Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

РЫБАКИ (Нигерия, 1990-е). - II серия

РЕКА
Оми-Ала была страшной рекой.
Жители Акуры давно отвергли ее, словно дети, забывшие мать. Однако прежде она была чиста и снабжала первопоселенцев рыбой и питьевой водой. Она окружала Акуре, текла, змеясь, через город и, как и многие подобные реки в Африке, некогда почиталась за божество, люди поклонялись ей. Устраивали святилища в ее честь, прося обитателей речных глубин: Ийемоджу, Ошун, русалок и прочих богов и духов — о заступничестве и помощи. Все изменилось, когда из Европы прибыли колонисты и принесли с собой Библию. Она отвернула от Оми-Алы поклонников, и люди — по большей части теперь христиане — стали видеть в реке зло.
Колыбель была осквернена, ее теперь окружали мрачные слухи, один из которых гласил, что у ее вод совершаются языческие ритуалы. Подтверждением служили трупы, тушки животных и разные ритуальные предметы, плавающие на поверхности воды или лежащие на берегу. Потом, в начале 1995 года, в реке нашли изувеченный и выпотрошенный труп женщины. Городской совет тут же ввел комендантский час: доступ к реке был запрещен с шести вечера до шести утра. На реку перестали ходить. С годами таких случаев становилось все больше, они очерняли историю Оми-Алы, пятнали ее имя: одно только упоминание о ней вызывало омерзение. К тому же рядом с ней расположилась печально известная по всей стране религиозная секта: Небесная церковь, или Церковь белых одежд. Ее последователи ходили босиком и поклонялись водяным духам. Родители, узнай они о том, что мы ходим на реку, сурово наказали бы нас, однако мы не задумывались об этом, пока соседка — мелкая торговка, ходившая по городу с подносом жареного арахиса на голове, — не засекла нас по пути с реки и не донесла матери.
Дело было в конце февраля, и мы к тому времени рыбачили уже почти полтора месяца. В тот день Соломон вытащил крупную рыбу. Мы запрыгали от восторга, глядя, как она извивается на крючке, и принялись распевать сочиненную Соломоном рыбацкую песню. Мы всегда пели ее в особо радостные моменты вроде этого — когда видели агонию рыбы.
Это была переделка известной песенки: ее исполняла неверная супруга пастора Ишавуру, главная героиня самой популярной тогда в Акуре христианской мелодрамы «Высшая сила». Песенку свою женушка пела, возвращаясь в лоно церкви после отлучения. И хотя идея пришла в голову Соломону, почти каждый из нас предложил что-то свое. Боджа, например, придумал поменять «мы застукали тебя» на «тебя поймали рыбаки». Мы заменили свидетельство о силе Господа отвращать от лукавого нашим умением держать рыбу крепко и не давать сорваться. Результат нам так нравился, что мы порой напевали песню дома и в школе.
Bi otiwu o ki o Jo, Пляши вовсю
ki o ja, и бейся, рвись,

Ati mu o, Поймали мы тебя,
o male lo mo. ты не сбежишь.

She bi ati mu o? Ну что ты поймана?
O male le lo mo o. Ты не сбежишь, поверь.

Awa, Apeja, ti mu o. Тебя поймали мы, мы — рыбаки.

Awa, Apeja, Тебя поймали рыбаки,
ti mu o, o ma le lo mo o от нас ты не сбежишь!

В тот вечер, когда Соломон поймал здоровенную рыбину, мы пели так громко, что к нам вышел старик, священник Небесной церкви. Босой, он ступал совершенно бесшумно, точно призрак. Когда мы только пришли на реку и заприметили поблизости церковь, то моментально включили ее в список своих приключений. Через открытые окна красного дерева подглядывали за прихожанами, бесновавшимися в зале, — стены внутри были покрыты облупившейся голубой краской, — и пародировали их дерганые танцы. Один лишь Икенна счел недостойным смеяться над священнодействием.
Я ближе всех находился к тропинке, по которой пришел старик, и первым его заметил. Боджа был у противоположного берега и, бросив при виде священника удочку, устремился на сушу. Та часть реки, на которой мы рыбачили, оставалась скрыта с обеих сторон вытянутыми зарослями кустарника, и воду можно было увидеть, лишь свернув с прилегающей дороги на изрезанную колеями тропку и продравшись через подлесок. На берегу старик остановился и взглянул на две баночки, плотно сидящие в неглубоких ямках, которые мы вырыли голыми руками. Увидев содержимое банок, над которым вились мухи, он отвернулся и покачал головой.
— Это еще что? — спросил он на чуждом для меня йоруба. — Что вы разорались, как пьяная толпа? Разве не знаете, что тут рядом храм Божий? — Развернувшись всем телом в сторону тропинки, он указал на церковь. — Неужто в вас нет ни малейшего почтения к Господу, а?
Нас учили: если старший спрашивает о чем-то с намерением пристыдить тебя, то отвечать — пускай даже ты легко можешь ответить — невежливо. Поэтому Соломон просто извинился.
— Простите нас, баба, — произнес он, сложив ладони. — Мы больше не будем.
— Что вы ловите в этих водах? — не обращая на него внимания, спросил старик и указал на реку, цвет которой к тому времени сделался темно-серым. — Головастиков, сомиков? Что там? Шли бы вы по домам. — Он поморгал, по очереди глядя на каждого из нас. Игбафе не удержался и сдавленно хохотнул, за что Икенна шепнул ему: «Болван». Правда, было уже поздно.
— По-твоему, это смешно? — спросил старик, глядя прямо на Игбафе. — Мне жаль твоих родителей. Уверен, они не знают, что ты здесь бываешь, а узнав, сильно расстроятся. Разве вы не слышали, что власти запретили приходить сюда? Ох уж это молодое поколение. — Старик изумленно огляделся и произнес: — Останетесь вы или уйдете, больше так не кричите. Поняли?
Тяжело вздохнув и снова покачав головой, он развернулся и пошел прочь. Мы же разразились хохотом и ну изображать его, такого худого в просторном белом одеянии, похожего на ребенка в пальто не по размеру. Мы хохотали над его страхом перед рыбой и головастиками (на наш улов он взирал с ужасом) и над тем, как воняет у него изо рта (это мы, впрочем, придумали, поскольку стояли далеко и не могли унюхать никакого запаха).
— Этот старик — совсем как Ийя Олоде, сумасшедшая женщина. Хотя говорят, она еще хуже, — сказал Кайоде. В руке у него была жестяная банка, и в этот момент она накренилась; ему пришлось накрыть ее ладонью, чтобы рыбешки с головастиками не оказались на земле. Из носа у него текло, но он, казалось, не замечал висящей под носом белесой тягучей нити. — Она вечно танцует где-то в городе — чаще всего макосу. Пару дней назад ее прогнали с большого базара Оджа-Оба. Говорят, она там присела в самом центре и нагадила прямо у лавки мясника.
Мы рассмеялись. Боджа прямо весь трясся, а после согнулся пополам, как будто смех лишил его сил, и, бурно дыша, уперся ладонями в колени. Мы все еще смеялись, когда заметили, что Икенна — с тех пор как нашу рыбалку прервал священник, он не произнес ни слова, — вынырнул у другого берега. Он выбрался из воды там, где в нее окунала увядшие листья крапива, и стянул с себя намокшие шорты. Затем Икенна полностью скинул с себя рыбацкую одежду и стал обсыхать.
— Ике, ты чего? — спросил Соломон.
— Домой возвращаюсь, — резко ответил мой брат, словно только и ждал этого вопроса. — Учиться хочу. Я школьник, а не рыбак.
— Уходишь? Сейчас? — спросил Соломон. — Рано же еще, и мы…
Соломон не договорил, потому что все понял. Семя того, что делал сейчас Икенна, было посеяно еще на прошлой неделе. Он утратил интерес к рыбалке, и в тот день его даже пришлось уговаривать пойти с нами. И потому, когда он произнес: «Учиться хочу. Я школьник, а не рыбак», никто не стал его больше ни о чем спрашивать.
Мы с Обембе и Боджей тоже стали переодеваться, потому что выбора не оставалось: мы ничего не делали без одобрения Икенны. Обембе замотал удочки в старые враппы, которые стащил у матери, а я подобрал банки и маленький полиэтиленовый пакетик с неиспользованными червями: они извивались, стремясь выбраться на свободу, и медленно умирали.
— Вы что, вот так возьмете и уйдете? — спросил Кайоде, когда мы двинулись следом за Икенной, который, казалось, не думал ждать нас, своих братьев.
— Вы-то почему уходите? — спросил Соломон. — Это из-за священника или из-за того, что тогда встретили Абулу? Я же просил не останавливаться. Просил не слушать его. Предупреждал, что он — просто злобный безумец. Разве нет?
Никто из нас не взглянул на Соломона и не сказал в ответ ни слова. Мы молча следовали за Икенной, который нес в руках один только черный пакет со старыми шортами. Удочку он бросил на берегу, но Боджа подобрал ее и завернул во враппу.
— Да пусть идут, — донесся до меня голос Игбафе. — Без них обойдемся. Сами будем рыбачить.
Друзья принялись насмехаться над нами, но вскоре звуки перестали долетать до нас, и тишину больше ничего не нарушало. По дороге я думал: что это нашло на Икенну? Порой его поступки и решения оставались для меня загадкой. За объяснениями я всегда обращался к Обембе. После встречи с Абулу на прошлой неделе — той самой, о которой упоминал Соломон, — Обембе рассказал мне об одном случае, в котором якобы и крылась причина странных перемен в поведении Икенны. Я как раз размышлял над тем случаем, когда Боджа закричал:
— Господи, Икенна, гляди! Мама Ийябо!
Он заметил нашу соседку, торговку арахисом. Она сидела на скамье у церкви, вместе со священником, который чуть ранее стыдил нас у реки. Боджа поднял тревогу слишком поздно: женщина уже увидела нас.
— Ах, Ике, — позвала соседка, когда мы проходили мимо, хмурые, точно арестанты. — Ты что здесь забыл?
— Ничего! — ответил Икенна, ускоряя шаг.
Она тигром вскочила и вскинула руки, словно намереваясь закогтить нас.
— Что это у тебя в руке? Икенна, Икенна! Я с тобой разговариваю.
Икенна упрямо спешил дальше, а мы — за ним. Свернули за угол ближайшего дома, где стоял банановый куст: его сломанный в бурю лист напоминал тупую морду морской свиньи. Едва мы оказались там, как Икенна обернулся и произнес:
— Все всё видели? Вот до чего довела ваша глупость. Я же говорил, что не надо нам больше ходить на эту дурацкую реку. Так нет же, вы не послушали. — Он схватился за голову. — Вот увидите, она еще растреплет обо всем нашей маме. Спорим? — Он хлопнул себя ладонью по лбу. — Спорим?
Никто не ответил.
— Вот-вот, — сказал тогда Икенна. — Теперь-то вы прозрели. Все увидите.
Его слова стучали у меня в ушах, заставляя полностью осознать ужас ситуации. Мама с Ийя Ийябо были подружками; супруг торговки погиб в Сьерра-Леоне, сражаясь за армию Африканского союза. Половину пособия оттяпали родственники мужа, и ей остались два вечно недоедающих сына — ровесники Икенны — да море нескончаемых нужд. Мать то и дело помогала ей, и Мама Ийябо, уж конечно, в благодарность должна была предупредить подругу, что мы играем на опасной территории.
Мы этого очень боялись.
* * *
На следующий день после школы мы не пошли рыбачить, остались сидеть у себя в комнатах и ждать, когда придет мать. Соломон и остальные отправились на реку: думали, наверное, что и мы явимся, но, прождав некоторое время впустую, наведались к нам. Икенна посоветовал приятелям — и в особенности Соломону — тоже оставить это занятие, однако когда Соломон отказался, Икенна предложил ему свою удочку. Соломон в ответ рассмеялся и ушел с таким видом, будто ему нипочем опасности, которые, по словам Икенны, поджидают его у реки. Икенна смотрел ему и компании вслед и качал головой. Жалел ребят, столь упорно не желавших покидать скользкий путь.
Когда же мать вернулась с работы — намного раньше обычного, — мы сразу поняли, что соседка донесла ей на нас. Мать поразилась собственной неосведомленности: ведь мы все жили под одной крышей! Мы и правда долго и успешно скрывали свое увлечение, пряча улов под двухъярусной кроватью в комнате Икенны и Боджи, потому что знали о тайнах, окружающих Оми-Алу. Мы чем могли перебивали запах мутной воды и даже тошнотворную вонь: хилая, мелкая, рыба редко когда проживала больше суток. Дохла даже в баночках, полных речной воды. Мы возвращались из школы на следующий день, а в комнате Икенны и Боджи уже стоял смрад. Приходилось выбрасывать улов на свалку за забором, вместе с банками. Их было особенно жалко, ведь они доставались нам с большим трудом.
Бесчисленные раны, полученные на пути к реке и обратно, мы тоже хранили в секрете. Икенна с Боджей позаботились, чтобы мать ни о чем не узнала. Однажды Икенна стукнул Обембе за то, что тот распевал в ванной рыбацкую песню. Мать поинтересовалась, из-за чего вышла ссора; Обембе не растерялся и прикрыл старшего брата, сказав, что обозвал Икенну тупицей — и тем заслужил тумака. По правде же, гнев Икенны он заслужил своей глупостью: рискуя раскрыть нас, пел нашу песню, когда в доме была мать. Икенна даже пригрозил потом брату: повторишь ошибку — не видать тебе больше реки. И лишь услышав угрозу — а не получив тычок, — Обембе расплакался. Даже когда Боджа на вторую неделю нашего приключения на берегу реки порезал ногу о клешню краба и залил сандалию собственной кровью, мы соврали матери, будто он поранился, играя в футбол. По правде же, Соломону пришлось вынимать клешню из пальца Боджи, а всем нам — кроме Икенны — было велено отвернуться. Икенна тогда рассвирепел: испугался, что Боджа истечет кровью, даже несмотря на заверения Соломона в обратном, — и размозжил краба, тысячу раз прокляв его за нанесенную Бодже страшную рану.
Матери сделалось плохо, когда она узнала, как долго мы хранили все в тайне — полтора месяца, хотя мы и соврали, что всего три недели, — а она все это время и не подозревала, что мы теперь рыбаки.
В ту ночь она мерила комнату шагами. На сердце у нее было тяжело, и мы остались без ужина.
— Вы не заслуживаете еды под этой крышей, — говорила мать, нарезая круги между кухней и спальней. Она расклеилась, руки у нее дрожали. — Идите и ешьте рыбу, пойманную в этой страшной реке. Ею и насыщайтесь.
Она заперла дверь кухни на висячий замок, чтобы мы не пробрались туда, когда она ляжет спать. Впрочем, она расстроилась так сильно, что еще долго продолжала свой монолог — как обычно, когда переживала. Каждое слово, каждый звук, что слетали с ее губ в ту ночь, въедались в наши умы, точно яд — в кость.
— Я расскажу Эме о том, что вы сделали. Уверена, он бросит все и примчится домой, не сомневаюсь. Я ведь знаю его, знаю Эме. Вот. Увидите. — Она щелкнула пальцами, а потом мы услышали, как она высморкалась в подол враппы. — Вы думаете, я бы умерла, если бы с вами случилось что-то плохое или если бы кто-то из вас утонул в этой реке? Я не умру оттого, что вы навредите себе. Нет. Anya nke na’ akwa nna ya emo, nke neleda ina nne ya nti, ugulu-oma nke ndagwurugwu ga’ghuputa ya, umu-ugo ga’eri kwa ya — глаз, насмехающийся над отцом и пренебрегающий покорностью к матери, выклюют вороны дольные, и сожрут птенцы орлиные!
Мать закончила монолог цитатой из Притч Соломоновых, самой страшной для меня во всей Библии. Сегодня я понимаю: жути этой цитате добавляло то, что мать произнесла ее на игбо, наполняя каждое слово ядом. Все остальное прозвучало на английском, а не на игбо, который родители использовали в общении с нами, тогда как между собой мы с братьями говорили на йоруба, языке Акуре. Английский же, официальный язык Нигерии, использовали в разговорах с посторонними. Он обладал силой создавать пропасти между родственниками и друзьями, когда кто-то вдруг переключался на него во время разговора. Так что родители редко обращались к нам на английском — разве что в такие вот моменты, когда хотели выбить почву у нас из-под ног. В этом они были мастера, и у матери все вышло, как она и хотела: слова «утонул», «умерла», «страшная» прозвучали тяжело; в них слышались взвешенный расчет, укор и порицание. Они потом еще долго не давали нам покоя, не позволяя заснуть…

ЧИГОЗИ ОБИОМА

ВЕСЁЛЫЕ БУДНИ. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ГИМНАЗИСТКИ (1906)

ОПЯТЬ ГИМНАЗИЯ – РЕЗИНКА – "МАЛЬЧИК У ХРИСТА НА ЁЛКЕ"
люблю я свою гимназию, да еще как две недели праздников носу туда не показывала, особенно приятно было всех повидать. Страшно y нас там уютно, и компания наша "теплая", как ее называет Володя.
Люба почему-то в класс не явилась и Шурка Тишалова упросила Евгению Bacильевну (- классную даму. – germiones_muzh.) позволить ей ко мне переселиться. Весело с Шуркой сидеть, вот сорвиголова, прелесть; дурачились мы с ней целый день.
Учительницы за праздники отдохнули, тоже веселенькие, "Краснокожка" (- «индеец» Вера Андреевна по арифметике. – germiones_muzh.) чего-то так и сияет, a "Терракотка" (- географичка Елена Петровна. – germiones_muzh.) опять в новое платье нарядилась с длинным-предлинным хвостом. Входит она сегодня на урок, a я за ней, бегала воду пить, ну и запоздала. Чуть-чуть было в её хвосте не запуталась. Ну, думаю, подожди: взяла её шлейф и за кончики приподняла; она себе идет и я за ней, важно так ступаю. Класс весь валяется от хохота, но эта не беда, a вот, что я не удержалась да сама фыркнула, это лишнее было. "Терракотка" остановилась и быстро голову повернула, так что я едва-едва её хвост выпустить успела, да по счастью вместе и свой носовой платок уронила, что в руке держала, -- после питья ведь рот-то надо вытереть, ну, вот платок в руке и был.
-- А вы что тут делаете? -- говорит.
A y меня уж вид святой, губы подобраны и я прямо на нее смотрю.
-- Пить -- говорю, -- Елена Петровна, ходила, а теперь платок уронила, a они, глупые, смеются. Что же тут смешного, что платок грязный будет? -- уже повернувшись к классу, говорю я.
"Терракотка" кажется, не верит, но не убить же меня за то, что платок уронила!
-- Ну, и жулик же ты, Стригунчик -- шепчет Шурка: и как это ты такую святость изображать умеешь?
Да, кстати: хотя Шурка по старой памяти и называет меня "Стригунчиком", но это зря, потому что с некоторых пор мне волосы наверху завязывают бантиком, a остальные заплетают в косу. Теперь уж я на "Индейского царя" мало похожа, волосы мои сильно подросли и меньше торчат, но противный Володька опять новое выдумал, уверяет, что моя "косюля кверху растет".
На большой перемене мы с Шуркой все караулили, как бы нам вниз улепетнуть (- на первом этаже – старшие классы; этого не разрешали. – germiones_muzh.), страшно хотелось повидать Юлию Григорьевну и m-lle Linde; Шурка, та только Юлию Григорьевну любит, но я, как вам известно, к обеим не совсем равнодушна.
Караулим-караулим y лестницы, никак минутки не выберешь, то наверху какая-нибудь "синявка" (- классные дамы носили синие платья. – germiones_muzh.) торчит, то внизу. Перегнулись через перила, видим -- по лестнице марширует какой-то учитель, высокий, чумазый, на голове реденькая черная шерсть наросла, a посередине большущая лысина, блестящая такая, как солнце сияет.
-- Давай пустим!" -- говорит Шурка, и, прежде чем я даже успела ответить, Тишалова согнула пополам большую стиральную резинку и та щелк! -- прямо в "лысину учителю. Что дальше было, не знаю, потому что мы пулей отлетели к двери приготовительного класса и от смеха почти на корточки садились. Все-таки немножко страшно, -- что, как жаловаться пошел?
-- Спрячемся -ка в залу, Шура, там не найдут, -- говорю я.
-- Глупости! Посмотрим лучше, где он, и что сталось с резинкой.
Осторожно опять перегибаемся через перила. "Его" нет, a резинка лежит на ступеньках. Молодец, не забрал её.
Тогда мы храбро идем вниз, потому теперь имеем право -- наша резинка там, не пропадать же ей.
Спустились с лестницы чинно, подобрали резинку. Шурка брезгливо так взяла ее двумя пальцами.
-- Подозрительная, -- говорит, -- чистота. Может он лысину мажет чем, помадой, или маслом там каким... Брр... Недаром же она y него так блестит, хоть в зеркало смотрись. Еще все свои рисунки промаслишь. Фи! Под кран ее, под кран.
-- Мойся, деточка, мойся, милая, это полезно, -- приговаривает Шурка, оттирая резинку мылом. -- Ну ладно, теперь сойдет, вот только вытру еще полотенцем.
И, если бы вы видели её татарскую мордашку, серьезная такая, подумаешь, и правда дело делает. Молодчинище, люблю я ее.
Окончив с ванной, мы бегом летим по коридору, но ни Юлии Григорьевны, ни m-lle Linde нет -- завтракать пошли. Правда, ведь и они есть хотят. С горя стали мы расхаживать, да ученицам косы вместе связывать; в нашем этаже это неудобно, потому что косюли всё больше коротенькие, на мою похожи, редко на хорошую наткнешься, a там длинные, где-где коротышка, так это не беда, ее с длинной связать можно. Смешно потом, умора! -- хотят разойтись -- не тут-то было. Тпрру! Злятся -- хорошо!
За русским уроком Барбос объявил нам, что через две недели юбилей нашей гимназии, и устраивают ученический литературный вечер, в котором участвовать будут все классы. На наш класс дано три вещи: сказка Достоевского "Мальчик y Христа на елке", стихотворение "Бабушка и внучек" Плещеева и стихотворение "Запоздалая фиалка" Коринфа Аполлонского (кажется, не переврала? [- Аполлона Коринфского. – Переврала, конечно. – Типичный попович по «семинарским» имени-фамилии, и чтоинтересно, ниразу по происхожденью: его деду из крестьян присвоил фамилию и даровал потомственное дворянство Александр I за дипломную работу в Петербургской Академии Художеств, в коринфском стиле. – germiones_muzh.]). Все это нам прочитали и начали выбирать, кому говорить. Хотеть, конечно, все хотели, -- еще бы! -- a Танька так уж сама не знала, что ей сделать, чтобы ее взяли. Да нет матушка, как-нибудь без тебя обойдутся, авось не провалят.
Барбос с Евгенией Bacильевной долго торговались, наконец порешили: "Запоздалую фиалку" скажет Зернова, она хорошо декламирует, да потом как-то даже и неприлично обойти первую ученицу -- правда? "Бабушка и внучек" будут трое говорить: бабушку -- Люба (хотя её и не было, но про нее не забыли, потому она тоже мастер по этой части), внучка -- Штоф, y неё такая славная мальчишеская стриженая головенка, a за рассказчика -- Шура Тишалова. Сказку же "Мальчик y Христа на елке" скажет... отгадайте кто?.. Ну... Муся Старобельская!
Вы себе представить не можете, как я рада, так рада, так рада! Это такая прелестная вещь -- чудо! Никто, никто во всем классе y нас её не знал, даже не читал; верно что-нибудь еще совсем-совсем новое.
(- Достоевский из-за его «неприличных» сюжетов с проститутками Сонями Мармеладовыми и бедными студентами решающими глобальные проблемы припомощи топора, не жаловался в учебных заведениях РИ. Программа чтения была образцово-чистой, никакой грязи - ее сусальность доходила до предела; большевики впрочем, ударились затем в противоположную крайность... Но это произведение Достоевского для детей и в общем, светлое, хоть и небез жестокой правдыжизни. – germiones_muzh.)
Рассказывается, как один бедный маленький мальчик приехал со своей мамой в большой город; мама его умерла, a он все будит ее, думает -- она спит; кушать хочется ему, пить, a кругом темно так. Страшно ему стало, и он вышел на улицу, a там холодно -- холодно, мороз трещит, a он в одном костюмчике. Но кругом так красиво, светло, лавки, куклы, игрушки, что он и про холод забыл, стоит и любуется перед витриной. A все-таки кушать хочется! И вдруг ему грустно-грустно так становится, и страшно что он один, и хочет он уж заплакать, да как посмотрел в одно окно, так и ахнул: елка до потолка, светлая, высокая, a кругом танцуют мальчики и девочки, смеются; на столах торты, пряники. Кушать ему, так кушать хочется и холодно, бедному, болеть все начинает! Вдруг его какой-то большой, противный мальчишка ударил кулаком; и бедный малюська упал, но вскочил, живо-живо побежал и спрятался на одном дворе за дровами. Присел он; головка кружится, но так тепло -- тепло ему делается, и вдруг видит он чудную светлую до неба елку, и кто-то зовет его. Он думал, что это его мама, но нет, это был Христос, y которого в этот день всегда елка для тех деток, y которых здесь на земле никогда своей не бывало. Христос берет этих деток к себе, делает светлыми, ясными ангельчиками, и они порхают кругом Христовой елки, a мамы их радуются, глядя на них. Ну одним словом, мальчик этот замерз, умер и встретился на небе со своей мамой.
Ну разве не прелесть? Только, конечно, я не умею так хорошо сказать, как там написано. Вот это и велено мне выучить, не все сразу, понятно, потому там больших четыре страницы, a первый кусочек.
Мамочка тоже очень рада, что меня выбрали, и что такую чудную вещь дали говорить. Сейчас за дело, иду с мамочкой вместе учить, чтобы не оскандалиться и с шиком ответить. Бегу...
Да, только еще два слова. И когда это я отучусь спрашивать при посторонних чего не следует? Сколько уже раз себе слово давала, да все забудешь и ляпнешь. Так про "маму римскую", конечно, мне интересно было знать, действительно ли она так называется. Я первым делом за обедом и спроси; a тут, как на грех, дядя Коля, a вы знаете, что это за типик -- житья теперь не дает.
И действительно же я отличилась, такую ерунду спросить! Откуда же там "маме" взяться? Ведь папа-то сам из ксендзов, a они жениться не смеют. (- католиков знали по полякам – царство Польское входило в состав Российской Империи. – germiones_muzh.) Дядька противный меня теперь иначе как "мамой римской" и не называет, Правда дура... pardon... это y меня само сорвалось... Впрочем, перед кем же извиняться? ведь я не про кого другого, a про самое себя все сказать можно (- нет, Муся… Не всё что угодно. И хорошо, что ты этого непонимаешь. –germiones_muzh.).

ВЕРА НОВИЦКАЯ (1873 - ?)

отдай рог! (У кого оторвали рог изобилия?)

в словесном изложении известна только одна версия мифа о роге изобилия: древ.греческая (маленького Зевса спрятали от сумасшедшего маньяка-папы Кроноса, и вскормила его на острове Крит обычная коза Амалтея. Но возмужав, бог, ставший повелителем Олимпа, незабыл заслуги скромного животного - и случайно сломанный ее рог сделал неиссякающим источником всех природных благ)... - Однако в произведениях древнего и даж раннесредневекового искусства разных индоевропейских народов до нас дошли и другие варианты! И альтернативные древнегреческие тож. Геракл однажды вступил в борьбу с могучим богом реки Ахелой, обернувшимся быком - и сломил ему рог (Ахелоя изображали в виде быка со змеиным хвостом: речные боги хтонические, они хозяева глубин. А в глубинах скрыты богатства). Священные сосуды для вина в форме рога - ритоны были входу и у эллинов, и у древних иранцев. И уж конечно, пили из рога и германцы, и славяне! Славянские и германские идолы - и мужские, и женские - с рогом в руке, олицетворяли изобилие. Недаром Святовиту в Арконе на острове Руяне (сказочный остров Буян, ныне Рюген) в рог регулярно подливали мёд... Геракл древгреков функционально подобен победителю чудовищ Таргитаю у скифов, Митре у персов; а также скандинавскому Тору боровшемуся с мировым змеем Ёрмундгандом (змей тож изображался быкоглавым!), и видимо, славянским Святовиту с Перуном. - Всё это солярные, светлые божки. Им самое дело ломать монстров из бездн и отбирать у них припрятанное нечестным путем богатство, рассыпая его потом щедрым дождём с поднебесья...
- Такая индоевропейская сказка.

"а мы не знали, не ожидали" (о нижнем, народноприродном уровне русской души)

наверное, надобы об этом...
У души есть разные уровни бытия. И разные способности-части (по Святым отцам, что соответствует и греческим представлениям: желающая, страдающая и разумная). Духовное бытие это высшая способность. - Но большинство из нас ее не взыскует... И нижнюю деятельность, обиходную, богословы называют собственно "душевной".
Основной теперь способ самовыражения русской души можно охарактеризовать как народноприродный:) Мы все знаем, видим и слышим манифестации его - в песнях, в вольной анархии национального характера, в бытовых приоритетах. В ориентированности на стихийный, природный уровень жызни. Нраву моему не препятствуй! Русские березки, водка-закуска, изба родная, парни-девки, мужыки да бабы. И вслучае чего - дайте коня мне да добрый меч... - Однако баллистическую ракету по такому случаю недадут: тут нужна государственность. Рамка. Кремль, конечно, красив - но власть в России красива не всегда. (Не будем касаться ее щас, я не о политике).
Характерно, что хозбытовой уровень манифестации русской души обычно внерелигиозен; он пониже. И хорошо смыкается с идеалом "колбаса - моя ты краса", хотя и выходит за его предел: лучше, конечно, помучиться, как сказал товарищ Сухов. Но - для чего помучиться? Туманные претензии на высокие смыслы практически формулируются тож весьма обиходно: правда-справедливость, любовь в семье, согласие в народе... - Всего этого недостаточно для конкретики, увы. Встают новые реалии планетарного масштаба; на новые вопросы хозбытовой человек ответить бывает неготов: "а мы не знали, не ожидали - жили, любили, детей рожали", как поется в песне группы "Поворот". Поворот - куда? А детей рожают щас всё реже... За невыходом на высший уровень смысла страдали и деградировали многие стихийные русские натуры. Бунтарь Есенин. Сегодняшний певец-самородок Никола Емелин (он так и не смог определиться в том, каков же берег родной, к которому придти: языческий или православный; пел и так и эдак - а пока, никак. Посуществу, в России намечен, и зафиксирован этим певцом-поэтом только идеологический вывод по опыту: "не могу быть белым я, и не буду красным". Но двухтысячники, болеющие левыми идеологиями, могут ведь решить и иначе)...
Вектор высокого смысла, его горизонт и способ реализации - досихпор открытый вопрос. Для каждого из нас. И главное здесь несоглашаться на колбасу. Неограничиваться ею.
- Но я вроде, это уж говорил:)?

(no subject)

атеистический гуманизм из двух главных заповедей Христа – о любви к Богу и любви к ближнему – оставил только последнюю, чем и открыл прямую дорогу к самоуничтожению человечности. Любовь к ближнему вне любви к Богу привела к тому, что сам круг ближних стал выбираться, а “дальних” разрешалось уничтожать сколь угодно жестоко, поскольку делалось это исключительно ради блага ближних. (Юлий Анатольевич Шрейдер, математик, кибернетик и философ)

АГАСИ АЙВАЗЯН (1925 - 2007. грузинский армянин)

СВЯТАЯ ИСТИНА

Чипро еще ходил в учениках у мастера Гевурга, делавшего колодки для сапог, еще месяц ему оставался, а мастер с усмешкой сказал:
— Нет, братец, не годится мне твой характер, не для моей лавки ты колодка…
И Чипро спустился по Сирачхане (- в Тбилиси. - germiones_muzh.) и определился в лавку красильщика Самсона. Через несколько дней Чипро ходил раскрашенный с ног до головы, как пасхальное яичко, но одежда, которую он красил, выглядела довольно бледно…
— Черт тебя дери, на физиономию свою погляди… у меня ведь лавка, а не цирк, — сказал мастер Самсон.
И отсюда ушел Чипро, перекочевал в лавку гробовщика. Все тут ходили радостные, один Чипро был грустен: часами глядел он на улицу, задавал нелепейшие вопросы мастеру Мкртуму о жизни, о смерти, о белом свете. И лицо у Чипро делалось при этом такое скорбное, что все, кто стоял поблизости, покатывались со смеху… И пошел Чипро из веселой лавки гробовщика, спустился пониже — в лавку лудильщика, черкеса Алима. По Сирачхане взад-вперед сновали красивые женщины, и Чипро выбегал из лавки и взглядом провожал их, смотрел оторопело, пока те не скрывались за углом.
Однажды, когда Чипро выскочил посмотреть, как идет по улице одна хорошенькая барышня, черкес Алим надвинул папаху на глаза и сказал:
— Больше не возвращайся…
Чипро постоял-постоял, поглядел кругом и двинулся по Сирачхане, раздумывая, куда бы еще себя приткнуть.
Сирачхана — это такой спуск, наверху — Авлабар, у подножия — Шайтан-базар, и получилось так, что Чипро в Авлабаре сел на собственную задницу и, как на санях, соскользнул вдоль по всей Сирачхане — к самому Шайтан-базару. На Авлабаре были церкви, в Шайтан-базаре — мечети, на Авлабаре была восточная баня, в Шайтан-базаре — персидские бани, на Авлабаре потрескивал аппарат синематографа, в Шайтан-базаре, позвякивая колокольцами, вышагивали верблюды. Авлабар и Шайтан-базар объединяла расположенная на скале Метехская тюрьма… а чуть подальше, если пройти немножко по берегу Куры, начинался Ортачальский «рай» — места для пирушек, девицы… словом, хочешь — в церковь иди, хочешь — на базар, хочешь — в баню пожалуй, хочешь — в тюрьму…
Поболтавшись дня два на базаре, Чипро присоединился к троице, игравшей на мандолинах. Тифлис был веселый город… Китайцы показывали во дворах фокусы — глотали огонь; итальянцы пели «бельканто», играли на мандолинах и гитарах… Настоящие итальянцы и китайцы мало-помалу перевелись или попросту стали тифлисцами, кто знает, и огонь уже глотали и на мандолинах играли — армяне, грузины, русские…
Тренькали мандолины в прибрежных дворах, и текла жизнь в этих дворах, совсем как вода в Куре…
Чипро с мандолиной в руках становился рядом с маэстро Мосе-Барнабо и указательным пальцем ударял по одной и той же струне. Чипро смотрел на резные балконы, на дам, высыпавших на эти балконы, на госпожу какую-нибудь распрекрасную и ошибочно бил по другой струне. Маэстро Мосе-Барнабо обрезал вес струны на мандолине и оставил только одну, по которой должен был бить Чипро. Но музыка так действовала на Чипро, так его волновала, что он своим пухлым указательным пальцем обрывал и эту единственную струну. Мосе-Барнабо был добрый человек, но у него вышли все струны…
В Тифлисе были кахетинские вина всех цветов радуги; ереванские абрикосы и тавризский виноград сами собой ложились в корзины, черная тута (- шелковица. Ягоды вроде ежевики растут на древе; у нас на Дону и на Кубани зовут «тютиной». – germiones_muzh.) искрилась на подносах кинто (- кинто у грузин – базарный деятель и, конечно, жулик. – germiones_muzh.), персы разносили на головах «кяллу» в сковородках. В Тифлисе были индийская хурма, корица и гвоздика, восточный сироп, кальян… и все эти запахи витали над городом, смешивались, объединялись и становились волшебным пестрым облаком — облако это кружило над Авлабаром, Шайтан-базаром, над улочками Нарикалы, потом делалось дождем, и этот пахучий разноцветный дождь сыпался вниз. И Чипро задирал голову, раскрывал рот и глоток за глотком пил этот дождь…
— Ты что это делаешь, Чипро? — спрашивали его кинто.
— Обедаю, — отвечал Чипро.
— Чтоб тебя… — смеялись кинто.
Днем Чипро растягивался на песчаном берегу Куры, по ночам прятался в свою каморку под лестницей господина Асатурова, и, наверное, очень немногим бы довольствовался он в жизни, если бы в тот день не пошел на улицу.
И словно все запахи Шайтан-базара с новой силой влились в его кровь, все оттенки Харпуха (- район старого Тифлиса. - germiones_muzh.) вошли в его капилляры, все тайны проникли в его суставы и устроили ему засаду… горькая и сладкая, острая и соленая, душная и ласковая засада, истома бархата и нега белой простыни… Параджанов выписал из Парижа девочек…
На главную улицу Тифлиса — на Головинский проспект (- теперь проспект Руставели. А построен генлейтенантом Головиным, наместником Кавказского края. – germiones_muzh.) — вышли прогуляться тридцать две красотки Ортачалы: понедельник был их выходным днем. Покачивались их бедра, словно в предчувствии грядущих тревог, пестрые наряды их набегали друг на дружку, как вспененные волны Куры, под одеждой обозначались женские ноги, и было в них что-то грубо властное. Еще никогда не было так — чтобы вместе появились на тифлисской улице сразу тридцать две бесстыжие красотки. Тифлис не видел более победного шествия; набеги шаха Аббаса и Махмуд-хана были детскими играми по сравнению с этим. Тифлисцы никогда еще не видели так близко, рядом с собой, этих таинственных правительниц Ортачальского рая, и один вид их уже был напоминанием о грехе, о раскаянии, о сладости ада… Но еще не ставились в сравнение тайное, недозволенное и явное, общепринятое; не сравнивались, не ставились еще в сравнение нежеланное, приличное и желанное, постыдное…
Женщины были в шелку, переливались ожерелья, поблескивали украшения. И сквозь всю эту рябь то и дело стреляли женские взгляды — нечто новое для Тифлиса, сладкий и бесстыжий взгляд, всемогущий и робкий, умный и бесшабашный, хитрый и простодушный, спокойный и пылкий…
Тифлисские дамы и барышни спешно затворяли окна, и только некоторые из них тайком наблюдали из-за штор это ужасное шествие. Они смотрели и чувствовали, что с ними творится что-то непонятное: им хотелось любить до безумия, хотелось раздеться донага, выскочить из дому, кататься по кровлям, спрыгнуть в Куру…
Это шествие многим перевернуло жизнь. Воспитанник Нерсисянской школы (- армянская семинария; ее открыл в Тифлисе Нерсес Аштаракеци в 1824. – germiones_muzh.) Сукиас, например, — его кровь словно изменила направление, Сукиас бросил Хоренаци и Нарека (- средневековые авторы-монахи; "Книгу скорбных песнопений" Нарекаци я штурмовал в детстве. – germiones_muzh.), и пошел, и пошел… Шивший черкески вагаршапатский Мехак обанкротился в пух и прах, и бог знает что еще произошло тогда в несчастном Тифлисе…
Всю эту ночь Чипро проплакал, скрючившись в своей каморке, он плакал, а сквозь плач вдруг прорывался смех не смех, а клекот какой-то… Ничего-ничегошеньки на свете для Чипро больше не существовало, кроме этих четырех фаэтонов. (- немогу взять втолк – КАК 32 проститутки могли уместиться в четыре фаэтона??? Хотя нет: они могли стоять. – germiones_muzh.)
В огородах Ортачалы петрушка и киндза так и перли из земли и, как безумные, рассыпали свои кудри на плечи земли, зеленая кровь их кипела и клокотала, огурец исходил болью (- черт возьми! – germiones_muzh.), так натянуты были его тугие и крепкие молодые жилы, помидор наливался, наливался, и его красная нежная кожица тосковала по силе и хотела лопнуть от прикосновения, от грубого объятия…
В садах Ортачалы под темным ночным небосводом зажигались разноцветные фонари, и в белой, убийственно благоухающей постели отдавались приехавшие из Франции красотки…
Пировали в садах Ортачалы: Асатуров из «Булочная. Асатуров и сыновья», банный король Гогилов, Мильян из «Мыловаренный завод Милова», «Кузиков и К°», Мцхетский Моурави (- управляющий. В Мцхете погребали грузинских царей. - germiones_muzh.), Тамамшевский караван-сарай, заведение Мелик-Казарова…
И эта наша тифлисская шваль Чипро, сирачхановская наша шпана, авлабарский этот паяц горел, как в огне: копился, скапливался, видно, в нем Тифлис со всеми своими верблюдами, шахсей-вахсеями (- шиитский религиозный праздник, на который персы бьют себя цепями и режут кинжалами. – germiones_muzh.), серными банями и прочей мишурой, и все это сделалось его кровью, красноватой ли, оранжевой, коричневой, бог весть, но теперь эта кровь трепала тело Чипро, хотела вырваться из него, завывала, плакала, стонала, молила, сжималась от боли и несла с собой какую-то дождливую плаксивую грусть. И когда эти четыре фаэтона входили в его дымящуюся растревоженную кровь, Чипро весь исходил слезами, он вспоминал своего отца и плакал, вспоминал мать и плакал еще пуще, вспоминал отцовский залатанный домишко и заходился в плаче. Эта наша тифлисская шваль Чипро день-деньской крутился возле садов Ортачалы, глядел побитой собакой, хлюпал носом и вбирал в себя каждый шорох и запах, и шепот, и дыхание…
Это сколько же копеек надо, господи, чтобы набрать пять рублей, думал Чипро… Это какой же умный, должно быть, господин Тамамшев, что столько денег может сосчитать… Бедный Чипро, да ты если далее столько лет будешь собирать копейка по копейке, как ты эти копейки потом сосчитаешь… Ну, хорошо, а если попросить пять копеек у Гевурга, пять копеек у красильщика Самсона да пять копеек у лудильщика Алима, это сколько же, значит, получится?.. Все равно для Ортачалы не хватит… И почувствовал Чипро, что самое трудное на свете — считать…
Ночью Чипро сидел в темной своей каморке, обхватив руками колени, и грустно беседовал со своей кровью: «Не смогла прилично, как подобает, стоять рядом с гробом, дрянь никчемная, на одной струне играть не смогла, колодки, чего уж проще, и то не одолела… так как же ты смеешь теперь шуметь во мне, подлая!.. Ты ведь не слаще, чем кровь Тамамшева… Ну и заткнись, значит…» И Чипро бил себя, щипал — вот тебе, вот тебе… А утром, утром Чипро встал и зашагал — куда бы вы думали? — в церковь. В церкви каменные своды обдали Чипро холодным своим дыханием, и Чипро почувствовал себя самым праведным на свете человеком, он утратил ощущение своего сального неряшливого тела — его тело, казалось, постепенно обрело прозрачность. Да, да, Чипро показалось, что он стал словно бы прозрачным, ему показалось даже, что его не видно, что острый луч света, падающий из дверей, проходит сквозь него, что сейчас он и сам смешается со светом и вознесется… вознесется, воспарит и — и спустится в садах Ортачалы…
Чувства Чипро были светлы и чисты. Чипро взглянул на стены, на огромные глаза святых ликов, и ему показалось, что все сочувствуют ему и все озабочены исключительно его, Чипро, состоянием…
Из своего закутка вышел священник, и вместе со многими предметами в поле его зрения попал и Чипро. И святой отец поразился. Лицо Чипро было такое одухотворенное и возвышенное и такое выразительное, что телом тщедушный и никогда ничему не удивлявшийся священник подошел к Чипро и перекрестил его. Чипро зарыдал — как вам сказать, просто что-то очень искреннее, переполнявшее его хлынуло, полилось из него.
— Что случилось? — спросил священник у Чипро, забыв свой сан и то, где они находятся, спросил так естественно, как если бы на улице упал человек и он, священник, оказался рядом.
Чипро взглянул на священника, и взгляд его, открытый и просветленный, отпер дверь в душу священника, проник внутрь, и Чипро рассказал священнику про то, как у него дома умирает единственный сын, что его сын — это сын вселенной, что если он его потеряет, то уже никогда и никого не сможет любить… что сына он любит не только потому, что это сын, а просто — это та бусинка в человеческом ожерелье, которая если оборвется, то все ожерелье рассыплется.
Сын умирает, потому что мир суров, а бог — одинок…
Сукин сын Чипро и сам так верил в истинность своих слов, что ему не надо было искать и придумывать какие-то слова… Он был настолько естествен, что священник не почувствовал грубых тифлисских словечек, отдававших бранью, похожих на кашель и похрипывание…
Священник вошел вместе с Чипро в свою келью, обнадежил его как мог, потом предложил откушать… Но Чипро нельзя было терять ни минуты, Чипро должен был бежать спасать ребенка, он и сам уже в это свято верил, и Чипро отказался от трапезы.
Чипро вышел из церкви, крепко зажав в кулаке пять золотых рублей, и устремился — к ортачальским садам…
День едва еще занимался, а ортачальский «рай» только-только отходил ко сну… Еще какие-то голоса сохранились от ночи, скрипела дверь уборной, далекий лай раздавался…
И Чипро забегал, засуетился, стал крутиться волчком, внимательно и нетерпеливо ловя признаки пробуждения…

великие зонты повелителей Востока

на востоке и на юге с древнейших времен главной регалией власти была даж не корона (ее тож носили) - а зонт. Жарко ведь! Он был высок - многометровый. Ручку его правильно назвать мачтой. Едет махараджа на слоне, а над ним возвышается зонт... Под зонтом владыка шел и на битву - укрепляли на боевой колеснице (в старинной индийской задаче расчитывается кол-во стрел, которыми герой сокрушает вчастности зонт своего врага. Значит, зонт был и знаменем). Когда он умирал, зонт ломали - и делали новый. Индийских царей так и называли: пребывающий под серебряным зонтом. Но это, так сказать, не предел. Короли Сиама-Тайланда предпочитали зонты золотые. С семью, и с девятью куполами! Владыка Бирмы - их главконкурент и враг - перепрыгнул: у него был 24-купольный зонт. Купола возвышались друг над другом, уменьшаясь к вершине и напоминали пагоду. Спросите: а какже раскаленный на солнце металл мог дать прохладу? - Очпросто. Зонт делали ажурным. Он составлялся из золотых листьев баньяна (священное древо), фигурок богов и фей. Острие сверкало алмазами, и с краев свисали нити жемчугов и драгоценных камней, бряцая на ветру. Мачта унизывалась жемчугом, бриллиантами, рубинами, изумрудами, кораллами... Конечно, со временем зонты стали делать практичней: из белого шелка с вплетенными златыми и серебряными нитями. Сановники неимели права на белый зонт - но красный можнобыло. Зонт полагался нетолько владыке-человеку: изваяния будд тож имели свои. И даж белые слоны - священные животные Сиама и Бирмы - ели на злате-серебре, а гулять ходили под зонтом (слоны вообще любят купаться и поливать себя водой и илом. Так что зонтоносцам священных животных, должнобыть, приходилось залазить за ними в самую грязь и погружаться в воду по шею, а то и глубже. Наверное, друг на дружку становились)...

СКАЗКА О АБД-АЛЛАХЕ ЗЕМНОМ И АБД-АЛЛАХЕ МОРСКОМ. - II серия, заключительная

...и он отправился к царю с пустой корзиной, и царь сказал ему: «О мой зять, ты как будто не встретился сегодня с твоим товарищем Абд-Аллахом морским?»…
«Я ходил к нему, — ответил рыбак, — и то, что он мне дал, я отдал моему другу хлебопёку, так как я обязан ему благодеяниями». — «А кто этот хлебопёк?» — спросил царь. И рыбак сказал: «Это человек, оказавший мне милость, и у меня с ним случилось в дни бедности то-то и то-то, и он ни один день не пренебрегал мной и не сокрушал мне сердце». — «А как его зовут?» — спросил царь. И рыбак сказал: «Его зовут Абд-Аллах хлебопёк, а меня зовут Абд-Аллах земной, а моего друга зовут Абд-Аллах морской». И тогда царь воскликнул: «Меня тоже зовут Абд-Аллах (- - абд значит "раб" по-арабски. - germiones_muzh.), а рабы Аллаха — все братья! Пошли же за твоим другом хлебопёком и давай его сюда — мы сделаем его везирем левой стороны».
И рыбак послал за хлебопёком, и когда тот явился к царю, царь одел его в одежду везиря и сделал его везирем левой стороны, а Абд-Аллаха земного сделал везирем правой стороны…»
И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

девятьсот сорок четвёртая ночь
Когда же настала девятьсот сорок четвёртая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь сделал Абд-Аллаха земного, своего зятя, везирем правой стороны, а Абд-Аллаха хлебопёка — везирем левой стороны.
И Абд-Аллах провёл в таком положении целый год, и он каждый день брал корзину, полную плодов, и приносил её обратно полной драгоценных камней и металлов. А когда плоды в садах кончались, он брал изюм, миндаль, грецкие и лесные орехи, смоквы и другое, и все, что он носил Абд-Аллаху морскому, тот принимал от него и возвращал корзину, наполненной драгоценными камнями, как обычно. И случилось в один день из дней, что рыбак взял корзину, полную сухих плодов, по своему обычаю, и АбдАллах морской принял её от него, и Абд-Аллах земной сел на берегу, а Абд-Аллах морской сел в воде, около берега, и они начали разговаривать и обменивались словами, пока речь не дошла до упоминания о могилах. И морской сказал: «О брат мой, говорят, что пророк (да благословит его Аллах и да приветствует!) похоронен у вас на суше. Знаешь ли ты, где его могила?» — «Да», — отвечал рыбак. «В каком же она месте?» — спросил Абд-Аллах морской. И рыбак ответил: «В городе, который называется ат-Тайиба». — «Посещают ли его люди, обитатели суши?» — спросил морской. И когда рыбак сказал; «Да», — он воскликнул: «На здоровье вам, о обитатели суши, посещение этого пророка, благородного и милосердого, посещающие которого заслужили его заступничество! А ты посещал ли его, о мой брат?» — «Нет, — ответил рыбак, — я был болен и не имел денег, чтобы истратить столько в дороге, и я разбогател только тогда, когда узнал тебя, и ты пожаловал мне это благо. Но теперь мне обязательно посетить его и совершить паломничество к священному дому Аллаха. Меня удерживала от этого только любовь к тебе — я не могу с тобой расстаться ни на один день». — «Разве ты ставишь любовь ко мне впереди посещения могилы Мухаммеда (да благословит его Аллах и да приветствует!), который заступится за тебя в день смотра перед Аллахом и спасёт тебя от огня, и ты войдёшь в рай благодаря его заступничеству, и разве из любви к земной жизни ты пренебрежёшь посещением могилы твоего пророка Мухаммеда (да благословит его Аллах и да приветствует!)», — спрашивал морской. И рыбак молвил: «Нет, клянусь Аллахом, посещение его стоит у меня впереди всех вещей, но я хочу получить от тебя разрешения посетить его в этом году». — «Я дал тебе разрешение его посетить, — сказал морской. — И когда ты встанешь над его могилой, передай ему от меня привет. У меня есть для него залог: войди со мной в море, и я сведу тебя в мой город, и введу ко мне в дом, и угощу тебя, и дам тебе этот залог, чтобы ты положил его на могилу пророка (да благословит его Аллах и да приветствует!) И ты скажи ему: «О посланник Аллаха, Абд-Аллах морской передаёт тебе привет. Он подарил тебе этот подарок, и он надеется на твоё заступничество от огня». — «О брат мой, — сказал Абд-Аллах земной, — ты сотворён в воде, и твоё обиталище — вода, и она не вредит тебе. Но если ты выйдешь из воды на сушу, будет ли тебе вред?» — «Да, — отвечал морской, — моё тело высохнет, и подуют на меня дуновения суши, и я умру». — «А я, — сказал Абд-Аллах, — сотворён на суше, и обиталище моё — суша. И когда я войду в море, вода войдёт в мои внутренности и задушит меня, и я умру». — «Не бойся этого, — сказал морской, — я принесу тебе масло, которым ты намажешь себе тело, и вода не повредит тебе, хотя бы ты провёл остаток твоей жизни, кружа по морю, и спал и вставал бы в море, — тебе не будет никакого вреда». — «Если дело обстоит так, тогда не беда, — сказал рыбак. — Подавай сюда жир, я его испробую». — «Будет так», — сказал морской и, взяв корзину, ушёл в море и скрылся ненадолго, а затем он вернулся, неся жир, похожий на жир коровы, и цвет его был жёлтый, как цвет золота, а запах приятный. «Что это такое, о брат мой?» — спросил его Абд-Аллах земной, и морской сказал: «Это жир из печени одного вида рыб, которые называются дандан, и это самые большие рыбы по размерам, и они — самые жестокие наши враги. И телом эта рыба больше, чем животные суши, которые существуют у вас, и если бы она увидела верблюда или слона, она бы, наверно, его проглотила». — «О брат мой, — спросил рыбак, — а что же ест эта злосчастная рыба?» И морской ответил: «Она ест животных моря. Разве ты не слышал, что говорят в поговорке: «Они как рыбы в море — сильные едят слабых». И рыбак сказал: «Твоя правда. А много у вас в море этих данданов?» — «У нас их столько что исчислит их лишь один Аллах великий», — сказал морской. И Абд-Аллах земной молвил: «Боюсь, что когда я спущусь с тобой на дно, мне повстречается рыба такого вида и съест меня». — «Не бойся! — ответил Абд-Аллах морской. — Когда дандан тебя увидит, он узнает, что ты сын Адама, и испугается тебя и убежит. Он никого так не боится в море, как сынов Адама, ибо, если он съест сына Адама, он умрёт в тот же час и минуту. Жир сына Адама — смертоносный яд для этих рыб, и мы собираем жир их печени только благодаря сынам Адама. Когда кто-нибудь из них падает в море и тонет, его облик меняется, и мясо его иногда распадается на куски, и дандан съедает его, так как думает, что это одно из морских животных, и умирает. И мы находим его мёртвым, и берём жир его печени, и смазываем им наше тело, и ходим по морю. В каком бы месте ни был сын Адама, и будь там сто, или двести, или тысяча, или больше рыб дандан, они, услышав крик сына Адама, сейчас же умирают…»
И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

девятьсот сорок пятая ночь
Когда же настала девятьсот сорок пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Абд-Аллах морской говорил Абд-Аллаху земному: «И если тысяча рыб этого вида или больше услышат один крик сына Адама, они сейчас же умирают, и ни одна из них не может сдвинуться с места». — «Я полагаюсь на Аллаха!» — воскликнул Абд-Аллах земной.
И затем он снял бывшую на нем одежду и, выкопав на берегу моря яму, зарыл своё платье, а потом он намазал себе тело, от темени до ступнёй, этим жиром и вошёл в воду и нырнул. И он открыл глаза, и вода ему не повредила, и он принялся ходить направо и налево и стал, когда хотел, подниматься, а когда хотел, спускаться до дна, и он видел, что вода моря осеняет его как шатёр и не вредит ему. «Что ты видишь, о брат мой?» — спросил его Абд-Аллах морской. И он ответил; «Я вижу благо, о брат мой, и ты был прав в том, что сказал, — вода мне не вредит». — «Следуй за мной», — сказал Абд-Аллах морской.
И рыбак последовал за ним, и они ходили с места на место, и рыбак видел перед собой, и справа и слева, горы воды и смотрел на них и на всевозможных рыб, которые играли в море, одни — большие, другие — маленькие, и среди них были рыбы, похожие на буйволов, и рыбы, похожие на коров, и ещё рыбы, похожие на собак, и рыбы, похожие на людей, и все рыбы, к которым они подходили, убегали при виде Абд-Аллаха земного. И он спросил морского: «О брат мой, почему это я вижу, что все рыбы, к которым мы подходим, убегают от нас?» И морской сказал: «Это из страха перед тобой, ибо все, что сотворил Аллах великий, боится сына Адама».
И Абд-Аллах земной продолжал смотреть на чудеса моря, пока они не достигли высокой горы, и Абд-Аллах земной пошёл по склону этой горы, и не успел он опомниться, как услышал великий крик. И он обернулся и увидел что-то чёрное, спускавшееся на него с этой горы (а оно было величиной с верблюда или больше) и кричавшее, и он спросил морского: «Что это такое, о брат мой?» И морской сказал. «Это дандан. Он спускается, преследуя меня, и хочет меня съесть. Крикни на него, о брат мой, прежде чем он не дошёл до нас, а то он меня утащит и съест». И Абд-Аллах земной крикнул, и вдруг дандан упал мёртвый. И когда рыбак увидел, что рыба мертва, он воскликнул: «Слава Аллаху! Хвала ему за то, что я не ударил дандана мечом или ножом. Как это, при всей величине этой твари, она не вынесла моего крика и умерла?» — «Не удивляйся, — сказал Абд-Аллах морской, — клянусь Аллахом, о брат мой, если бы этих рыб была тысяча или две тысячи, они не вынесли бы одного крика сына Адама».
И потом они подошли к одному городу и увидели, что все жители его — девушки, и нет среди них мужчин. «О брат мой, что это за город и что это за девушки?» — спросил Абд-Аллах земной. И морской молвил: «Это город девушек, ибо его жители — девушки моря». — «А есть ли среди них мужчины?» — спросил рыбак. И когда морской ответил: «Нет», — он спросил: «А как же они беременеют и рожают без мужчин?» — «Царь моря, — ответил АбдАллах морской, — сгоняет их в этот город, и они не беременеют и не рожают. Всякую морскую девушку, на которую царь разгневается, он отсылает в этот город, и она не может из него выйти, а если она выйдет из него, всякое морское животное, которое её увидит, съест её. А что касается других городов, то там есть и мужчины и девушки». — «А разве есть в море города, кроме этого города?» — спросил рыбак. «Много», — ответил Абд-Аллах морской. «А есть ли над вами султан?» — спросил рыбак. И морской сказал: «Да». И тогда рыбак молвил: «О брат мой, я видел в море много чудес». — «А какие ты видел в море чудеса? — воскликнул Абд-Аллах морской. — Разве ты не слышал, что говорит поговорка: «Чудеса моря многочисленнее чудес суши». И рыбак сказал ему: «Твоя правда».
И затем он начал разглядывать этих девушек и увидел, что у них лица подобны лунам, и волосы, как волосы женщин, но у них руки и ноги на животе и у них хвосты, как у рыб. А Абд-Аллах морской показал ему жителей этого города и вышел с ним и шёл впереди него до другого города, и рыбак увидел, что этот город наполнен людьми — женщинами и мужчинами, — и облик их подобен облику девушек, и у них хвосты, но только у них нет ни продажи, ни покупки, как у людей суши, и они не одеты, а наоборот, все голые, с непокрытой срамотой. «О брат мой, — сказал рыбак, — я вижу, что эти женщины и мужчины — с непокрытой срамотой». И морской молвил: «Это потому, что у людей моря нет материи». — «О брат мой, а что же они делают, когда женятся?» — спросил рыбак. И Абд-Аллах морской молвил: «Они не женятся, а тот, кому понравится какая-нибудь женщина, удовлетворяет с ней своё желание». — «Это дело недозволенное, — сказал рыбак. — Почему же они не сватаются, не вносят приданого, не устраивают свадьбы и не женятся так, как угодно Аллаху и его посланнику?» И Абд-Аллах морской сказал: «Мы не все одной веры. Среди нас есть мусульмане-единобожники, и есть среди нас христиане, евреи и другие, и женятся среди нас больше всего мусульмане». — «Вы голые и нет у вас продажи и покупки. Каково же приданое ваших жён — вы им даёте драгоценные камни и металлы?» — спросил рыбак. И Абд-Аллах морской ответил: «Драгоценности — это камни, которые у нас не ценятся, и тем, кто хочет жениться, назначают определённое количество разной рыбы, которую он должен поймать, — числом в тысячу, две тысячи, или больше, или меньше, смотря по тому, какое будет соглашение между женихом и отцом жены. И когда жених доставит требуемое, собираются родные обеих сторон, и они едят праздничное угощение и вводят мужа к жене, и потом он ловит рыбу и кормит жену, а когда он обессилеет, жена ловит рыбу и кормит мужа». — «А если кто-нибудь сотворит с кем-нибудь блуд, каково бывает дело?» — спросил рыбак. И Абд-Аллах морской ответил: «Когда это бывает установлено, женщину изгоняют в город девушек, а если она понесла после блуда, её оставляют, пока она не родит, и если она родит девочку, их изгоняют вместе, и девочку называют: блудница, дочь блудницы, и она остаётся девушкой, пока не умрёт. А если новорождённый — мальчик, его берут к царю, султану моря, и он его убивает».
И Абд-Аллах земной удивился этому, и потом АбдАллах морской повёл его в другой город, а после этого — в другой, и так далее, и он не переставал ему показывать, пока не показал восемьдесят городов, и рыбак видел, что жители одного города не похожи на жителей других городов. «О брат мой, — спросил он, — остались ли в море ещё города?» И морской воскликнул: «А что ты видел из городов моря и его диковин?» — «Клянусь пророком, великодушным, кротким и милосердым, если бы я тысячу лет показывал тебе каждый день тысячу городов и в каждом городе показывал тебе тысячу диковин, я бы не показал тебе и одного кирата из двадцати четырех киратов городов моря и его чудес. Я показал тебе только наши страны и нашу землю — ничего больше». — «О брат мой, — сказал рыбак, — если дело обстоит так, довольно с меня того, что я видел. Мне опротивело есть рыбу, а я провёл вместе с тобой восемьдесят дней, и ты кормишь меня по утрам и по вечерам только сырой рыбой — не жареной и не вареной». — «А что такое — варёная или жареная?» — спросил Абд-Аллах морской. И Абд-Аллах земной сказал: «Мы рыбу жарим на огне или варим её, и готовим разнообразно, и делаем из неё много блюд». — «А откуда придёт к нам огонь? — спросил морской. — Мы не знаем ни жареного, ни вареного, ни чего-либо другого».
«Мы жарим рыбу на оливковом или на кунжутном масле», — сказал земной.
И морской молвил: «А откуда у нас быть оливковому и кунжутному маслу? Мы здесь в море не знаем ничего из того, что ты сказал». — «Твоя правда, — сказал земной, — но ты показал мне, о брат мой, много городов и не показал мне своего города». — «Что касается моего города, — сказал морской, — то мы прошли мимо его, и он близко от берега, откуда мы пришли. Я оставил мой город и пришёл с тобой сюда, так как хотел показать тебе другие города моря». — «Достаточно того, что я посмотрел, — сказал рыбак, — и я хочу, чтобы ты мне показал твой город». — «Будет так», — сказал морской. И затем он вернулся с рыбаком к своему городу и, дойдя до него, сказал: «Вот мой город». И рыбак увидел, что это город маленький в сравнении с городами, которые он уже видел. И он вошёл в город вместе с Абд-Аллахом морским и шёл, пока не достиг одной пещеры, и морской сказал ему: «Вот мой дом, и все дома в этом городе — такие же пещеры в горах — большие или маленькие — и все города в море такого же вида.
Всякий, кто хочет сделать себе дом, идёт к царю и говорит ему: «Я хочу устроить дом в таком-то месте». И царь посылает с ним отряд рыб, называемых клевальщиками, и назначает в уплату им определённое количество рыбы (а у них клювы, которыми они крошат твёрдые камни), и они подходят к горе, которую выбрал хозяин дома, и выдалбливают в ней дом (- такие рыбы, грызущие коралл, есть в тропических морях: рыбы-попугаи. - germiones_muzh.), а хозяин дома ловит им рыб и кормит их, пока пещера не будет готова, и тогда они уходят, а хозяин дома поселяется в ней. И все обитатели моря в таких же обстоятельствах, — они заключают друг с другом сделки и служат друг другу только за рыбу, и все они — рыбы. Входи», — сказал он потом рыбаку. И когда тот вошёл, Абд-Аллах морской крикнул: «Эй, дочка!» И вдруг вошла его дочка, и у неё было круглое лицо, точно луна, и длинные волосы, и тяжёлые бедра, и насурьмлённые глаза, и тонкий стан, но она была голая и с хвостом. И, увидев со своим отцом Абд-Аллаха земного, она спросила: «О батюшка, что за куцый, которого ты привёл к нам?» И морской ответил: «О дочка, это мой друг — земной, от которого я приносил тебе земные плоды. Подойди поздоровайся с ним». И девушка подошла и приветствовала Абд-Аллаха земного ясным языком и проникающими словами, и её отец сказал ей: «Подай пищу нашему гостю, с приходом которого опустилась на нас благодать». И девушка принесла ему две большие рыбы, каждая из которых была как ягнёнок, и морской сказал рыбаку: «Ешь». И он стал есть через силу, от голода, так как ему опротивело есть рыбу, а у них не было ничего, кроме рыбы. И едва прошло немного времени, как пришла жена Абд-Аллаха морского, а она была красива обликом, и с ней было двое мальчиков, и у каждого мальчика был в руках малёк рыбы, которого он грыз, как человек грызёт огурец. И, увидев со своим мужем Абд-Аллаха земного, жена морского спросила: «А что это за куцый?» И мальчики со своей сестрой и их мать подошли, и стали смотреть на зад Абд-Аллаха земного, и говорить: «Да, клянёмся Аллахом, он куцый!» — и начали смеяться над ним. «О брат мой, — сказал Абд-Аллах земной, — разве ты привёл меня для того, чтобы сделать меня потехой…»
И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

девятьсот сорок шестая ночь
Когда же настала девятьсот сорок шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Абд-Аллах земной сказал Абд-Аллаху морскому: «О брат мой, разве ты привёл меня для того, чтобы сделать меня потехой для твоих детей и жены?» И Абд-Аллах морской молвил: «Прости, о брат мой, среди нас не найти тех, у кого нет хвоста, и если окажется кто-нибудь без хвоста, его берет султан, чтобы над ним посмеяться. И не взыщи, о брат мой, с этих маленьких детей и женщины — у них недостаёт разума».
И затем Абд-Аллах морской крикнул на своих домочадцев и сказал им: «Замолчите!» И они испугались и замолчали. А морской стал уговаривать земного, и когда они разговаривали, вдруг пришли десять человек, большие, сильные и толстые, и сказали: «О Абд-Аллах, до царя дошло, что у тебя есть куцый из куцых земли». — «Да, — сказал Абд-Аллах морской, — вот этот человек. Это мой друг, и он пришёл ко мне в гости, и я хочу возвратить его на землю». — «Мы можем уйти только с ним», — сказали пришедшие, — и если ты хочешь разговаривать, то поднимись, возьми его и приведи к царю и то, что ты говоришь нам, скажи царю». — «О брат мой, — сказал Абд-Аллах морской, — оправдание ясно, и мы не можем прекословить царю. Но пойдём со мной к царю, и я постараюсь освободить тебя от него, если захочет Аллах. Не бойся — когда он увидит тебя, он узнает, что ты из детей земли, а узнав, что ты земной, он обязательно окажет тебе уважение и вернёт тебя на землю». — «Решение — твоё решение, — сказал Абд-Аллах земной, — и я полагаюсь на Аллаха и пойду с тобой». И Абд-Аллах морской взял рыбака и шёл с ним, пока не дошёл до царя, и, увидев его, царь засмеялся и сказал: «Добро пожаловать куцему!» И все, кто был вокруг царя, смеялись и говорили: «Да, клянёмся Аллахом, он куцый».
И Абд-Аллах морской подошёл к царю, и рассказал ему об обстоятельствах рыбака, и сказал: «Это один из детей земли, мой друг. И он не будет жить среди нас, так как любит есть рыбу только жареной или вареной, и я хочу, чтобы ты позволил мне возвратить его на землю». — «Если дело обстоит так, — сказал царь, — и он не будет жить у нас, то я разрешаю тебе возвратить его на землю после угощения. Подайте ему угощение», — приказал потом царь. И ему подали рыбу всех форм и цветов, и Абд-Аллах земной поел, исполняя приказание царя. «Пожелай что-нибудь от меня», — сказал затем царь. И Абд-Аллах земной сказал: «Я желаю, чтобы ты дал мне драгоценных камней». И царь молвил: «Отведите его в дом драгоценных камней и дайте ему выбрать, что ему нужно». И друг рыбака взял его в дом драгоценных камней, и он отобрал сколько хотел. А затем они с Абд-Аллахом морским вернулись в свой город и, вынув кошелёк, Абд-Аллах сказал: «Возьми это как залог и доставь на могилу пророка (да благословит его Аллах и да приветствует!)»
И рыбак взял кошелёк, не зная, что в нем находится. И затем морской вышел с ним, чтобы доставить его на землю, и рыбак услышал по дороге пение и увидел торжество и разложенную трапезу, и люди ели и пели в великой радости. Абд-Аллах земной спросил Абд-Аллаха морского: «Чего это люди в такой великой радости, разве у них свадьба?» — «У них не свадьба, — отвечал морской, — но у них кто-то умер». — «А разве когда у вас кто-нибудь умирает, вы радуетесь, поёте и едите?» — спросил Абд-Аллах земной, и морской сказал; «Да. А вы, о люди земли, что вы в этом случае делаете?» — «Когда у нас кто-нибудь умирает, — ответил земной, — мы печалимся о нем и плачем, а женщины бьют себя по лицу и разрывают на себе одежды от печали по тем, кто умер».
И Абд-Аллах морской вытаращил на Абд-Аллаха земного глаза и сказал: «Давай сюда залог». И рыбак отдал ему, и тогда морской вывел его на землю и сказал: «Я разрываю дружбу с тобою и привязанность к тебе, и после этого дня ты меня не увидишь, и я тебя не увижу». — «Почему эти слова?» — спросил Абд-Аллах земной, и морской сказал: «Разве вы, о люди земли, не залог Аллаха?» — «Да», — ответил земной. И морской сказал; «Не легко же вам, когда Аллах берет свой залог, и вы плачете о нем, и как же я дам тебе залог пророка (да благословит его Аллах и да приветствует!), если вы, когда приходит к вам новорождённый, радуетесь ему, хотя Аллах великий вкладывает в него душу, как залог, а когда он берет её, — как это может быть для вас тяжело и почему вы плачете и печалитесь? Нет нам в товариществе с вами нужды». И затем он оставил его и ушёл в море, и Абд-Аллах земной надел свои вещи, взял камни и отправился к царю.
И тот встретил его, истосковавшийся, и обрадовался ему, и сказал: «Каково тебе, о мой зять, и почему тебя не было со мной все это время?» И рыбак рассказал ему свою историю и то, какие он видел чудеса в море. И царь удивился этому, а потом Абд-Аллах земной рассказал, что ему говорил Абд-Аллах морской. И царь сказал: «Ты ошибся, сказав ему об этом». И затем рыбак продолжал некоторое время ходить на берег и кричать Абд-Аллаха морского, но тот не отвечал и не приходил к нему. И тогда Абд-Аллах земной потерял надежду его увидеть и он пребывал с царём, своим тестем, и с домашними в наирадостнейшем положении, совершая прекрасные поступки, пока не пришла к ним Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний и они все не умерли.
Хвала живому, который не умирает, господину видимого и невидимого царства! Он властен во всякой вещи, с рабами своими милостив и всеведущ.

1001 НОЧЬ