за тем, что произойдет дальше.
Максима окружили незнакомые люди. Одеты они были в удобные костюмы, похожие на комбинезоны, потому что и рубашка и брюки на каждом казались сшитыми из одного куска грубоватой, но прочной и красивой материи темного цвета. На ногах – легкие башмаки с пряжками. Поверх костюма многие носили кожаные фартуки, потертые, местами прожженные, пропахшие машинным маслом. Видно было, что путешественники прилетели сюда в середине рабочего дня. И, кажется, в Городе Удивительных Чудес как раз был обеденный перерыв.
– Еловая Шишка! – кричали эти люди. – Эге! Карлик Бульбуль! Опять взялись за свои проказы, разведчики! Никак их за парту не усадишь, нелосед! Как вы оседлали этих пузатых лошадок? А это кто?
– Это наш друг, – сказала Еловая Шишка. – Это он оседлал Летучих Пузырей.
– Здорово! – закричали вокруг. – Молодец мальчишка!
– А насчет парты, – тоненьким голосом завопил обиженный Бульбуль, – насчет парты лучше бы помалкивали! Что бы вы делали без нас? Вы знаете, какие у нас новости? Ох, до чего же скверные!
Стало тише. И кто-то спросил:
– Какие же новости?
Но Еловая Шишка сказала:
– Хватит болтать. Скорее в Совет!
Люди раздались в стороны. Подкатил экипаж, в точности такой, какие Максим уже видел сверху. Оказалось, это черная лакированная лодка на толстых резиновых колесах. Нос ее выгибался лошадиной шеей. Это было здешнее такси: кто хочет, садись и поезжай, куда надо. Только не все было, как у настоящего такси: не было шофера и не было мотора.
Еловая Шишка стала на медную подножку, усадила карлика, влезла сама, позвала Максима. Тот перемахнул через борт, плюхнулся на мягкое сиденье. И карлик сказал лодке:
– В Совет!
Лодка вздрогнула, как лошадь, и помчалась, куда приказано. Максим сидел и удивлялся: как же это она без мотора? И без шофера? А может, есть мотор, только спрятанный? И шофер, только невидимый? Ведь это же все-таки Город Удивительных Чудес!
Весь город уже знал о появлении разведчиков, побывавших в Стране Пузырей. Всем не терпелось поскорее увидеть их. Лодка катилась по синей стеклянной мостовой, а навстречу ей мчались opaва мальчишек и девчонок на роликовых коньках.
– Здравствуй, Бульбуль! Здравствуй, Еловая Шишка! Незнакомый мальчик, здравствуй!
Встретился и старичок, который грелся на солнышке, сидя в кресле на колесах. Старичок заулыбался беззубым ртом, помахал рукой к вместе с мальчишками и девчонками покатил следом за лодкой прямо в кресле. Оно тоже ехало само, как и лодка.
Все больше людей выходило навстречу лодке нагалереи и крыши домов, спускалось по лестницам к мостовой, выбегало на улицу по тропинкам; которые пересекали весь город. Потому что это был город – и одновременно лес. И дома тут не стояли на земле, как это новсюду. Дома стояли над лесом на сверкающих стеклянных столбах, таких высоких, что под ними свободно росли здоровенные деревья, и ничто не засдоняло им солнце. Дома, кажется, состояли из сплошных окон. Они подымались вверх уступами: каждый следующий этаж был меньше нижнего, каждый этаж имел галерею под полосатым тентом. На плоских крышах били фонтаны и цвели сады. Крыши соединялись мостами, висящими на бронзовых цепях. По этим мостам можно было ходить в гости к соседям, если ты с ними не в ссоре. А если поссорился – можешь поднять мост и никого не пускать на свою крышу.
Были еще дома с небольшими садиками не только на крыше, но и на каждом уступе, а в одном с уступа на уступ спрыгивал по мшистым камням маленький, но свирепый искусственный водопад, a нa террасе другого Максим увидел озерцо, в котором плавали живые лебеди,
Лодка пролетела по короткому переулку. Блеснула впереди вода пролива. Лодка с ходу врезалась в нее, подняв два столба брызг. И пошла по проливу мимо высоких зданий, выходящих прямо из воды. В стены домов были ввинчены медные кольца, чтобы привязывать лодки.
Потом вид берегов изменился. Высокие здания исчезли, появились деревянные домики. Они тоже стояли в садах. Склоненные ветки деревьев чертили на те* кущей воде быстро тающий след. Цвели белые лилии.
– Старый город, – сказала Еловая Шишка. – Там Совет, а вон там – мой дом.
– А там – мой! – сказал карлик Бульбуль. – А там вон раньше жили Топус и тетка его, Тимофаус!
Максим посмотрел, и ему даже стало чуть жутковато: на берегу среди лопухов и крапивы стоял заплесневелый ветхий дом с закрытыми ставнями – в точности такой же…
Лодка выкатилась на берег, миновала несколько улиц и выехала на площадь, сплошь уставленную такими же черными лакированными лодками. Посреди площади стоял огромный дом, сложенный из прозрачных кубиков разного цвета, синих, вишневых, темно-зеленых.
Подкатили прямо к крыльцу, вылезли, поднялись наверх по ступенькам. Распахнулась широкая двустворчатая дверь с медными ручками, и открылся круглый зал, опоясанный разноцветными окнами. За столом, похожим на огромную подкову, заседал Совет Города Удивительных Чудес – люди с огромными, во всю грудь бородами, иссиня-черными, каштановыми, огненно-рыжими. Лица тоже казались разного цвета, смотря под каким окном они сидели – зеленым, фиолетовым, красным, синим или вишневым. И только у одного человека, у того, который сидел в середине, было обыкновенного цвета лицо: его сквозь круглое отверстие в потолке освещало солнце. Так ярко, что даже издали был виден каждый волосок в могучей белой бороде.
Запели серебряные трубы. Максим, Еловая Шишка и карлик Бульбуль вошли в зал.
Человек, сидевший в середине, сказал:
– Здравствуйте, разведчики! Какие у вас новости?
И Еловая Шишка ответила:
– Война!

СОВЕТ
В Городе Удивительных Чудес уже знали, что Топус к чему-то готовится. Но известие о том, что война уже началась, что армия Пузырей пошла на город, заставило всех на минуту замолчать.
Потом человек с белой бородой спросил:
– Что у нас есть для защиты?
И другие бородачи по очереди вставали и докладывали Совету: медная стена вокруг города в полном порядке, на всех башнях круглыми сутками стоит стража. В стене и около нее устроены тысячи разных ловушек для противника. Есть такие устройства, которые могут опрокинуть лестницу или осадную башню. А в других местах лестница или башня, приставленная к стене, должна была сразу провалиться под землю вместе с воинами врага. И это еще не все. Стоит хоть одному человеку перейти или переплыть запретную черту, как луки-самострелы выпускают в него тучу стрел.
– Этого мало, – сказал Белобородый. – Вы же слышали, сколько там войска! Надо немедленно пустить в ход оружейную мастерскую, вооружить всех жителей города.
– Правильно, – ответили голоса, и один из бородачей тут же встал с места и отправился выполнять приказ Совета.
– А как быть с Летучими Пузырями? – спросил кто-то. Они ведь забросают город шарами с мертвой водой. – Нельзя будет выйти на улицу! Какая уж тут оборона!
Максим не утерпел:
– Пузыри дали клятву, – сказал он.
– Не все. Да и тем, которые дали, тоже верить нельзя.
– Ладно! Пусть прилетают. Давайте я сам с ними расправлюсь! Со всеми!
В Совете раздался хохот:
– Нельзя быть таким хвастуном, мальчик!
Максим обиделся.
– Не хотите – не надо, – сказал он.
Совет продолжался.
– Надо приготовить столько стрел, чтобы сбить всех Летучих Пузырей еще в полете, – сказал один бородач.
– А может быть, стоит выслать людей им навстречу, чтобы они даже близко не подлетели?
– Не годится! Пузыри могут прилететь с любой стороны. Готовьте как можно больше стрел! А люди пригодятся здесь, в городе.
– Решено, – сказал Белобородый. – Еще один вопрос. В городе полным-полно шпионов, Я говорю о тенях. Вы знаете: нет такого окошка, нет замочной скважины, у которой не торчал бы каждую ночь Слухач.
– Они стали появляться даже днем! – крикнул кто-то из бородачей.
– Да, уже есть и такие случаи. До сих пор мы не знали, как с ними управиться. Совет поручил Кнопу найти способ уничтожить шпионов. Пусть Кноп доложит, что получилось.
Тут встал здоровенный рыжий мужчина с опаленной бородой, в кожаном фартуке, в проволочных очках, связанных шпагатом. Он сказал:
– Это самое простое дело. Тень можно поразить тенью. Тенью копья, стрелы, даже вязальной спицы! Это куда легче, чем управиться с живым Пузырем.
– Здорово! Молодчина, Кноп! – закричали бородачи. – Надо немедленно сообщить об этом всем! Верно! И сегодня за ночь истребить шпионов.
Но Кноп поднял руку, чтобы прекратить шум.
– Если вы начнете кричать об этом, то узнают и сами тени. А они совсем не дураки: начнут прятаться в тени домов. Тогда потребуется осветить все улицы и площади. А на свет налетят Пузыри со своими стеклянными шарами. Что тогда будет?
– Что же ты предлагаешь?
– Предлагаю сохранить этот способ в тайне. И сегодня ночью не спать одним только членам Совета в полном вооружении. Мы сами будем нести патруль. Если все будет сделано как следует, ни один Слухач не уцелеет.
– Решено!
Так, наверное, и сделали бы, если бы тут же в зал не вбежал бородач, который уходил распоряжаться насчет оружейной мастерской.
– О чем вы говорите и где наша стража, тысячи дохлых Пузырей ей в глотку! – закричал он с порога. – Тут у двери подслушивала целая орава Слухачей. Я прошел прямо по ним, они и не подумали разбежаться. И на улицах их полным-полно. Среди бела дня, только подумайте!
– Тогда сейчас и начнем, – сказал Белобородый. – Всем взять оружие и – живо в лодки!
Загромыхали, опрокидываясь, стулья. Все вскочили с мест, бросились к дверям. Максим, позабыв, что он тут только гость и не знает здешних порядков, оставив посреди зала карлика и Еловую Шишку, помчался следом за бородачами из зала вниз по ступенькам крыльца. Он угодил в лодку рыжебородого Кнопа.
– Разве это дело для мальчишки? – сказал тот. – Да ладно, садись, раз такой боевой. Это ты ведь собирался разделаться со всеми Пузырями сам? А ну расскажи – как?
– Я, между прочим, вождь Летучих Пузырей, – сказал Максим. – Они меня сами выбрали. Не понимаю, чего тут хохотать?!
– Не кипятись, – сказал Рыжебородый, прикрыв усмешку огромной ладонью. – Рассказывай.
И Максим рассказал, как он думал разделаться с Пузырями, если они нападут на город. Кноп перестал улыбаться.
– Не так уж глупо, – пробормотал он, задумавшись. И повторил: – Честное слово, не так глупо.
И зажал в кулаке опаленную бороду.
Вдруг он вскочил на ноги, поднял копье. Максим увидел на земле круглую черную тень Пузыря. Она пыталась удрать. Но лодка замедлила ход, Кноп взмахнул копьем и отложил его в сторону. Тень замерла и растаяла, будто испарилась.
– Видишь – я поразил ее тенью копья, – сказал Кноп.
Лодка помчалась дальше. И снова Кноп вскочил, закричал:
– Стой, проклятая!
Прямо перед лодкой возникла медная городская стена, а вверх по стене карабкалась новая тень. Рыжебородый метнул копье, оно понеслось со свистом и ударилось в стену так, что она загудела. Но тень вскарабкалась уже очень высоко.
– Стража! – кричал Кноп. – Эй, стража!
Но никто не отозвался. Тень скользнула в прорезь между зубцами и скрылась. Догнать ее теперь уже было нельзя.
– Эй, кто там на башне? – рычал Рыжебородый, свирепо колотя в стену тупым концом второго копья. И наконец сверху отозвался чей-то недовольный голос:
– Ну, чего там? Подремать не дают…
Из окошечка башни выглянуло круглое сонное лицо.
– Сейчас узнаешь – чего, – почти спокойно ответил рыжебородый и снял с пояса медный рожок. Он сказал в отверстие рожка:
– Центр!
– Да, слушаю! – раздалось из рожка.
– Немедленно смените часового с семнадцатой башни. Он сюда, оказывается, спать пришел.
– Ясно. Посылаю смену.
Человек на башне испуганно разинул рот.
– Простите! ~ закричал он. – Этого больше не будет!
– Дальше, – сказал Кноп. И лодка покатилась дальше.
За этой башней возле самой городской стены стоял большой дом с вывеской "Оружейная мастерская". У подъезда лодка остановилась, и Кноп с Максимом вошли в дом.
Там стоял ровный гул огромных машин. Из машин в большую воронку текла густая стекловидная масса. Из воронки она подавалась под пресс. И сквозь отверстие в полу сыпались вниз, на оружейный склад, готовые тугие луки, пучки оперенных стрел.
– Ну и древность! – сказал Максим. – Воюют, как при фараонах.
Рыжебородый ухмыльнулся, взял лук и стрелы и велел Максиму найти какую-нибудь цель. Максим выглянул в окно. Высоко над Зеленым Холмом парила черная точка – ястреб.
– Стреляй! – сказал вождь.
Максим натянул лук, спустил стрелу. Черное пятнышко закружилось в воздухе, как падающий осенний лист.
Оказалось, что из этого лука можно стрелять с закрытыми глазами: важно только назвать цель, стрела найдет ее сама. Можно поразить цель, невидимую в темноте или скрытую за горой. Можно заставить стрелу закувыркаться в воздухе или даже вернуться обратно.
– Пусть приходят Пузыри, – сказал вождь. – Мы будем стрелять через стены, не глядя!
Лодка покатилась назад, в город. Дневные работы кончились. Улицы были заполнены народом, и лодка двигалась очень медленно. Где-то впереди звучала музыка. Показалась площадь, на которой, несмотря на скверные новости, начался настоящий праздник в честь возвращения Бульбуля и Еловой Шишки. Их окружили родственники. Вокруг стоял такой гам, что Максим только из вежливости не заткнул уши. Все тянули его за собой, и поэтому кончилось тем, что он остался один, пообещав, что придет попозже ко всем, кто его звал. Ему хотелось еще немножко побродить по Городу Удивительных Чудес.

ПРОГУЛКА ПО ГОРОДУ
Его поразила беззаботность жителей. Казалось, они слыхом не слыхали, что уже началась война и войско Топуса II вот-вот подступит к медной стене. Все, празднично наряженные, довольные, отдыхали, шли, стояли, сидели и разговаривали о чем угодно, только не о войне. На Максима никто не обращал внимания: все уже слышали, что он захотел остаться один. И решили, что это его дело.
А он брел и то и дело останавливался перед домами, среди которых были настолько удивительные, что быстро о них не расскажешь, а долго рассказывать – станет скучно. Он скоро заметил, что не все горожане отдыхали. Многие работали и сейчас. Максим остановился перед домиком, на редкость маленьким, Домик под круглым стеклянным куполом стоял посреди небольшого сада. За решетчатую ограду его въехала большая лодка, с нее сняли носилки, и два человека в халатах бегом понесли их в дверь, над которой висела вывеска:
БОЛЬНИЦА
Максим подумал, что в городе Удивительных Чудес Больница тоже, наверное, не простая, немножко поколебался и вошел.
Он оказался в комнате под самым куполом. В середяне комнаты стоял высокий операционный стол, на нем леж,ал тот самый человек, которого принесли на носилках. Он тяжело дышал. Глаза у него закатились.
– Что ты тут делаешь, мальчик? – спросил, внезапно появившись за спиной Максима, человек с огромной черной бородой,
Максим вспомнил, что видел его в Совете. Человек этот тоже узнал его.
– А, вон кто это! Ладно, оставайся. Дайте нам халаты!
Вошел санитар, помог Максиму и Чернобородому влезть в халаты. Чернобородый подошел к столу, осмотрел больного.
– Так, – сказал он. – Понятно. Знакомая штука.
Он загремел инструментами. Сказал больному:
– Спокойно! Сейчас вы ненадолго умрете.
– Ох, скорее бы! – простонал тот, прижимая ладони к впалой груди. – Такая боль! Пожалуйста!
В руке Чернобородого заблестело длинное тонкое лезвие… Больной дернулся и замер. А Максим весь облился холодным потом.
– Что вы делаете! – в ужасе завопил он.
– Не мешай, мальчик, – строго сказал Чернобородый.
Он раскрыл больному грудь, как открывают чемодан. Снова блеснул нож, и в стеклянный тазик упало дымящееся, трепещущее сердце, Максим почувствовал, что бледнеет, что его собственное сердце хочет остановиться. Но не мог даже заставить себя отвести глаза в сторону. Тем временем врач вымыл руки, достал из шкафчика какую-то блестящую вещицу, тряхнул ее, прислушался… И вставил эту вещицу в грудь на место сердца. Закончив операцию, провел влажной губкой по шву, словно смывая следы ножа. И они исчезли!
Лицо человека, лежащего на столе, медленно наливалось краской. Шевельнулись губы. Дрогнули веки. Больной открыл глаза. Врач сказал ему:
– Придется полежать до утра. Операция серьезная. Зато сердце будет работать, как хорошие часы. Учтите: механизм сам заводится при ходьбе, так что придется побольше гулять.
Он подмигнул Максиму:
– Вот так. В случае чего заходи.
Но Максим это едва расслышал. Он еще не опомнился. И как только унялась дрожь в ногах, кинулся прочь. Все же не такая уж веселая штука – операция.
Он успокоился, только пробежав довольно далеко по первой попавшейся улице. И остановился перед домом, в котором – это было видно через огромные окна – было полным-полно детей. Что-то вроде школы. Нет, больше похоже на детский сад. Десятка два ребят, толстощеких и толстоногих, бегало вокруг стола. Вдруг они кинулись по местам, расселись за столиками, замерли. В зал вошел старик – тоже один из тех бородачей, что сидели в Совете – тот самый, с белой бородой. Оказывается, это был учитель.
Старик между тем начал рисовать на доске человеческую фигурку. Ученики склонили круглые головы над тетрадями. Каждый из них старательно, но неумело орудовал графитовой палочкой.
"А на доске человечек, как живой, – подумал Максим. – Толкни его – побежит…"
Учитель будто подслушал эту мысль. Он потрогал кусочком мела нарисованную голову – голова завертелась на неподвижных плечах, мигнула, высунула язык, показала его классу. Малыши хохотали, валясь на столики. Кусочек мела коснулся рук и ног. Нарисованный человек замахал руками, подпрыгнул, поскакал по доске, очутился у края и осыпался на пол щепоткой меловой пыли.
– Уф! – сказал Максим, протирая глаза. – Чего только не почудится!
Может быть, кто-то из ребят расслышал его голос, Во всяком случае, один из них обернулся и заметил подглядывающего в окошко человека… Все повскакали с мест, поднялся страшный переполох. Но Максим уважал такую серьезную вещь, как урок. Он отошел от окна. Только совсем уйти ему не удалось. Малыши всей оравой высыпали из дома, схватили его – кто за ногу, кто за рубашку, кто за палец – и поволокли к себе в класс.
– Спокойно, дети, – сказал Белобородый. – К нам пришел гость, человек из другой страны. Не будем слишком его утомлять. Но раз уже он нам попался, пусть расскажет, в какие игры они играют там, в своей стране. Начали!
Тут-то Максиму было чего порассказать! Он мог бы рассказывать хоть дотемна. Но малышей пуще всего заинтересовал футбол. Чтобы лучше объяснить, как это делается, он подошел к классной доске, взял в руки кусочек мела. И принялся рисовать.
Он нарисовал забавного маленького футболиста в огромных бутсах с шипами, в толстых гетрах и полосатых трусиках. Подумал и нарисовал еще одного, потом другого, третьего. Наконец, получилась целая команда футболистов, похожих один на другого, как родные братья. А почему бы им и в самом деле не сыграть в футбол?
Максим начертил поле и ворота, вывел на него судью и команду противника. Нарисованный мяч запрыгал по доске. Игра началась.
Маленькие футболисты что есть духу понеслись по полю. Вратари с блеском отбили первые мячи. Первый тайм прошел в жестокой борьбе. Время от времени нарисованный мяч вылетал за пределы доски, и тогда приходилось рисовать новый. Футболисты задирали вверх стриженые головы, глазели на чудесное сотворение мяча, и, наверное, очень удивлялись. Второй тайм начался схваткой у ворот команды, за которую болел Максим. Кто-то из футболистов поскользнулся, упал под ноги играющих, об него споткнулись другие, и скоро добрая половина обеих команд барахталась в кучемале. Нарисованный судья поднес ко рту нарисованный свисток. Свалка прекратилась. Но вратарь, получивший удар в колено, слегка охромел и не смог вовремя кинуться на мяч, который летел в ворота с силой пушечного ядра.
Гол!
Максим взглянул на нарисованные часы. До конца тайма оставались считанные минуты, а команде, за которую он болел, все еще не удавалось хотя бы сравнять счет. И он сделал то, что, пожалуй, сделал бы любой болельщик, если дать ему волю: подставил ножку вратарю противника, когда тот выбегал на мяч…
Малыши возмущенно заорали. Максим сконфузился, но что было делать? Игра уже окончилась со счетом один – один. Максим остался недоволен собой и своими футболистами. В наказание он заставил их починить большой рваный сапог, украшенный надписью "сапожники", в то время как команда противника отдыхала на травке. А когда работа была закончена, сменил гнев на милость, прислал на поле мороженщицу с тележкой. Каждый футболист получил по две палочки эскимо. Но тогда эти типы сразу принялись ухаживать за мороженщицей, а та мило им улыбалась. Пришлось нарисовать опоздавшего на матч моряка в бескозырке с ленточками. Моряк позубоскалил с футболистами по поводу сапога, потом подхватил мороженщицу под руку, и они ушли, оставив огорченных футболистов доедать мороженое. А мимо них по беговой дорожке катился велосипедист, приехавший на тренировку. Он вдруг споткнулся и полетел головой вперед прямо через руль: Максим нарисовал колеса немножко криво. Футболисты так и покатились со смеху, и вместе с ними засмеялся и учитель, и малыши за спиной у Максима.
Учитель встал.
– Поблагодарим нашего гостя, – сказал он. – И проводим его отдохнуть. Должно быть, он все-таки очень устал.
Максим, действительно, сильно устал, но почувствовал это лишь теперь. Вместе с Белобородым он подъехал в лодке к дому Совета. Уже вечерело. И стены зданий начинали светиться синими, зелеными, красными огнями. Вся площадь Совета была охвачена сияющей рамкой. А сверху, из окон, на толпы гуляющие падали голубоватые и желтые лучи.
Максим добрался до отведенной ему комнаты в доме Совета, с разбегу нырнул в постель и сразу уснул…

ЮРИЙ САМСОНОВ (1930 – 1992)

Длинная Мэг против испанской школы фехтования (XVI век, Лондон)

веселая шутка Длинной Мег из Вестминстера, и как она с мечом и баклером победила испанского рыцаря
во времена достопамятного Генриха VIII (- правил 1509 – 1547. – germiones_muzh.) в семье весьма достойных людей родилась дочка, получившая впоследствии за высокий рост кличку Длинная Мег, ибо она не только была выше всех в своей земле, но и столь пропорционально сложена, что казалось, что это высокий мужчина в женском обличье. Достигнув восемнадцати лет, Мег отправилась в Лондон, чтобы служить там и набираться городских привычек. (- отсюда мы делаем вывод, что Мэг была дочь йомена – свободного земледельца. – germiones_muzh.) Друзья отговаривали ее, но, раз приняв решение, она от него уже не отказывалась. Она отправилась в путь с перевозчиком по имени Папаша Уиллис и еще тремя-четырьмя такими же девушками, которые тоже ехали в Лондон искать себе работу. Перевозчик запряг лошадь, усадил девиц и стал думать, куда бы их пристроить. Он вспомнил, что хозяйка Игла в Вестминстере уже несколько раз говорила ему, что ей нужна служанка, и он направил свой экипаж через поля к ее дому. Хозяйка сидела дома и распивала в компании с испанским рыцарем по имени сэр Джеймс (- Хайме. – germiones_muzh.) Кастильский, доктором Скелтоном и Уиллом Сомерсом. Перевозчик сообщил хозяйке, что привез в Лондон трех девиц из Ланкашира, а памятуя, что она частенько высказывала пожелание иметь служанку, привез девушек к ней на выбор. Так Мег была принята на службу.
Сэр Джеймс Кастильский очень старался завоевать любовь хозяйки, но чувства той были расположены к доктору Скелтону, так что сэр Джеймс не удостаивался ни единого знака внимания. Тогда он поклялся, что узнай он только, кто любовник хозяйки, как тут же проткнет его рапирой. В ответ хозяйка, большая любительница поразвлечься, подговорила Длинную Мег переодеться мужчиной и выйти со шпагой и баклером (- небольшой «кулачный» щит. – germiones_muzh.) на бой с сэром Джеймсом на поле Святого Георгия, пообещав в случае победы подарить ей за труды новую юбку.
— Так, — завелась Мег, — дьявол меня побери, если я упущу случай получить новую юбку!
На этих словах хозяйка вручила ей костюм из белого атласа, какие носили охранники при дворе. Мег надела его, повесила кинжал на бок и ушла в поле Святого Георгия на встречу с сэром Джеймсом. Вскоре к хозяйке явился сам сэр Джеймс и обнаружил ее в весьма меланхоличном настроении, ведь у женщин в арсенале есть лица на все случаи жизни.
— Что с вами, счастье мое? — спросил он. — Откройтесь мне! Мужчина ли какой вас обидел? Будь он хоть самым известным бойцом в Лондоне, я отделаю его, и он будет знать, что сэр Джеймс Кастильский накажет любого наглеца!
— Сейчас я узнаю, любите ли вы меня! — ответила дама. — Один мерзавец в белом камзоле сегодня утром чудовищными словами оскорбил меня, и некому было за меня постоять! Он ушел и сказал, что если найдется боец, чтобы его обвинить, то пусть приходит на поле Святого Георгия, если посмеет. Сэр Джеймс! Если вы хоть когда-то любили меня, проучите негодяя, и я отдам вам все, что вы только пожелаете!
— С превеликим удовольствием! — ответил тот. — Ступайте же со мной, чтобы лицезреть воочию, как я разделаюсь с негодяем, и вы, уважаемый доктор Скелтон, тоже будьте свидетелем моего мужества!
И вот все трое явились на поле Святого Георгия, где Длинная Мег разгуливала меж ветряных мельниц.
— Вот он, тот деревенщина, что оскорбил меня! — сказала хозяйка.
— Что ж, госпожа моя, идите за мной! — ответил сэр Джеймс. — А я иду к нему.
По мере их приближения Мег начала готовиться, сэр Джеймс тоже, но тут Мег сделала вид, что собирается уходить.
— Погоди! — крикнул сэр Джеймс. — Я рыцарь этой прекрасной дамы, и сейчас я отделаю тебя в ее честь!
Мег ничего не ответила, а лишь обнажила меч, и они приступили. Сначала Мег задела его руку. Рана была легкой, но, помимо этого, она несколько раз чуть не попала по нему и заставила рыцаря отступать, преследуя его с таким пылом, что ей даже удалось выбить оружие из руки сэра Джеймса. (- Мэг опрокинула испанского идальго простым фронтальным натиском и сильными ударами. Более чем вероятно, что девушка забавлялась йоменским искусством боя на шестах. Он неуспевал уходить покругу, отступал, спасаясь от ее взмахов, пока непотерял всё. – germiones_muzh.) Увидев, что противник безоружен, она подошла к нему вплотную и, обнажив кинжал, поклялась, что теперь ничто в мире его не спасет.
— О, сэр, пожалейте меня! — запричитал Джеймс. — Я рыцарь, а спор у нас всего лишь из-за женщины, так не пролейте же моей крови!
— Будь здесь хоть двадцать рыцарей с самим королем во главе, они не спасли бы тебе жизнь, — грозно ответила Мег, — если бы ты только не выполнил одно мое желание.
— Что же это? — взмолился сэр Джеймс.
— Сегодня за ужином в доме этой женщины ты будешь прислуживать мне, а после ужина признаешь на всех землях Англии, что я лучше тебя владею оружием.
— Да, сэр, я сделаю это, — охотно согласился тот, — ведь я же истинный рыцарь!
На этом и разошлись, и сэр Джеймс отправился домой вместе с хозяйкой, сокрушаясь по дороге, что противник ему достался самый крепкий во всей Англии.
Вот и ужин готов. Пришли сэр Томас Мур и еще несколько джентльменов, специально приглашенные доктором Скелтоном для того, чтобы посмеяться над рыцарем. Увидев приглашенных, сэр Джеймс попытался сделать хорошую мину и заранее рассказал сэру Томасу Муру обо всем, что произошло, — как он узнал об обиде, нанесенной хозяйке, как сражался с отчаянным придворным джентльменом, как потерпел поражение и как обещал прислуживать ему сегодня за столом. Сэр Томас Мур ответил на это, что нет ничего постыдного в том, чтобы потерпеть поражение от истинного английского джентльмена, ведь англичане отбросили в свое время и самого Цезаря (- преувеличение. Юлия Цезаря никто не отбросил. В Британию он вторгся и побеждал, но покорить ее неуспел. – germiones_muzh.)!
В тот самый момент, когда господа обсуждали достоинства англичан, в зал вошла Мег в мужской одежде. Как только она показалась в дверях, сэр Джеймс указал на нее Томасу Муру:
— Вот тот английский дворянин, о чьей доблести я говорил и чье превосходство я целиком и полностью признаю.
— Да, сэр, — добавила к этому Мег, снимая шляпу, так что волосы упали ей на плечи, — это именно тот, кто сегодня нанес вам рану, — Длинная Мег из Вестминстера, добро пожаловать!
Все собравшиеся расхохотались, а сэр Джеймс был просто изумлен, как это женщина смогла так задавить его в бою. Однако ему пришлось сначала посмеяться вместе с остальными, а затем весь ужин прислуживать девушке, которой госпожа позволила сегодня быть хозяйкой вечера, так что под общий смех сэр Джеймс изображал из себя примерного пажа, а Мег — ее величество. Так сэр Джеймс подвергся бесчестью из-за безответной любви, а Мег стали считать достойной женщиной.

капитан АЛЬФРЕД ХАТТОН (1839 – 1910). МЕЧ СКВОЗЬ СТОЛЕТИЯ. ИСКУССТВО ВЛАДЕНИЯ ОРУЖИЕМ

- это принесет вам удачу. (Франция, конец XIX в.)

— в округе Сантонж (- Аквитания, юг. - germiones_muzh.), — рассказывал Рмабур, — у меня в сосновой роще дом, а также ферма и прилегающие к ней поля. Это имение принадлежит нашему роду уже полторы сотни лет, и там провели свою жизнь целых четыре его поколения.
Мне исполнилось почти сорок лет, когда я стал владельцем имения. Я так полюбил наше «родовое гнездо», что семь месяцев в году проводил там время в приятном одиночестве.
Как-то днем в воскресенье я читал «Пантагрюэля» Франсуа Рабле, усевшись перед пылающим камином, ибо близился октябрь и с севера дул сильный ветер. В то время я был в доме почти один. Мои слуги (за исключением кухарки) отправились на какое-то празднество в соседнюю деревню и вернуться должны были лишь вечером. Положив на соседний стул «Пантагрюэля» и закурив трубку, я вдруг услышал в прихожей голоса: кухарка Флоранс разговаривала с кем-то суровым тоном, а ей отвечал чей-то кроткий, робкий голосок.
— Я могу дать вам хлеба и по кружке воды, — бурчала Флоранс. — Я не вправе транжирить хозяйское добро! И немедленно уходите! Здесь вам не трактир…
В кротком же голоске звучала явная настойчивость. Проявив свойственное всем нам любопытство, я вышел из комнаты и заглянул в прихожую. Перед усатой Флоранс стояли три невысокого роста фигурки: совсем юная девушка и две девочки помоложе. Изношенные платьица едва прикрывали их худенькие тела, кожа на лицах загорела и огрубела от ветров, солнца и дождей.
У старшей из девочек были впалые щеки, взлохмаченная шевелюра и огромные голубые глаза. Она не отличалась особой красотой, но показалась мне обаятельной.
— Моя сестренка не может идти дальше! — всхлипнула она. — Никак не может… До крови стерла ногу.
И в самом деле, у малышки через рваный башмак проступала кровь. (- проселки XIX века несахар и во Франции. – germiones_muzh.)
— Тогда пускай она здесь передохнет! — воскликнул я. И, обращаясь к суровой Флоранс, добавил: — Дай им холодной говядины, хлеба, фруктов… и вина.
В ответ Флоранс, которую вообще-то нельзя было назвать негостеприимной, произнесла, поджав губы:
— Как скажете, мсье!
Взглянув на меня своими большими глазами, старшая девочка на миг смутилась, затем дрожащим от волнения голосом едва слышно проговорила:
— Большое спасибо, мсье! Это принесет вам удачу.
Я усадил девочек в небольшой комнатке и сказал Флоранс, чтобы она принесла таз с теплой водой: надо было обмыть стертую до крови ногу малышки.
Часом позже я заглянул к ним и увидел, что девочки уже выглядят не такими утомленными, как прежде, и что они немного привели себя в порядок. Старшая из сестер умыла лицо, причесала свои черные волосы и смотрела на окружающее красивыми ясными глазами. Она стала похожа на прелестный дикий цветок. Я немного поговорил с ней. Оказалось, что трое сестренок — сироты, их отец был уличным гимнастом, но он умер и вот теперь старшей девочке приходится одной заботиться о своих сестренках. По примеру отца она стала уличной гимнасткой, но всего-то и умеет, что метать ножи. Глубокая искренность пронизывала весь ее недолгий рассказ.
У ее сестренки нога теперь болела меньше, хоть она и хромала. Девочки уже собрались в путь, когда я сказал:
— Оставайтесь до утра. В мансарде есть несколько кроватей. Отдых и сон вам не повредят.
— Ах, мсье! — воскликнула старшая из девочек. — Это вам принесет удачу!
При этом у нее на глазах выступили слезы. (- конечно. Это ведь все, что она могла. – germiones_muzh.)
Еще через час я снова взялся за своего «Пантагрюэля» и уже углубился в чтение увлекательной книги, как вдруг окружавшую меня тишину нарушили странные звуки. Я поднял голову. Большая входная дверь громко хлопнула, и спустя несколько мгновений передо мной появилась дрожащая, насмерть перепуганная Флоранс. Она заикалась от страха.
— Мсье, я пошла за чем-то в сад, как вдруг увидела у калитки незнакомых, подозрительного вида мужчин. Я бросилась в дом… Эти люди… Они сейчас уже в саду!
— Кто такие? — удивился я. — Гостей я вроде не жду.
— Не знаю, мсье. Но думаю, это скорее всего банда Фуаяра.
Я не робкого десятка, но сказать по правде, мне стало не по себе. В банду Фуаяра входили жестокие, способные на любое злодеяние подонки. Они буквально терроризировали соседний департамент, где уже в течение ряда лет совершали чудовищные преступления.
— Сколько их?
— Четверо, мсье.
Я схватил первое попавшееся мне оружие — обыкновенную дубину. В то же мгновение раздался звон стекол на первом этаже, и бандиты проникли в дом через окна, так как Флоранс успела запереть входную дверь, а «черный ход» и был на замке. Я бросился к лестнице, на второй этаж, где у меня хранилось более подходящее для самозащиты огнестрельное оружие. Выскочив из комнаты, я увидел юную уличную гимнастку и ее двух сестренок. Она держала в руке небольшой красный мешочек.
Вдруг путь мне преградил мужчина.
— Быстро в мой рабочий кабинет! — крикнул я девочкам.
Спустя несколько секунд все мы, включая Флоранс, были уже там. Дверь кабинета я запер на два поворота ключа и прочный засов. Бандиты шныряли по коридору, до нас доносились их грубые голоса. Тем временем я закрыл на окнах кабинета ставни. Флоранс зажгла в комнате керосиновую лампу и свечи.
Вдруг раздался грубый голос. В дверь громко стукнули ногой.
— Открывайте! Мы не сделаем вам ничего плохого!
Мы хранили молчание. Правой рукой я по-прежнему сжимал увесистую дубину, левой схватил тяжелое пресс-папье.
Под непрерывными ударами топора дверь кабинета рухнула, и на пороге появилось четверо мужчин в масках.
Я со всей силы швырнул в них чугунное пресс-папье. Оно попало в одного из бандитов, и тот взвыл от боли. В ответ прозвучал выстрел из карабина. (- да. Плохо дело. - germiones_muzh.)
И тут произошло нечто невероятное. Юная уличная гимнастка, загородив меня собой, вышла вперед с красным мешочком в левой руке, и буквально через секунду выхваченный из него острый нож — один из тех, что она метала на ярмарках, вонзился в горло ближайшего бандита. Тот испустил сдавленный вопль, а его сподвижники от неожиданности застыли на месте.
Один за другим — с необычайной быстротой — в нападающих полетели еще три ножа, и все они попали в цель.
Двое бандитов сбежали. Двое других, истекающие кровью и перепуганные насмерть, не оказали никакого сопротивления, когда я их связал, пристукнув на всякий случай дубиной.
А юная уличная гимнастка между тем преспокойно оставалась на месте, откуда наносила свои разящие удары. Правда, ее пробирала легкая дрожь. И тем не менее она улыбнулась мне и сказала:
— Не правда ли, мсье, это принесло вам удачу?

ЖОЗЕФ АНРИ РОНИ-СТАРШИЙ (1856 - 1940). «ЮНАЯ УЛИЧНАЯ ГИМНАСТКА»

БОРИС ВИАН

ВЕЧЕРИНКА У ЛЕОБИЛЯ

веки Фолюбера Сансонне, на которые, проникая через решетчатые ставни, падал волнистый солнечный луч, были изнутри приятного красновато-оранжевого цвета, и Фолюбер улыбался во сне. Он шел легким шагом по теплому белому гравию в саду Гесперид, и красивые звери с шелковистой шерстью лизали ему пальцы ног. Тут он проснулся, осторожно снял с большого пальца ноги ручную улитку Фредерику и вернул ее на исходную позицию с таким расчетом, чтобы она снова добралась до него к завтрашнему утру. Фредерика фыркнула, но промолчала.
Фолюбер сел на постели. Каждое утро он не спеша размышлял, избавляя себя от необходимости думать днем, а тем самым от многочисленных неприятностей, докучающих людям беспорядочным, дотошным и беспокойным, которые во всяком действии видят предлог для размышлений, бесконечных (прошу извинить меня за длинную фразу), а зачастую -- и беспредметных, поскольку о предмете они при этом забывают.
Необходимо было продумать:
1) во что себя облачить;
2) чем себя подкрепить за завтраком;
3) как себя развлечь.
Вот и все, потому что было воскресенье, и вопрос о том, где раздобыть денег, был уже решен.
Фолюбер по порядку обдумал все три задачи.
Он тщательно умылся, энергично почистив зубы и высморкавшись двумя пальцами, и стал одеваться. По воскресеньям он всегда начинал с галстука и кончал ботинками -- прекрасная утренняя зарядка. Он достал из ящика пару новых носков из чередующихся полосок: синяя полоска -- просвет -- синяя полоска -- просвет и так далее. Когда носишь такие носки, можно красить ноги в любой цвет: его видно между полосками. Фолюбер был робок и потому выбрал яблочно-зеленый.
В остальном он оделся как обычно, если не считать синей рубашки, и сменил белье, ибо думал о том, что ему предстоит "в-третьих".
За завтраком он подкрепился селедкой под норковой шубой, политой нежным маслом, и съел булочку, свежую, как глаз, и, как глаз, обрамленную длинными розовыми ресницами.
Наконец он позволил себе поразмыслить о предстоящих воскресных развлечениях.
Сегодня был день рождения его друга Леобиля, и по этому случаю устраивалась вечеринка.
При мысли о вечеринках Фолюбер погрузился в глубокую задумчивость. Дело в том, что он страдал болезненной застенчивостью и втайне завидовал смелости тех, кого должен был сегодня увидеть: ему хотелось бы обладать ловкостью Грузнье в сочетании с пылкостью Додди, шикарной элегантностью Ремонфоля и привлекательной суровостью Абадибабы или же ослепительной лихостью любого из членов Лориентского городского клуба.
А между тем у Фолюбера были красивые каштановые глаза, мягко вьющиеся волосы и милая улыбка, которой он покорял сердца, не ведая об этом. Но он никогда не осмеливался воспользоваться преимуществами своей наружности и вечно сидел в одиночестве, в то время как его приятели ловко отплясывали с красивыми девушками свинг, гопачка и аргентинскую тумбу.
Это зачастую повергало его в уныние, зато по ночам он утешался снами. Во сне он был полон отваги, и красивые девушки обступали его, умоляя, как о милости, чтобы он с ними потанцевал.
Фолюберу вспомнился сон, который он видел сегодня ночью. Ему приснилось прелестное создание в платье из лиловато-голубого крепа. Светлые волосы падали ей на плечи, на ногах были маленькие туфельки из голубой змеиной кожи, и забавный браслет, который он не мог бы уже описать в точности. Во сне он ей очень понравился, и кончилось тем, что они вместе ушли.
Наверняка он ее поцеловал, а может быть, добился и большего.
Фолюбер покраснел. У него еще будет время об этом подумать по пути к Леобилю. Он пошарил в кармане, проверил, хватит ли денег, и вышел купить бутылку ядовитого аперитива самой дешевой марки -- сам он вообще не пил.
В то время, когда Фолюбер протирал глаза. Майор, вырванный из объятий сна сиплым голосом своей нечистой совести, ощущая привычный жуткий привкус перегара во рту, спустил нога на липкий пол.
Его стеклянный глаз зловеще сверкал в полутьме, освещая гнусным светом кусок шелка, который Майор расписывал, -- вначале рисунок изображал дога-отца и дога-сына, но теперь все вместе стало смахивать на гиблое тело, и Майор понял, что ему предстоит нынче совершить дурной поступок.
Он вспомнил о предстоящей вечеринке у Леобиля и зверски ухмыльнулся в ре мажоре, притом сфальшивив, что яснее ясного выдавало низость его натуры. Углядев в углу бутылку дешевого красного вина, он, сделав большой глоток, допил остатки жижи, которая покрывала дно бутылки, и приободрился. Потом он встал перед зеркалом и попытался придать себе такое же выражение лица, как у Сергея Андреевича Папанина в "Иване Грозном". Из-за отсутствия бороды это не удалось. Впрочем, и так получилось недурно.
Майор опять ухмыльнулся и удалился в кабинет, чтобы подумать, как сорвать вечеринку у Леобиля, которому задумал отомстить. Уже несколько недель Леобиль распускал о Майоре компрометирующие слухи, осмелясь даже утверждать, будто Майор исправился.
За это его следовало хорошенько проучить.
Майор не знал пощады к врагам, встречавшимся на его пути; это объяснялось, с одной стороны, его скверным воспитанием, а с другой -- врожденным коварством и злобностью, значительно превышавшей норму.
(Не забудем упомянуть об отвратительных усиках, которые он злонамеренно выращивал на верхней губе, охраняя их от насекомых, а днем защищая от птиц сеточкой.)
Фолюбер Сансонне, волнуясь, остановился перед дверьми Леобиля и сунул указательный палец в маленькую норку звонка, который спал, забившись в угол.
Фолюбер внезапно разбудил его. Звонок перевернулся, больно укусил Фолюбера за палец, и Фолюбер пронзительно взвизгнул.
Сестра Леобиля, которая поджидала гостей в передней, тут же отворила дверь, и Фолюбер вошел. По дороге в комнату сестра Леобиля заклеила ранку кусочком пластыря и взяла у гостя бутылку.
Под потолком весело порхали созвучия легкой музыки, оседая на мебель, точно светлый чехол.
Леобиль, стоя у камина, болтал с двумя девушками. Увидев вторую, Фолюбер смутился, но тут к нему с протянутой рукой устремился Леобиль, и ему пришлось скрыть свое волнение.
-- Привет, -- сказал Леобиль.
-- Здравствуй, -- сказал Фолюбер.
-- Знакомьтесь, -- сказал Леобиль. -- Это Азим (так звали первую девушку), это Фолюбер, а это Женнифер.
Фолюбер поклонился Азим и, опустив глаза, протянул руку Женнифер. На девушке было красное платье из мягкого крепа цвета морской волны, красные туфельки из змеиной кожи и очень необычный браслет, который он сразу же узнал. Рыжие волосы падали на плечи, и она во всем была похожа на девушку из его сна -- только краски были ярче, но оно и понятно: ведь сны, в конце концов, снятся по ночам.
Леобиль, казалось, был всецело поглощен беседой с Азим, и Фолюбер, не медля более, пригласил Женнифер танцевать. Он по-прежнему опускал глаза -- слишком уж притягивали его взгляд два чрезвычайно интересных предмета, ничем не стесненных в квадратном вырезе платья.
-- Давно вы знакомы с Леобилем? -- спросила Женнифер.
-- Три года, -- ответил Фолюбер. -- Мы познакомились на занятиях дзюдо.
-- Так вы занимаетесь дзюдо? И вам уже приходилось защищать свою жизнь?
-- Гм... -- сказал Фолюбер смущенно. -- Да нет, не было случая. Я редко дерусь.
-- Трусите? -- насмешливо спросила Женнифер.
Такой оборот разговора был Фолюберу неприятен. Он попытался вновь обрести уверенность, которой был полон прошлой ночью.
-- Я видел вас во сне, -- отважился он.
-- Мне никогда ничего не снится, -- сказала Женнифер. -- Так что -- едва ли, я думаю. Вы, наверно, перепутали.
-- Только у вас были светлые волосы, -- сказал Фолюбер на грани отчаяния.
У нее была тонкая талия, ее глаза смеялись так близко от него...
-- Вот видите -- сказала Женнифер, -- значит, это была не я. Я же рыжая...
-- Нет, вы, -- пробормотал Фолюбер.
-- Не думаю, -- сказала Женнифер. -- Я не люблю снов. Мне больше нравится действительность.
Она посмотрела на него в упор, но он уже снова опустил глаза и не заметил этого. Он не прижимал ее к себе слишком крепко, иначе ему ничего не было бы видно.
Женнифер пожала плечами. Она любила спорт, ей нравились сильные и смелые мужчины.
-- Я люблю спорт, -- сказала она, -- мне нравятся сильные и смелые мужчины. А сны я не люблю, я слишком живой человек.
Она высвободилась из его рук, потому что пластинка, страшно скрежеща тормозами, остановилась: это Леобиль без предупреждения опустил шлагбаум. Фолюбер поблагодарил ее за танец и хотел было удержать подле себя изящной и чарующей болтовней, но в тот самый миг, когда он придумал поистине чарующую фразу, между ними протиснулся какой-то гнусный верзила и грубо обнял Женнифер.
Фолюбер в ужасе отступил на шаг, но Женнифер только улыбалась, и он, сраженный, рухнул в глубокое кресло из бурдючной кожи.
И загрустил, понимая, что и эта вечеринка, в сущности, будет такой же, как и другие, -- полной блеска и красивых девушек... не для него.
Сестра Леобиля хотела открыть дверь, но замерла, ошеломленная: из-за двери послышался выстрел. Девушка прижала руку к колотящемуся сердцу, и дверь распахнулась от свирепого удара майоровой ноги.
В его руке дымился пистолет, из которого он только что застрелил звонок. Его горчичные носки бросали вызов всему миру.
-- Я убил эту тварь, -- сказал он. -- Уберите падаль.
-- Но... -- начала было сестра Леобиля и разрыдалась, потому что звонок был у них в доме так давно, что стал равноправным членом семьи. Плача, она убежала к себе, а Майор на радостях выкинул левое коленце и сунул пистолет в карман.
Подошел Леобиль. Он простодушно протянул Майору руку.
Майор положил в нее огромный кусок дерьма, который подобрал у дверей дома.
-- Посторонись-ка, друг, -- дрожащим от ярости голосом сказал он Леобилю.
-- Послушай... Ты ведь не наломаешь дров...
-- Я тут все разнесу, -- холодно сказал Майор, оскалив зубы.
Он подошел к Леобилю, сверля его невыносимым взглядом своего стеклянного глаза.
-- Так ты, приятель, болтаешь, будто я работаю, -- сказал он. -- Распускаешь слух, что я стал порядочным человеком? Ты что это себе позволяешь? -- Он набрал в легкие воздух и проревел:
-- Ты эту вечеринку запомнишь, приятель!..
Леобиль побледнел. Он еще держал в руке то, что туда положил Майор, и не смел шелохнуться.
-- Я... я не хотел тебя оскорбить... -- сказал он.
-- Заткнись, друг. За каждое лишнее слово причитается прибавка.
Он подставил Леобилю подножку, грубо толкнул, и Леобиль упал.
Гости ничего особенного не заметили. Они танцевали, пили, болтали и, как водится на всякой удачной вечеринке, по двое исчезали в свободных комнатах.
Майор направился к бару. Невдалеке все еще томился в кресле удрученный Фолюбер. Проходя мимо, Майор рванул его за шиворот и поднял на ноги.
-- Давай выпьем, -- сказал он. -- Никогда не пью один.
-- Простите... но я вообще не пью... -- отвечал Фолюбер.
Он немного знал Майора и не стал связываться.
-- Брось, -- сказал Майор, -- кончай трепаться.
Фолюбер взглянул на Женнифер. К счастью, она была занята оживленным разговором и смотрела в другую сторону. Правда, к несчастью, ее окружали три молодых человека, еще два сидели у ее ног, а шестой созерцал ее со шкафа.
Леобиль тихо встал, норовя улизнуть и вызвать блюстителей порядка, но сообразил, что если упомянутые блюстители решат заглянуть в спальни, то как бы ему самому не пришлось провести ночь в полиции.
К тому же, зная Майора, он сомневался, что тот даст ему выйти.
Майор в самом деле следил за Леобилем и наградил его таким взглядом, что Леобиль замер на месте.
Потом, все еще держа Фолюбера за ворот. Майор достал пистолет и, не целясь, отстрелил горлышко у бутылки. Ошеломленные гости обернулись.
-- Уматывайте, -- сказал Майор. -- Мужики уматывайте, бабы могут остаться.
Он протянул Фолюберу стакан:
-- Выпьем!
Мужчины отступили от девушек и начали потихоньку уходить. Таким, как Майор, не сопротивляются.
-- Мне не хочется, -- сказал Фолюбер, но, взглянув на Майора, быстро выпил.
-- Твое здоровье, друг, -- сказал Майор.
Взгляд Фолюбера вдруг упал на лицо Женнифер. Она стояла в углу с другими девушками и смотрела на него с презрением. У Фолюбера подкосились ноги.
Майор одним глотком осушил стакан.
Почти все мужчины уже вышли из комнаты. Последний (его звали Жак Бердиньдинь, и он был храбрец) схватил тяжелую пепельницу и запустил ею Майору в голову. Майор поймал снаряд на лету и подскочил к Бердиньдиню.
-- А ну, покажись, -- сказал он и вытащил храбреца на середину комнаты.
-- Возьмешь девчонку, какая понравится, и разденешь догола.
Девушки вспыхнули от ужаса.
-- Я отказываюсь, -- сказал Бердиньдинь.
-- Смотри, пожалеешь, приятель, -- сказал Майор.
-- Что угодно, только не это, -- сказал Бердиньдинь.
Фолюбер с испугу машинально налил себе еще один стакан и залпом выпил.
Майор ничего не сказал. Он подступил к Бердиньдиню и схватил его за руку. Потом крутанул ее, и Бердиньдинь взвился в воздух. Пока он падал, Майор, воспользовавшись ситуацией, сорвал с него брюки.
-- Ну, друг, приготовься, -- сказал он.
Он оглянулся на девушек.
-- Желающие имеются? -- ухмыляясь, спросил он.
-- Довольно, -- сказал оглушенный Бердиньдинь и, пошатываясь, попытался уцепиться за Майора. Это вышло ему боком. Майор приподнял его и швырнул на пол. Бердиньдинь плюхнулся и остался лежать, потирая бока.
-- Эй, ты, рыжая, -- сказал Майор. -- Поди сюда.
-- Оставьте меня в покое, -- побелев как мел, сказала Женнифер.
Фолюбер между тем опорожнял четвертый стакан, и голос Женнифер поразил его, как удар грома. Он медленно повернулся на каблуках и посмотрел на нее.
Майор подошел к девушке и одним движением оторвал бретельку ее платья цвета морской волны. (Любовь к истине понуждает меня сказать, что зрелище, которое открылось при этом, было не лишено приятности.)
-- Оставьте же меня, -- повторила Женнифер.
Фолюбер провел руками по глазам.
-- Это сон, -- промычал он, едва ворочая языком.
-- Подойди сюда, -- сказал ему Майор. -- Держи ее, а ты действуй.
-- Нет! -- возопил Бердиньдинь. -- Не хочу!.. Что угодно, только не это... Женщину я не трону!
-- Добро, -- сказал Майор. -- Я добрый Майор. -- Не отпуская Женнифер, он шагнул к Фолюберу. -- Раздевайся, -- сказал он, -- и займись тем малым. А я займусь этой.
-- Отказываюсь, -- сказал Фолюбер. -- А ты давай чеши отсюда. Ты нам осточертел.
Майор отпустил Женнифер. Он набрал в легкие воздуху, так что его грудная клетка раздулась самое малое на метр двадцать пять. Женнифер удивленно уставилась на Фолюбера, не зная, поднять ли ей лиф платья или оставить как есть, чтобы Фолюбер черпал силы в этом зрелище. Она склонилась ко второму решению.
Фолюбер взглянул на Женнифер, издал легкое ржание, ударил копытом и стремительно налетел на Майора. Получив удар в солнечное сплетение в тот самый миг, когда его грудная клетка раздулась до предела, Майор страшно крякнул и согнулся пополам. Впрочем, он сразу же разогнулся, и Фолюбер воспользовался этим, применив классический прием дзюдо, когда на глаза жертве натягивают уши и одновременно дуют в нос.
Майор посинел и стал задыхаться. В ту же секунду Фолюбер, силы которого удесятерялись под двойным воздействием любви и аперитивов, просунул голову ему между ног, приподнял и вышвырнул Майора в окно через заставленный блюдами стол (надо сказать, последний прием не имеет отношения к дзюдо:) Это реальный силовой бросок из старинной европейской борьбы. - germiones_muzh.).
В гостиной Леобиля вновь воцарилось спокойствие. Наступила глубокая тишина, и Женнифер, так и не поднимая лиф платья, упала в объятия Фолюбера, который рухнул под ее тяжестью -- в девушке было все-таки килограммов шестьдесят. К счастью, сзади стояло все то же кресло из бурдючной кожи.
Что до Майора, то он описал волнистую кривую и, совершив несколько удачных оборотов, сумел вернуться в вертикальное положение, однако ему не повезло -- он упал в красное и черное открытое такси и не успел еще прийти в себя, как оно умчало его вдаль.
А придя в себя, он выставил таксиста, угрожая ему, и повел машину к своему обиталищу, вилле под названием "Львиное сердце".
По дороге, чтобы не признать себя побежденным, он задавил честного торговца, который, к счастью, оказался торговцем краденым.
А Фолюбер и Женнифер посвятили весь остаток вечера починке платья. Удобства ради Женнифер сняла его, а Леобиль из благодарности предоставил им по такому случаю собственную комнату и электроутюг из китайской перегородчатой эмали, который достался ему от матери, а ей, в свою очередь, от его бабушки, которым в его семье гладили из поколения в поколение, еще со времен первых крестовых походов.

(имена большинства персонажей "заимствованы" или указывают на известных джазистов и клубоманов Парижа 40-х годов ХХ века. - germiones_muzh.)