Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

ЛЕОНЕЛЬ ЛИЕНЛАФ (мапуче)

Я ЗДЕСЬ

Я вишу в воздухе
как песнь птиц,
как запах цветов,
заполняющий пространства.
Я теку как вода
по этой реке жизни
по направлению к большому морю,
которое не имеет названия.
Я как видение
Древних духов,
Которые заснули в этих пампах.
Я сон моего деда,
Который уснул с мыслью,
Что однажды он вернётся
На эту любимую землю.

Он ушёл путешествовать,
Туда дальше,
За горизонт снов.

один против сельвы (22-хлетний израильтянин в Боливии. 1981). - IX серия, заключительная

…смеркалось, и я остановился. Я оставил рюкзак у ствола дерева и отправился на поиски пальмовых листьев. Я шел медленно и в конце концов упал на колени и начал ползти, как раненый медведь. Я доковылял обратно до места, которое я выбрал для ночлега, волоча за собой несколько пальмовых листьев.
«Этого хватит, чтобы заночевать. Это самая последняя ночь в джунглях. В любом случае нам не нужно много листьев, мы прижмемся друг к другу и согреемся теплом наших тел».
Я начал расчищать полянку для нас обоих, чтобы мы могли лечь в полный рост. Она должна быть шире, чем обычно, ведь я буду спать не один. Я убрал все мокрые листья и поломанные ветки.
«Давай, ложись рядом и обхвати меня покрепче».
Внезапно я осознал, что подготовил место для двух человек.
«Идиот, ты же здесь один».
Я лишился рассудка. Я бредил. Нужно взять себя в руки. Если я не вернусь к реальности, я сойду с ума.
Я один. Я один. Я один.
Я разложил пальмовые листья и свои вещи в небольшой нише между корнями, торчащими из-под земли, и лег на холодную землю. Шел дождь, тяжелые капли по-прежнему скатывались с высоких деревьев. Я стянул ботинки с ног. В носки забилась земля, но я не решился снять их. И даже если бы мне это удалось, я бы не смог потом натянуть их, поэтому я просто оставил их на ногах вместе с грязью, кровью и всем остальным. Я вытащил все из водонепроницаемого мешка и аккуратно, миллиметр за миллиметром, натянул его на ноги до колен. На пальмовых листьях я разложил москитную сетку, завернулся в нее и сверху укутался другой, подоткнув края. Я укутался в пончо так, чтобы оно закрывало меня с головы до пят и защищало меня от влаги, грязной земли и стекающей сверху воды. Как обычно, лицо я спрятал в капюшон. Руки мои были мокрыми, а все тело покрывали раны, царапины, раздражения и сыпь. Я прижал руки к подмышкам, чтобы согреть их.
Я хотел занять чем-то свои мысли. Я жаждал поговорить с ней, но сдерживался.
Я попытался предаться своим обычным мечтам (побывать в Лас-Вегасе, Бразилии или на ранчо в Галилее), но не мог сосредоточиться на них. Воображение не работало.
В голове засела единственная мысль: проснуться после хорошего, долгого сна в своей мягкой постельке в доме еврейской общины в Ла-Пасе, принять душ и приготовить завтрак. Я нарезаю лук кубиками и обжариваю его на сковороде с маслом. Я довожу лук до золотистого цвета, он шипит, а капли масла летят в стороны. Я посыпаю лук тертым сыром, который тут же плавится на сковороде. Я вдыхаю его великолепный аромат. Затем в сковороде я взбиваю яйца и делаю сочный омлет, который жадно поглощаю.
Я никак не мог выкинуть эти мысли из головы. У меня болел живот. Все мое тело молило о еде, которой у меня не было. Бобы стали твердыми как камень. Рис намок и пах настолько плохо, что даже грязь выглядела аппетитней. Если бы только я мог развести костер. Сделаю это завтра. Завтра я доберусь до Пляжа Ягуаров. Я был уверен в этом. Ведь несмотря на то что я полз с черепашьей скоростью, я прошел довольно приличное расстояние, значит, Пляж Ягуаров совсем близко.
Время тянулось медленно. Я пытался избавиться от мыслей о вкусном омлете. Внезапно я почувствовал, что хочу в туалет. Обычно я делал это перед тем, как лечь и укутаться в сетки и пончо, затем дожидался утра и повторял процедуру утром, но сейчас я просто не мог терпеть. Вставать было больно, и мне совершенно не хотелось этого делать: вытаскивать ноги из пакета, вылезать из-под вещей, которыми я укрылся, выбираться из-под пальмовых листьев, расстегивать пряжку и проржавевшую молнию джинсов, а затем снова укутываться. В том положении, в котором я находился, я бы просто не смог сделать этого. Тело наконец-то отдыхало, и я начинал согреваться. Почему бы тогда не сходить под себя?
Да что с тобой? Ты что, совершенно потерял уважение к себе? Сходишь в штаны и будешь вонять, да и от мочи начнется раздражение. Сделай над собой усилие, Йоси, вставай.
Нет, не могу. Не могу, и все.
Мне не хватало решимости, и я просто лежал не двигаясь и мочился. От теплой мочи мне стало хорошо, она стекала по ногам к животу. Штаны и москитные сетки стали мокрыми. Я чувствовал ее запах. Затем я сходил под себя еще дважды, и, откровенно говоря, мне это даже понравилось: я ощущал тепло, и от этого мне становилось хорошо.
Прошел еще час. Должно быть, я пролежал полночи, но так и не мог заснуть. Я попытался занять чем-то мысли до наступления утра. Мне хотелось подумать о чем-то приятном: о людях, о своем спасении, о самолете, вертолете и еде. В животе заурчало.
«Ой!»
Что-то кольнуло меня в бедро. Испугавшись, я вытащил руку из подмышки и нащупал место укола. Что-то впилось в кожу и не желало вылезать. Это была не пиявка, а какой-то жучок, порядка дюйма в длину. У меня никак не получалось вытащить его. Я начал тянуть сильнее, но он лишь еще крепче вцепился своими лапками в мое бедро. Мощное тельце извивалось между моих пальцев. Это был какой-то гигантский и невероятно сильный муравей. Я свернул ему шею, и искалеченное тельце наконец прекратило биться. Я отпустил его, и он упал между ног, голова вышла из-под кожи. Мелкий паразит! Должно быть, заполз внутрь, пока я готовил спальное место.
Под коленкой и на боку я обнаружил еще укусы. Я попытался избавиться от этих мелких тварей как можно быстрее. Муравьи глубоко впивались в кожу. Я отрывал голову, наслаждаясь тем, как хрустит мелкое тельце.
«Как вы вообще попали сюда, гаденыши? Я убью вас!»
Я герметично укутался в две москитных сетки и пончо, так что пробраться внутрь они не могли. Может, они жили на пальмовых листьях и просто свалились на меня. Но чего тогда они ждали раньше? Почему начали кусать меня только сейчас?
У меня не было времени размышлять над этим вопросом, поскольку я подвергся очередному нападению, и меня охватила паника. Я почувствовал укусы сразу в нескольких местах, муравьи впивались в кожу, и было невероятно больно. Жжения, как от укуса огненных муравьев, не было, однако эти твари были больше и сильнее. Своими лапками они врезались мне в кожу.
Я как сумасшедший ловил их, расчленяя одного за другим. Мне хотелось встать и бежать, но куда? Было темно, и на мне не было ботинок. Куда бежать? Мне не удастся найти другое укрытие. Я не могу уйти, поэтому придется остаться и бороться. Муравьи атаковали меня по всем фронтам, один за другим, и я отчаянно боролся с ними. Мне некуда было девать их трупы, и между ног образовалась кучка муравьиных тел.
Так продолжалось всю ночь. Весь этот ужас невозможно описать словами. Муравьи кусали меня со всех сторон: впивались в лицо, шею, грудь, бока и бедра. Один из муравьев вцепился мне в пятку, и я не мог залезть в пакет и достать его. Укус за укусом он вгрызался в кровавую плоть.
«Давай, еще чуть выше. Давай, подойди поближе, и я разорву тебя в клочья».
Я начал убивать сразу по нескольку муравьев, растирая их ладонями и бросая их мертвые тельца между ног. У меня не было ни секунды покоя. Я забыл о голоде и боли в ногах. Я был зол, меня переполняли отвращение и жажда мести. Я срывал их с век, ушей, волос, рук и ног. Груда тел была огромной, мне даже пришлось расставить ноги, чтобы свободного места стало больше. Я уже привык к жгучей боли от их укусов и убивал их пачками, но, казалось, что этот кошмар никогда не кончится.
Как только стало светать, я заставил себя принять сидячее положение и почувствовал огромное облегчение. Я откинул пальмовые листья и застыл в недоумении. Вокруг меня земля словно ожила и кишела насекомыми. Москитные сетки, как и ствол дерева за моей спиной, были красными от роящихся на них паразитов. Они ползали по моим ботинкам. В радиусе трех метров вокруг меня территорию заполонила целая армия, но не муравьев, а термитов. Все мое тело было покрыто ими. Я пребывал в состоянии шока, но вскоре понял, что случилось: термиты полакомились сетками и пончо, прогрызли себе путь через нейлоновую ткань и оставили дыры там, где они проползали.
В ужасе я одним прыжком поднялся на ноги. Я забыл о боли и побежал, ногами давя термитов. Я остановился в двадцати метрах от места ночлега и уничтожил тварей, которые все еще висели на мне. Мое тело превратилось в решето, по всей коже выступили капельки крови. Было страшно смотреть на дерево, под которым я лежал: красно-серые термиты съели все мои пожитки. Я приблизился к ним на пару шагов, остановившись, чтобы набраться смелости, затем метнулся в самую гущу, схватил рюкзак, отбросил его как можно дальше и рванул наутек. Термиты уже успели проделать несколько дыр в рюкзаке. Я несколько раз встряхивал рюкзак и добивал прицепившихся к нему паразитов. Я вернулся и вырвал у армии термитов сначала один ботинок, затем другой, а потом пакеты с едой, сетки, пончо и свою трость. Я бросил все вещи как можно дальше от жутких насекомых.
Я тщательно осмотрел каждый предмет, давя пальцами термитов и растаптывая их. Нейлоновые сумки с едой все были изъедены, а стайка термитов все еще грызла мой ботинок. Я стряхнул их и раздавил ногами. Я испытал огромное облегчение, когда вновь надел ботинки и вырвал у термитов свои вещи, избавившись от них.
По вони, исходящей от меня и сеток, я понял, что произошло. Каким же я был дураком! Почему я раньше не подумал об этом? Моча. Все из-за нее. Карл рассказывал, что моча привлекает насекомых. Должно быть, где-то поблизости был муравейник, и они сбежались на запах свежей мочи, чтобы полакомиться посреди ночи. Я взглянул на кишащих насекомых, и по спине пробежали мурашки. Зрелище было пугающим. Как мне удалось выжить? Откуда у меня взялись силы? Я взвалил рюкзак на спину и попытался убраться оттуда как можно быстрее.
Мне казалось, словно я иду босиком по углям, с каждым шагом мои ноги пронизывала боль. Я опустил голову, оперся на трость и на автомате побрел вперед.
Только бы добраться до пляжа.
Там я лягу, буду отдыхать и ждать помощи. Если кто-то найдет меня, я спасен. А если нет, я умру спокойно.
Я полагаю, что в тот день погода была хорошей, но мне было все равно. Я безразлично шагал вперед, карабкаясь на четвереньках по склонам. Локти и колени сбились в кровь, но из-за грязи, толстым слоем прилипшей к телу, ран видно не было. Я заставлял себя идти вперед, цепляясь за кусты и корни. На мгновение я просто лег и распластался на земле. Я слышал реку, но не видел ее.
Нужно идти дальше, нельзя сдаваться.
Я увидел кусты крапивы, подошел к ним и вцепился в них обеими руками. Острая жгучая боль позволила мне забыть о моих искалеченных ногах. По пути мне встретилось дерево, на ветвях которого я заметил огненных муравьев. Должно быть, я сошел с ума, потому что я потряс ветки, стряхнув муравьев. Они падали мне на голову, ползли по затылку, спине и забирались под джинсы. Я шел, и муравьи кусали меня по всему телу, а я получал странное удовольствие от боли. В любом случае это было лучше, чем думать о ногах.
Я был слаб и умирал с голоду. Время от времени я наклонялся к ручью, который попадался мне на пути, чтобы попить воды. Ближе к полудню я сбился с пути и наткнулся на очередное болото. Трясина медленно затягивала меня сначала по колено, затем по пояс. Я вновь попытался выбраться и даже смог вытащить одну ногу из ботинка, но не из грязи.
Я больше не думал о семье, а просто хотел умереть. Потом я снова изменил свое решение. Я начал бороться и каким-то невероятным образом опять выбрался из болота, словно меня освободила невидимая рука, поскольку сил у меня больше не осталось. Я был убежден, что произошло настоящее чудо.
Я добрел до пересохшего русла глубиной порядка трех метров. Оно казалось знакомым, но я не мог вспомнить откуда. Спускаясь вниз, я упал в воду, поранившись о камни. Лезть вверх было проще. Я вскарабкался на четвереньках, затем встал и снова зашагал. Я был уверен, что Пляж Ягуаров недалеко, возможно, прямо за изгибом реки. Погрузившись в свои мысли, я едва не наступил на огромную черепаху. Она быстро взглянула на меня и спряталась в панцирь. Это была большая сухопутная черепаха, и весила она порядка пяти килограммов. Я был измучен голодом и просто стоял и смотрел на нее. Она то и дело высовывала голову, чтобы понять, не ушел ли я, а затем снова прятала ее в панцирь. Я думал привязать ее к рюкзаку и взять с собой на пляж, но она была слишком тяжелой. Я мог бы ударить ее валуном, расколоть панцирь и съесть живьем. Черепаха снова высунула голову и посмотрела на меня грустным взглядом. Я вспомнил, как совсем недавно моя жизнь чудом была спасена.
«Живи, черепаха», – великодушно произнес я и продолжил свой путь.
Следующий изгиб реки вывел меня к пляжу, но не к тому, который я искал. Пляж был широким и каменистым, а в центре стояла одинокая хижина. Она накренилась набок, словно собиралась вот-вот упасть. Кроме нее и нескольких свай на пляже больше ничего не было. Меня охватило странное чувство. Хижина означала, что здесь были люди. Что это за место? И как так вышло, что первый раз я не заметил его и прошел мимо?
Я не тратил время на то, чтобы понять, где я. Я добежал до хижины, прислонил рюкзак к одной из свай и лег на землю. Так я пролежал около часа и благодарил Бога за то, что он вывел меня к этому месту. Посередине пляжа я разложил пончо. Оно все было в дырах, оставленных термитами. Я прижал его камнями, а затем отправился к реке. Я опустил ноги в воду и смысл грязь с ботинок. Затем я набрал воды в консервную банку и побрел назад к хижине. Я практически добрался до нее, когда решил взглянуть, какое расстояние я прошел, и за соломенной крышей я увидел бревно, на котором было высечено слово «Пэм».
Я не поверил своим глазам. Я понял, что за странное чувство охватило меня в самом начале: я вернулся в Куриплайю.
Внезапно меня осенило. Буря снесла три других хижины и практически разрушила эту, вот почему я сразу не узнал это место. К тому же наводнением наверняка смыло четыре островка, по которым я собирался опознать Пляж Ягуаров. Возможно, и сам пляж размыло или затопило, и я, отчаянно пытаясь найти его, проделал долгий путь обратно к Куриплайе. Теперь я понял, почему мы с Кевином не заметили ни пляжа, ни острова перед входом в каньон: возможно, год назад их так же затопило водой, просто Карл не знал об этом.
Я нашел доски из пальмы и, подперев их тростью, соорудил себе кровать. Я лег на твердые доски, которые стали настоящим блаженством для моей спины, и до самого вечера лежал неподвижно, шевелясь лишь для того, чтобы укутаться сеткой. Моча высохла, но сетка все еще воняла и была вся испещрена дырами, оставшимися от вчерашнего приключения. И все же сетка не давала мухам и москитам укусить меня. Я знал, что мне предстоит сделать кое-что еще, справиться с непростым заданием. Я боялся, словно меня собирались оперировать без наркоза. Мне нужно было снять носки. Некоторое время я откладывал это мероприятие, собираясь с силами.
В конце концов я сел на деревянные доски и снял ботинки, что уже само по себе было ужасной мукой. Затем медленно, постепенно, превозмогая боль, я стянул носок с одной ноги. Было невероятно больно, такого я не испытывал никогда. Но то, что я увидел, было намного хуже: красная свежая плоть. На ноге не осталось ни единого кусочка кожи, но даже это было не самым ужасным. Пальцы слиплись под слоем дурно пахнущего месива из спекшейся крови, гноя и грязи. Без носков ноги были настолько чувствительными, что даже от легкого дуновения ветерка мне казалось, что в мою гниющую плоть вогнали сотни мелких игл. Хорошо, что я не снимал носки по дороге. Если бы я увидел, в каком состоянии были мои ноги, возможно, у меня не хватило бы сил дойти.
Я сделал небольшую передышку, а затем стянул носок со второй ноги, которая была в таком же состоянии. Я бросил носки в банку с водой, чтобы смыть с них гной и грязь. Я свернул вторую сетку и подложил ее под ноги, чтобы они отдохнули. Я не мог накрыть ноги сеткой, поскольку даже легкое прикосновение было невыносимым. К счастью, стемнело, и москиты прекратили донимать меня. Я лежал и смотрел на заходящее солнце. Ослепляющий блеск Туичи сменился матово-серебристым оттенком, затем река потемнела, а затем и вовсе скрылась из виду в темноте. В общем, я был доволен, что добрался до берега. Тем не менее самолета в тот день я не видел. Неужели они прекратили поиски? Если так, я умру здесь. Я не ел практически неделю. Я был изможден и изранен.
Скоро я умру…
Я быстро выкинул эту мысль из головы. Человек не может просто лежать и вот так вот умереть. На самом деле шансов выжить у меня было довольно много. Если завтра не будет дождя, я встану на четвереньки и отправлюсь за хворостом для костра. У меня еще остались рис и бобы. Я поем, высушу мои несчастные ноги на солнце, и все наладится. В любом случае я был уверен, что они не сдадутся так быстро. Кевин не позволит им сделать этого, да и посольство тоже. В конце концов, я ведь гражданин Израиля. Было девятнадцатое декабря, девятнадцатый день со дня происшествия. Я быстро просчитал в уме, что, должно быть, сегодня суббота. Неудивительно, что я не видел самолета, ведь у пилота есть своя семья и дети. Посольство было закрыто, а даже если и нет, кого бы они отправили на поиски в выходной день? Все чиновники наверняка отдыхали дома, и конторы были закрыты. Даже позвонить было некому. Значит, и завтра они искать меня не будут, поскольку завтра воскресенье. Но я не сомневался, что в понедельник они точно продолжат поиски.
На лбу я нащупал твердую круглую шишку. Я не помнил, откуда она взялась, но периодически она заставляла меня ежиться от боли.
Только бы не заболеть. Мне нужно продержаться еще пару дней. Легкий ветерок колол пятки, но в то же время сушил их. Под одной сеткой я очень замерз. Пончо лежало на камнях, а у меня не было пальмовых листьев, чтобы укрыться. Я накрыл лицо водонепроницаемым пакетом, но все равно дрожал от холода. Я начал мечтать, но ни о чем не мог думать, кроме как об омлете с сыром и луком в своем пристанище в Ла-Пасе. Я не мог выкинуть сковородку с кипящим маслом из головы, а мой пустой желудок требовал еды.
Я так погрузился в мечты, что не заметил, как встало солнце. Я вернулся к реальности, но мое внимание привлек отнюдь не свет, а звук вертолетов. Я слышал рев турбин. Затаив дыхание, я сел, ожидая, что звук станет громче и появится вертолет, но понял, что это всего лишь разыгралось мое воображение. Расстроившись, я лег обратно на доску. Суббота, двадцатое декабря. Я провел в джунглях в полном одиночестве вот уже порядка трех недель. Завтра, двадцать первого декабря, подоспеет помощь. Они должны возобновить поиски завтра или послезавтра, или послепослезавтра, и так далее, может, во вторник или в среду. Но ведь четверг – это двадцать четвертое декабря, канун Рождества, а затем снова выходные. То есть если до четверга они не найдут меня, они прекратят поиски. Еще неделя, и будет месяц, как я нахожусь в джунглях в полном одиночестве. Никто не поверит, что я жив. Я и сам с трудом верил, что мне удалось выжить. Только мой брат, Мойша, был единственным человеком, кто продолжил бы поиски и после Рождества, но я сказал ему не беспокоиться до начала января. К тому же ему потребуется время, чтобы понять, что случилось, и добраться до Боливии. Скорее всего, к тому времени я буду уже мертв.
Я пытался побороть свои страхи и думать позитивно. Я боялся, что они прекратят поиски, и тогда я и сам сдамся и потеряю всякую волю к жизни. Я пытался придумать другой план действий. Сначала я хотел еще раз пройти сквозь джунгли и попытаться добраться до Сан-Хосе, но быстро отмел эту идею. Даже если ноги заживут до того, как я отправлюсь в путь, скорее всего я снова покалечу их в дороге, ведь сезон дождей продлится еще три месяца и мне негде будет укрыться от ливня. Затем я подумал о том, чтобы попытать удачу, сплавляясь по реке. Я мог бы скрепить два бревна и привязать себя к ним. Однако я тут же понял, что об этом плане не может быть и речи, поскольку доверяться течению было смертельно опасной затеей. Воспоминания о том, как меня несло бурлящим потоком, било о камни, о том, как я едва не захлебнулся в темной бездне, были еще слишком свежими, чтобы вновь пережить подобное. Я вернусь к реке, только если буду знать, что смерть близко. Тогда я брошусь в воду. А пока я жив, даже если я смогу продержаться еще полгода, я не полезу в реку. Полгода в джунглях? Интересно, возможно ли пережить сезон дождей и дождаться, пока сюда придут горняки?
Мой мозг лихорадочно работал, рождая все новые и новые идеи и пытаясь усовершенствовать старые. Ко мне постепенно возвращалась надежда. Я в течение нескольких часов размышлял над сложными и запутанными планами: чем больше было подробностей, тем лучше я себя ощущал. Я был настолько охвачен этим процессом, что он помогал мне отвлечься от сковороды с кипящим маслом, больных ног, урчащего живота и дурацкой шишки на лбу.
Во-первых, до Рождества я останусь здесь и подожду самолет. За это время я попытаюсь развести костер и вылечить ноги. Я просушу рис и бобы, приготовлю суп и восстановлю силы. Двадцать четвертого декабря я достану из рюкзака все вещи. Я точно знал, что нахожусь в нескольких часах ходьбы от Турлиамоса с замечательным пляжем, уютной пещерой и тамариндовым деревом на берегу. Я дойду туда, набью рюкзак фруктами и вернусь в Куриплайю. На фруктах я смогу прожить пару недель, а если потребуется еще, вернусь к дереву. Я попытаюсь по минимуму расходовать рис и бобы, буду готовить их только тогда, когда не смогу найти еду в джунглях. На холме я построю себе жилище, где буду хранить все свои пожитки на случай наводнения. При необходимости я и сам смогу спрятаться там. В то же время я укреплю свою хижину, например, возведу стены, чтобы укрыться от ветра. Я соберу много дров про запас и оставлю их в хижине. Я разведу костер и не дам пламени затухнуть. Костер будет гореть постоянно: и денно, и нощно.
Я стану Робинзоном Крузо боливийских джунглей, я буду жить один и ежедневно буду выполнять две простые задачи: пережить этот день и найти достаточно еды, чтобы продержаться следующие сутки. Я был уверен, что справиться с этим не так уж сложно. Постепенно я изучу джунгли и пойму, где растут фруктовые деревья, где живут кролики и куда олени ходят на водопой. Я найду прочную палку, смастерю орудия из камня, как пещерный человек. Сначала я убью змею, а потом черепаху или лягушку. На вершине холма я наверняка найду птичьи гнезда.
У меня появилась блестящая идея: я буду искать гнезда диких куриц, в каждом из которых обычно можно было найти по пять-шесть яиц, однако яйца я трогать не буду. Вместо этого я отмечу, где располагаются эти гнезда, и каждые несколько дней буду проверять их. Пять-шесть гнезд – это порядка тридцати яиц. Спустя несколько недель из яиц вылупятся птенцы. Я дам им немного подрасти, а затем, вооружившись москитной сеткой и леской, отправлюсь на охоту. Из сетки я сделаю капкан: растяну сетку над гнездом, с одной стороны подперев ее палкой. К палке я привяжу леску и спрячусь. Когда курица вернется к цыплятам, я потяну за леску, выбив палку, и птицы окажутся в ловушке. Рядом с лагерем из бамбуковых стеблей я сделаю курятник, в котором и буду держать их, подкармливая червями и фруктами. Они вырастут, отложат яйца, и я наконец смогу приготовить столько омлетов, сколько захочу. А еще лучше раз в неделю, на Шаббат, я буду жарить курицу, как синьор Левинштайн из еврейской общины. У меня будет своя куриная ферма.
Скучать будет некогда. Каждый день я буду придумывать себе разные занятия: ходить на охоту, заниматься фермерством или рыбачить (у меня все еще осталась удочка и один крючок). Я смастерю рогатку. Я вырою ямы и прикрою их ветками. Так, возможно, я смогу поймать дикого борова, тапира или даже ягуара. Если мне попадется ягуар, я сдеру с него шкуру, и у меня будет отличное теплое меховое пальто.
Я стану королем джунглей, как Тарзан. Я по-прежнему буду один, но я не лишусь рассудка, не позволю одиночеству свести меня с ума. Я буду предаваться мечтаниям, рассказывать самому себе истории, позволю разуму бесконечно блуждать в собственном мире и никогда не буду терять надежды. Затем наступит лето, дожди закончатся, и я снова окажусь среди людей. Я стану знаменитым. Современный Робинзон Крузо прославится на весь мир. Кто-нибудь напишет обо мне книгу, по которой снимут фильм, и я разбогатею. Я построю большой дом, у меня появится собственное ранчо и все, что я захочу.
Ну а пока… пока все, о чем я мечтаю, – это всего лишь омлет, пусть даже без лука и сыра. Я мечтал часами, строил невероятные планы, как вдруг меня снова охватило желание съесть этот чертов омлет. Все тело затрясло от боли, и голод начал подтачивать меня. Лоб горел от жара. Боль была странной, словно что-то разъедало меня изнутри. Снова подул прохладный ветерок, и я почувствовал жжение в ногах. Настроение мое ухудшилось. К черту славу и богатство. Не хочу быть героем, просто хочу выбраться отсюда. Хоть бы меня спасли завтра.
Солнце садилось, и я морально готовил себя к очередной мучительной ночи. Я думал забраться под пончо, но оно было так далеко. Я попытался устроиться поудобнее. От истощения у меня отовсюду торчали кости, которые упирались в деревянные доски. Затем у меня дико заболел живот. За последние десять дней я ничего не ел, и боль пронзила кишечник. Я скатился с кровати и пополз на четвереньках, стараясь держать ступни как можно выше над землей. Я присел на поваленное дерево и попытался облегчиться, но у меня был запор. От потуг напряглась прямая кишка, отчего рана от палки на пояснице, которая недавно затянулась, снова открылась, и пошла кровь. Я попытался остановить кровотечение пальцами, и это помогло мне частично испражниться. Фекалии мои темно-зеленого, едва ли не черного цвета были твердыми как камень. Я дополз до кровати и с облегчением лег.
Солнце село, и меня начал окутывать сумрак, как вдруг вдалеке я услышал гул. «Самолет», – подумал я, но тут же заставил себя выкинуть эти мысли из головы. Было уже темно, а я устал от вымышленных самолетов и вертолетов. Но гул становился громче.
Шум напоминал не столько рев самолета, сколько жужжание пчелы, и он звучал все громче и громче. Я укрылся москитной сеткой, но жужжание было настолько громким, что я решил, будто пчела залетела под сетку и кружилась прямо над моим ухом. Только не это, только не в лицо. У меня и без этого проблем хватает. Шум доносился со всех сторон, и я резко встал. Я откинул сетку, но никакой пчелы не было. Гул нарастал и казался вполне реальным. Я взглянул на реку и ахнул.
Господи боже мой, люди!
Я с трудом различил четыре силуэта, которые высаживались на берег с каноэ. Я рванул к берегу, не чувствуя боли. Меня переполняли радость и приятное волнение.
«Эй! Эй!» – хотел закричать я, но не мог произнести ни звука.
Высокий кудрявый парень стоял рядом с каноэ. Он смотрел на меня, разинув рот и на мгновение застыв. Затем он крикнул: «Не двигайся, Йоси! Стой, где стоишь! Я иду». Это был Кевин. Он стремглав побежал ко мне и обнял меня. Так мы стояли в объятиях друг друга некоторое время и шептали что-то невнятное. Впервые в жизни я плакал. Я был не в состоянии сдерживать крупные теплые слезы, которые стекали по щекам. Я наяву обнимал Кевина, это был не сон. Теперь я был в безопасности. Кто-то и впрямь приглядывал за мной сверху. Слезы продолжали литься из глаз. Кевин тоже плакал. Мы вцепились друг в друга так крепко, что никак не могли разжать объятий.

ЙОСИ ГИНСБЕРГ. ДЖУНГЛИ. В ПРИРОДЕ ЕСТЬ ТОЛЬКО ОДИН ЗАКОН - ВЫЖИВАНИЕ

один против сельвы (22-хлетний израильтянин в Боливии. 1981). - VI серия

я с удовольствием забрался в свою постель, запихнул ноги в водонепроницаемый пакет и позволил своему усталому телу, поврежденной спине и опухшему лицу отдохнуть. У меня было одно лекарство от всего, магический эликсир: мечты.
Ночью я расслабился. Я больше не боялся диких животных, скорее, мне было все равно, поскольку мне нечем было защитить себя, кроме трости. Иногда я слышал шорохи и шаги в темноте, но я не обращал на них никакого внимания и продолжал спать. Покрывало из листьев согревало меня вместо костра. У меня под рукой не было ни сухого хвороста, ни сухих поленьев. И я все равно хотел сохранить оставшиеся у меня спички. Больше всего я страдал от одиночества. Оно заставляло меня придумывать себе воображаемых друзей, с которыми я вел беседу. Я частенько разговаривал сам с собой вслух. Когда я замечал это, меня охватывала паника, и я ругал себя: «Это уж слишком, Йоси. Не сходи с ума».
Было сложно осознать, что я уже в джунглях две недели в полном одиночестве. Больше выносить этого я не мог. Я был физически слаб и мог лишиться рассудка. С тех пор, как я покинул Куриплайю, прошло два дня. Это означало, что на следующий день я буду в Сан-Хосе. Завтра я увижу людей. Я не хотел обманывать себя. Не хотел заставлять себя верить в это и на это рассчитывать. Что, если это случится не завтра? Ведь я шел медленно, сбился с пути и потерял кучу времени. К тому же в период сухого сезона индейцы кочуют. И они, скорее всего, идут намного быстрее, чем я. Тот путь, что они проходят за четыре дня, я преодолею дней за семь-восемь. Это было бы логично. Я остановился, размышляя о предстоящем дне, но где-то глубоко в душе я отчаянно надеялся добраться до деревни. Это стало бы приятной неожиданностью.
Дождь прекратился, но сырость взяла свое. Ноги покрылись сыпью, а внутренняя натертая сторона бедра покраснела. Кроме того, на коже между ягодицами у меня пошло раздражение, и боль в пояснице все еще не прекращалась.
«Я не должен жалеть себя, нужно быть сильным и двигаться вперед, игнорируя боль», – напомнил я себе.
Во время завтрака, состоящего из двух яиц, я выпил амфетамин. Я принимал его второй раз с тех пор, как мы потерпели крушение. Вскоре он подействовал, и я рванул сквозь джунгли с такой скоростью, словно за мной гнался дьявол, пробираясь сквозь заросшую тропу, ломая ветки, взбираясь на холмы и перепрыгивая через поваленные деревья. Тропинка снова исчезла из виду, но я упорно двигался вдоль реки так, чтобы всегда видеть или по крайней мере слышать ее.
Первым зверем, встретившимся мне в тот день, стала змея. Коричневая, порядка двух метров в длину, но не слишком толстая. Она извивалась, пробираясь сквозь траву, и я заметил ее лишь тогда, когда она ускорилась, почувствовав мое приближение. Недолго думая, я схватил камень и погнался за ней как сумасшедший, пытаясь подойти как можно ближе, чтобы ударить. Но змея была быстрее меня и скрылась под кустом. Я расстроился. Если бы я поймал ее, я съел бы ее даже живьем, присыпав солью. За последние несколько дней я не ел ничего, кроме фруктов и яиц.
Позже я встретил тапиров: мать и детеныша. Они были огромными, и под их ногами содрогалась земля. Заметив меня, они пустились наутек.
Третьего животного мне так и не удалось увидеть, но я точно знал, что столкнулся с ним. Это случилось утром. Я вышел из джунглей и оказался на чудном пляже, самом крупным из тех, где мне довелось побывать с тех пор, как мы покинули Асриамас. Песок был таким белым, что слепил глаза. Река мягко плескалась о берег. Палящее солнце висело прямо над головой, согревая землю лучами после затяжных дождей. Я решил, что смогу высушить вещи и подлечить раздражение на коже. Я наклонился, чтобы снять рюкзак, и тут заметил следы ягуара на песке. Множество следов разного размера. У меня не оставалось сомнений, что здесь побывал не один ягуар, а целая стая.
Я пошел по следам на песке. Под сенью дерева я наткнулся на шесть кучек экскрементов. В одну из них я наступил. Я, конечно, не был ни охотником, ни индейцем, но знал, как распознать, что это были свежие испражнения – кучки были мягкими и не трескались. На берегу было множество ягуаров, а здесь словно была их точка сбора. Тем не менее уходить мне не хотелось, откровенно говоря, мне почему-то не было страшно. Я просто не мог поверить в то, что ягуары сожрут меня средь бела дня. Я чувствовал себя в безопасности.
Я поудобнее устроился у воды и разложил мокрые вещи на теплом песке. Я собрал целую гору хвороста и разжег костер с помощью всего лишь двух спичек. Поддерживая пламя, я поставил на огонь консервную банку с водой. Я снял с себя мокрую одежду и разложил ее рядом с пончо и москитными сетками. Я растянулся голышом на песке, расставив ноги так широко, чтобы лучи солнца попадали на внутреннюю сторону бедра. Меня окружили мухи и москиты, и мне пришлось укрыться сетками. Тем не менее солнечные лучи пробивались сквозь них, лаская тело.
Так я пролежал около часа, а затем поднялся, чтобы приготовить суп. На этот раз я добавил в воду по две ложки бобов и риса, рассчитывая приготовить густую смесь, которую можно было бы взять с собой. Я черпал воду из банки и пил ее до тех пор, пока в банке не осталась только кашица. Несмотря на то что рис выглядел несколько несвежим, он был готов, а вот бобы не доварились. Кроме того, я пересолил суп. Смесь на вкус была ужасной, но даже учитывая эти обстоятельства, сложно было сберечь еду на потом.
Поскольку я развел добротный костер, я решил поймать рыбу и приготовить ее. Ширина реки достигала порядка ста метров (с берега точно определить это было невозможно), и течение было не сильным. Я без труда прихлопнул несколько крупных мух и использовал их в качестве наживки для мелкой рыбешки. Я стоял на берегу, укрывшись москитной сеткой, максимально ослабив леску. Солнце припекало голову. Внезапно у меня потемнело в глазах, и я потерял сознание. Прохладная вода быстро привела меня в чувство. Я выпрыгнул из реки. Я весь промок и был напуган. Нельзя снова допустить подобного. Это было не только страшно, но и опасно.
Я снова лег на песок, затем натянул сухую одежду, осторожно надел носки и невероятно прочные ботинки. Перед тем как покинуть этот великолепный пляж, я хорошенько потрудился, чтобы оставить на берегу сигнал о помощи. Повсюду лежали тяжелые пеньки. Я с трудом катил и толкал их до тех пор, пока не сделал из них стрелку, указывающую на направление моего движения. Как и раньше, я выложил на песке букву «Й» и дату, 14.
Карта тоже высохла, и я подробно изучил ее. Расстояние между Куриплайей и Сан-Хосе составляло около сорока километров вплавь или пятидесяти километров пешком, если двигаться вдоль реки. Я проходил практически по двенадцать часов в день, поэтому не видел ни единой причины, по которой я не оказался бы в Сан-Хосе через день или два. Меня беспокоила лишь одна вещь. Сан-Хосе находился на левом, то есть на противоположном берегу реки. Единственным ориентиром перед деревней была большая река, впадающая в Туичи с левой стороны. Карл говорил, что оттуда жители деревни добывают воду. Он также рассказывал, что Сан-Хосе находится не на самом берегу Туичи, а располагается на несколько километров выше и стоит на той самой второй реке. На правом берегу, там, где находился я, не было ни одного ориентира, по которому я мог бы понять, где я, поэтому я полностью полагался на карту. Я переживал, что могу не заметить деревню и пройти ее, тогда я потеряюсь. Между Сан-Хосе и Рурренабаком других деревень не было, и пройти это расстояние пешком было невозможно. Единственным разумным решением было бы перейти Туичи и двигаться по противоположной стороне. Тогда я не пропущу деревню. Я отправился на поиски удобного места для перехода.
Но дальше меня ждал тупик. Там, где ручей впадал в Туичи, образовалось глубокое непроходимое пересохшее русло. Мне пришлось сменить направление движения и пойти вверх по реке, углубляясь в джунгли, до тех пор пока русло не стало более мелким. Тогда я без труда перешел на другой берег. Этот крюк занял у меня несколько часов. Оказавшись на другой стороне реки, мне пришлось возвращаться назад (я пошел прямо, взяв слегка левее). На пути мне попался еще один ручей, но на этот раз я легко смог перейти его, аккуратно перепрыгивая с камня на камень, чтобы не потерять равновесие и не упасть в воду. За ручьем меня ждало поле колючего кустарника: деревьев там не было, только заросли и чертополох высотой с мой рост. Поскольку у меня не было выбора, я начал пробираться сквозь него, пытаясь расчистить дорогу.
Я столкнулся с новым кругом ада: я совершенно сбился с пути, а все мое тело было исцарапано и искалечено. В кожу мне впивалась жестокая крапива, и я дрожал от боли и ужаса. Наконец я вернулся в джунгли и отыскал тропинку, которую потерял. Однако не похоже было, чтобы ей кто-то пользовался. Она не внушала доверия и долгое время вела непонятно куда. Часто путь мне преграждали заросли. «Не может быть, чтобы каждый год по ней ходили люди», – сказал я себе. Но стоило мне подумать это, как внезапно вдалеке я услышал голоса людей. Они разговаривали, и один из них что-то выкрикнул. Я побежал к ним, взывая о помощи: «Помогите! Эй, постойте! Подождите меня! Espera! Espera! («подождите», исп.).
Я летел сломя голову, словно одержимый. Я надсадил голос, ударился о ветку, которая преграждала мне путь, а затем остановился, прислушиваясь. До меня не доносилось ни единого шороха. Должно быть, снова мое воображение сыграло со мной злую шутку.
Я уже давно отказался от своей дурацкой гордости и молил, чтобы кто-нибудь спас меня. Пусть потом люди говорят, что я трус и что я мог бы и сам выбраться из джунглей, но я просто хотел, чтобы меня спасли.
Было уже четырнадцатое декабря, и кто-то должен был что-то предпринять, например, Лизетт или посольство. Возможно, Маркус или Кевин уже вернулись домой. Я был уверен, что вскоре услышу рев пролетающего самолета. Они обязательно найдут меня. Я оставлял такие знаки на двух пляжах, что их ни с чем нельзя было перепутать. Они без труда заметят их. Но еще есть шанс, что я выберусь сам. Я должен быть очень близко к Сан-Хосе.
Ближе к вечеру я решил, что нашел хорошее место для переправы. Река была широкой, но течение казалось спокойным. Кроме того, между двумя берегами виднелись четыре крупных островка. Я мог бы перемещаться от острова к острову до тех пор, пока не переберусь на другую сторону. И все же я полагал, что все не так просто, как я думаю, и решил принять некоторые меры предосторожности.
Я совершенно не хотел мочить одежду, особенно носки. Я разделся, запихнул вещи в прорезиненную сумку и убрал ее в рюкзак. Я вытащил леску и привязал ее к лямкам рюкзака. Я бросил рюкзак в воду, и он отлично поплыл. Я подтянул его к себе и положил его у самого берега. Затем я босиком прыгнул в воду, держа леску в руке. Было неглубоко, поэтому я мог медленно, но верно идти вперед.
Течение было сильнее, чем казалось, и острые камни на дне реки врезались в ступни. Я спасался только тростью. Я наваливался на нее, вымеряя каждый шаг. Я шел, постепенно отпуская леску до тех пор, пока я не добрался до первого островка, который находился примерно в двадцати метрах от берега. Теперь осталось подтянуть рюкзак и двигаться к следующему острову. Таков и был мой план. Но все пошло не так, как я хотел.
Я рванул леску, и рюкзак соскользнул в реку. Течение затянуло его под воду, и несмотря на то что я дергал леску изо всех сил, у меня не получалось подтащить его. Я решил привязать конец лески к небольшому деревцу, стоящему на берегу. Я вернусь за рюкзаком, взвалю его на спину и пойду вместе с ним, но сначала мне хотелось исследовать второй остров.
Я быстро дошел до дальней стороны первого острова. По пути меня окружили москиты. Они облепили меня целиком. Я убил голыми руками целую тучу паразитов, но они не желали оставить меня в покое. Я подбежал к воде, но обнаружил, что было глубоко. Я не мог нащупать дна и едва не потерял свою верную трость в бурном потоке. Я бросил ее на берегу и попробовал добраться до второго острова вплавь, но течение было слишком сильным, и я поспешил вернуться назад, пока еще мог это сделать.
Выходит, я никогда не смогу перебраться на другой берег. По крайней мере, не с таким тяжелым рюкзаком за спиной. Может, стоит оставить его? Нет, он все еще нужен мне. Я вернулся на берег Туичи, по пути подобрав рюкзак. Я попытался насухо вытереться москитной сеткой и оделся. Все мое тело было усыпано укусами москитов, и я бешено принялся расчесывать их. Единственным утешением в тот день стало еще одно гнездо дикой курицы. Я высосал четыре теплых вкуснейших яйца, а два оставил на утро.
Смеркалось, а я еще не разбил лагерь. Я не мог найти подходящее для укрытия дерево: либо корни недостаточно торчали из-под земли, либо оно стояло на склоне. Солнце практически село, когда я наконец нашел место для ночлега.
Ночью снова пошел дождь. Причем не просто морось, а настоящий ливень, который просочился сквозь мое покрывало из пальмовых листьев. Я дрожал от холода, свернувшись комочком. Натянул водонепроницаемый пакет выше колен и укутался в красное пончо. Я снова предался мечтаниям, и у меня в голове уже родилось три готовых сценария, каждый в своем месте. Я спрятал голову в капюшон и отправился в Лас-Вегас, Сан-Паулу и домой, в Израиль, всю ночь путешествуя из одного места в другое. Утром я съел пересоленную кашицу из бобов и риса и яйца. Это был настоящий пир.
Тот, кто наблюдает за мной сверху, бессердечен.
Лил дождь, и все мои попытки сохранить одежду сухой были тщетными. Сегодня я должен был найти Сан-Хосе. Возможно, уже эту ночь я проведу в компании других людей. Эта мысль сводила меня с ума. Я не хотел возлагать на нее все надежды. «Не сегодня, так завтра», – думал я, пытаясь убедить самого себя.
Идти было тяжело. Одежда намокла, стала тяжелой, и я неуклюже ковылял по грязи. Я чувствовал воду в ботинках и знал, чем это обернется для моих ног. Земля была илистой и скользкой, а ветер пронизывал меня до костей. Чем дольше я находился здесь, тем больше я впадал в уныние. Не помогали даже походные песни, и я решил мысленно сбежать в Бразилию…

ЙОСИ ГИНСБЕРГ. ДЖУНГЛИ. В ПРИРОДЕ ЕСТЬ ТОЛЬКО ОДИН ЗАКОН - ВЫЖИВАНИЕ

ТУАЛЕТНАЯ ПАЛАТКА ПРОСТАИВАЕТ, ИЛИ УРА! НА ДВЕНАДЦАТОМ СТУЛЕ КТО-ТО ЕСТЬ!

ничего не помогало. Прямо на следующий день они уехали, хотя Олли загородила камнями выход из пещеры, а дверь в доме задвинула столом и стульями. Во главе процессии ехала бабуля Олди на Джумбо — великан на великане. Перед ней, сидя на коленях на голове у слона, играла на трубе Салка. А кто ехал, качаясь на хоботе? Конечно, Олди-маленькая, любимица бабули Олди. На закорках бабули Олди держалась Молли. Ее морские свинки высовывали мордочки из двух больших седельных сумок по обе стороны от слоновьего живота. За мощным серым задом шли трое львов. За ними, тяжело дыша под мешком с книгами, шагал Грабш. Покачиваясь меж верблюжьих горбов, ехала бабушка Лисбет. На коленях у нее громоздились друг на друге шкатулка с шитьем, цирковая аптечка и касса. На переднем горбе восседала Рулада, на заднем — Лори. За ними шла серая лошадь в яблоках, а на ней Римма, из-за которой выглядывала Ума. Замыкал шествие клоун Альфредо. У него на шее сидела Арлоль. Рыжие кудряшки блестели на солнце. Она все время оборачивалась и махала Олли, стоявшей на краю болота и глядевшей, как уходят ее Грабши.
Значит, вся семья отправилась в путь, а ее одну оставили сторожить дом! Изверги, а не родственники, а ведь она отдала им всю жизнь! И ни одна дочь не захотела остаться с ней. Даже бабушка Лисбет не согласилась! «Живем один раз», — вот что она сказала, а потом добавила: «Больше у меня такого шанса не будет». А еще она сказала: «Я мечтала о чем-то подобном всю жизнь…»
А Ромуальд? Он сказал, что с радостью посадит ее в мешок, выкинув оттуда несколько книжек, и пронесет вокруг света. Но на все предложения она только качала головой.
На прощание он так закружил ее, что у нее слетели туфли, а потом утешил, как мог:
— Мы же скоро вернемся. Один разок вокруг света — и домой. И если пойдешь нас встречать, имей в виду: обратно мы пройдем через Чихенау.
Бабуля Олди подняла ее к своей великанской груди, прижала, так что косточки затрещали, и громко всхлипнула, как пес в полнолуние. Но из девятерых детей никто и слезинки не проронил. Наоборот: они ждали и не могли дождаться отъезда!
Когда вся процессия, включая цирковые фургоны, скрылась за деревьями и звуки Салкиной трубы стихли в лесной дали, Олли швырнула в болото радио, нетвердым шагом спустилась в подвал, наплакала целую ванну слез и повалилась в нее. Там она продолжила реветь весь день и всю ночь. Когда на следующее утро она вылезла из соленой воды, кожа у нее сморщилась.
В доме Грабшей наступила полная тишина. Слышно было только, как зудят комары, кудахчут куры и возятся морские свинки.
Олли лихорадочно бросилась наводить чистоту. Она вымела из пещеры львиный навоз, перемыла морских свинок, надраила ветряк так, что он стал пускать солнечных зайчиков. Иногда она вздыхала, просто так, чтобы услышать звук, исходящий от человека.
Так проходили дни и недели. Олли почти ничего не ела, и туалетная палатка простаивала без дела. Через некоторое время морковная роща увяла, новая редиска вырастала не крупнее обычных чихенбургских сортов, морские свинки мельчали, а курам становилось все легче нести яйца. Дергать морковку тоже стало намного легче — никакого слона не нужно.
Казалось, весь дом Грабшей съежился. Только сама Олли полнела, несмотря на грусть. Сначала она этого не замечала. Она думала только о Ромуальде и младших Грабшах. Часами она могла сидеть за столом, где пустовали одиннадцать стульев, и придумывать, что могло случиться с ее девятью дочурками: а вдруг в них ударит молния? Налетит саранча? Или нападут злые люди? Ведь детям так легко отравиться, замерзнуть или перегреться, захлебнуться, задохнуться, заболеть от голода или от обжорства. Когда она представляла себе своих крошек среди этих жутких опасностей, она опять не могла сдержать слез и рыдала в три ручья — и эти ручьи, журча, выливались через щель над порогом. Чтобы избавиться от ужасных мыслей, она снова ударилась в работу. Собирала травы для травяных чаев и сушила их — чая получилось больше, чем Грабши могли выпить за всю свою жизнь. Горы полезных трав. Но в гости никто не приходил, и чай пить ей было не с кем. Что-то Макса давно не было… Ах, она была бы рада угостить даже полицию и пожарную команду, она заварила бы им бочку чая — если бы они только зашли в гости!
В конце концов ей пришло в голову самой сходить в гости к кому-нибудь. Пойти в Чихенау она не решалась, там ее слишком хорошо знали как жену Грабша. Тащиться в Чихау-Озерный не было никакого смысла, потому что бабушки Лисбет не было дома. Но в Чихендорфе жила тетя Хильда. Может быть, она успела простить племянницу, сбежавшую в лес с разбойником Грабшем?
Она набила полный рюкзак сушеной мяты и отправилась в путь по лесной дороге — до Чихендорфа было три часа ходу. У дома тети Хильды она остановилась и робко постучала. Но дверь открыла незнакомая женщина: оказывается, тетя Хильда вышла замуж, домик сдала, а сама переехала в город. И жиличка закрыла дверь. Олли остолбенела. Тетушка Хильда вышла замуж? Интересно, за кого? Пришлось ей, уставшей, три часа плестись в обратную сторону.
Вот впереди показался дом и аккуратно прополотый огород, но никто не бежал встречать ее, никто радостно не кричал ей «Олли, привет!»
С тех пор как утром она ушла, в саду и в доме ничего не изменилось. Только куры и морские свинки проголодались, и один сорняк осмелился вырасти под листом ревеня. Она вырвала сорняк и со злостью выбросила его в болото, вывалив туда же и мяту из рюкзака. Потом она задала корм морским свинкам и курам и долго рассказывала им, как ей сегодня не повезло.
Пришла зима. Олли забрала кур и свинок в дом и вместе с ними пережидала холодное, темное время, не отходя далеко от очага. Ночью она спала в маленькой комнатке для родов.
А весной, когда она еще немножечко растолстела, а разговаривать почти разучилась, — в этой комнатке она родила десятого ребенка. Совершенно одна. Без помощи Макса.
Новорожденный был не слишком большой и не слишком маленький, в самый раз, как полагается младенцу, то есть — абсолютно нормальный. Но это был мальчик! Она назвала его Олл, как хотел Грабш.
С этого дня Олли перестала плакать. Теперь у нее опять был кто-то, с кем можно было разговаривать. И она больше не сердилась на Грабша, а только очень скучала по нему и ждала, придумывая для него нежные прозвища вроде «слонозайчик», «звероящерка», «гривастик» и «бородастик».
«Скорей бы он уже вернулся домой, поглядеть на замечательного сынишку!» — думала она.
Олл рос таким мальчиком, о котором много и не расскажешь — был он востроносый, белобрысый и очень послушный. Олли частенько рассматривала его: на Грабша не похож, на нее тоже. Когда сыну исполнился год, он стал щуриться. Олли пришло в голову подобрать ему очки из тех, что Грабш натащил однажды с праздника святого Николая. Она надевала ему одну пару за другой, и вдруг Олл перестал щуриться. В этих очках он и остался, отказавшись их снимать. И тут Олли узнала, на кого он похож: на тетю Хильду!

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»

один против сельвы (22-хлетний израильтянин в Боливии. 1981). - III серия

…так прошло несколько часов. Я лежал в полной темноте. Внезапно я услышал треск веток и едва различимый стук шагов, кто-то приближался ко мне. Меня охватил ужас. «Это всего лишь твое воображение, – уговаривал я себя, – всего лишь воображение», однако я отчетливо слышал шорох листьев и хруст веток. Я аккуратно отодвинул камень с края москитной сетки и высунул голову, уставившись в темноту. Я включил фонарь, но ничего не увидел. Я вздохнул с облегчением, но лучше от этого не стало.
Страх поглощал меня. Я никогда не был так напуган. Я попытался снова лечь и укрыться, но повсюду мне слышались звуки, и сердце мое неистово колотилось.
Господи, только не дай диким животным сожрать меня.
Я пробежался пальцами по самодельному оружию, опасаясь, что могу впасть в истерику. И вновь повсюду мне мерещился какой-то шелест. Я быстро сел, схватил ложку и принялся долбить по консервной банке. Звук был глухим, и я закричал: «Фу! Фу! Прочь! Фу!», словно я пытался разогнать стаю куриц. Я снова лег, сердце бешено стучало. Звук приближался.
Ничего там нет. Ничего. Это просто твое воображение. Все это у тебя в голове.
Я снова услышал шорох. Он звучал настолько близко и казался настолько реальным, что его невозможно было не заметить. Я вцепился в фонарик, высунулся наружу из москитной сетки, зажег лампочку… и прямо перед собой увидел ягуара.
Он был огромным и пятнистым. Он оторвал лапу от земли, словно готовился сделать шаг. Когда на него упал свет от фонаря, он опустил лапу на землю, отступая назад. Он находился от меня в трех метрах. Стоял и смотрел. Свет не ослепил его, он просто остановился, разглядывая меня. Он не казался мне таким уж страшным: он не рычал и не облизывал клыки. В его глазах не было свирепости, но не было там и безропотности. Обычные большие кошачьи глаза, которые смотрели на меня в упор. Ягуар был неподвижен, только мотал хвостом из стороны в сторону.
«Уходи, – молил я, – убирайся. Пошел вон! Слышишь? Вон».
Я весь дрожал и начал орать на ягуара: «Убирайся, сукин ты сын! Пошел прочь! Я тебя испепелю! Прочь!»
К фонарю была привязана цепочка, я зажал ее зубами, чтобы освободить руки. Я ползал на коленях по земле, пытаясь нащупать спрей от насекомых и зажигалку. Я взял зажигалку в левую руку, а пузырек со спреем – в правую. Теперь я был спокоен. Я не кричал и не дрожал.
Возможно, не стоит этого делать. Я колебался. Это может разозлить его, и тогда он нападет на меня. Но в следующую секунду я нажал на распылитель и чиркнул зажигалкой. Сработало. Жидкость загорелась, и вперед вырвался столп пламени. Я чувствовал запах жженых волос на левой руке, и я ничего не видел. Я держал пузырек несколько минут, до тех пор пока жидкость в нем не кончилась, а пламя зажигалки не ослабло. Мой самодельный огнемет пришел в негодность.
Зрение постепенно вернулось ко мне, черные круги перед глазами рассеялись, и я начал видеть свет фонаря. Ягуара больше не было. В ужасе я посветил фонариком перед собой и по сторонам, но ягуар словно испарился. Мне показалось, я услышал удаляющиеся шаги. Неужели сработало и я смог отпугнуть его? Но я не чувствовал ни радости, ни облегчения. Я еще немного посветил фонарем, но побоялся, что батарея может сесть, и выключил его.
Я забрался под москитную сетку, сон как рукой сняло. Сердце начинало биться при каждом шорохе до тех пор, пока наконец не наступило спасительное утро. Когда взошло солнце, я почувствовал себя в безопасности, словно со мной ничего не может случиться. Я собрал вещи, благодаря бога за чудесное спасение, и поспешил убраться из этого проклятого места.
Теперь, когда светило солнце, я точно знал, где находится река, и быстро зашагал в нужном направлении. «Прямо и налево, прямо и налево», – напевал я под ритм шагов, наискось спускаясь к реке. Пение помогало мне не падать духом.
На высоте растительности было меньше, и я двигался быстрее. Время от времени я набредал на ручей и останавливался, чтобы попить. Я понимал, что спокойно могу вылить воду из консервных банок и облегчить свою ношу.
Через несколько часов пути, однако, я снова почувствовал неладное. Солнце светило прямо над головой, и я не имел ни малейшего понятия о том, где нахожусь. Я боялся, что удаляюсь от реки. Если я окажусь на другой стороне горы, то меня никто не сможет найти. В такой ситуации очень просто было сбиться с пути и свихнуться.
Тем не менее я знал, что любой источник воды, пусть даже небольшой, выведет меня к реке, и вскоре я наткнулся на извилистый ручеек. Он сбегал вниз, и я пошел вдоль него. Он каскадом спускался с поверхности скал, образуя небольшие водопады, но вынужден был оставить его, чтобы найти более пологий склон для спуска. Так я двигался до тех пор, пока не вышел к водопаду, который падал с невероятной высоты, порядка пятидесяти метров. Таких высоких водопадов я пока еще не встречал. Вид был потрясающим. На секунду я даже задумался о том, чтобы достать из рюкзака фотоаппарат Кевина и сделать снимок, но задача эта была не из легких, и я передумал.
Внизу, там, где вода билась о землю, я увидел еще один ручей. Я попытался найти место, откуда я мог бы спуститься, но когда нашел его, перестал слышать шум воды. Я потерял ручей из виду, но не хотел тратить время и силы на то, чтобы возвращаться к нему, поэтому решил спускаться до тех пор, пока не найду следующую речушку. Вскоре так и случилось. На этот раз я решил идти строго вдоль нее, что бы ни случилось.
Я спустился по склону, обогнув небольшие водопады. Я старался во что бы то ни стало не мочить ноги. Когда мне нужно было переходить через ручей, я либо огибал его, либо перескакивал с камня на камень. Иногда я спасался поваленными деревьями. В ручеек, вдоль которого я шел, впадали другие ручьи, и он становился шире.
Теперь я шел вдоль реки. Высоты сменились плоскогорьями, но растительность стала гуще, и пробраться сквозь заросли без мачете было непросто. У меня не было выбора, и я двигался по тропинке, образовавшейся из-за особенностей рельефа, но непроходимые буреломы частенько преграждали мне путь. Я перелезал через камни и проползал под ветками. Шипы рвали одежду. Иногда рукой я задевал крапиву и чувствовал жжение. Один раз я отодвинул не ту ветку, и меня покусали огненные муравьи, которые впились мне в шею. Кроме того, погода тоже подвела меня – снова начался дождь. Все мои попытки сохранить ноги сухими были тщетными.
Поскольку я все равно намок, разумнее было идти вброд по реке. Она была неглубокой. Вода доходила до колен, а иногда до груди. То и дело я оступался, на мгновение оказываясь под водой. Несмотря на то что рюкзак держался на поверхности воды и не тонул, вытащить из воды его было не так-то просто. Я был напряжен и внимательно прислушивался к шуму воды. Я тщательно высматривал водопады и течения, которые могли унести меня. Я чувствовал, как ноги снова покрываются сыпью, но ничего не мог с этим поделать.
Может, кто-то присматривает за мной сверху и знает, в какую передрягу я попал? В полном одиночестве в самом сердце джунглей во власти беспощадной матери-природы.
Пожалуйста, Господи, помоги мне. По крайней мере, сделай так, чтобы дождь прекратился. Позволь мне идти дальше на своих ногах.
Я не знал точно, когда стемнеет. Иногда солнце заходило за тучу, и мне казалось, что пора скорее ставить лагерь. Затем небо снова становилось чистым, и я продолжал путь, не желая тратить попусту время. Наконец я миновал небольшой изгиб реки и вышел к невероятному пляжу с белым песком, кристально чистой водой и огромным кустарником, усыпанным красными плодами. За последние два дня я съел лишь два зубчика чеснока с щепоткой соли, и я жадно набросился на сладкие ягоды.
Поначалу я брал по одной ягоде и клал в рот, но затем я набрал целую горсть и проглотил ее целиком. Я не мог устоять перед их сладостью, сок заполнил мой пустой желудок. Я не отходил от куста около двадцати минут до тех пор, пока не перепачкал все руки в красном ягодном соке и не насытился.
Я лег на живот, жадно черпая воду из реки и умывая липкое лицо. В этом месте река была достаточно широкой, почти как Ипурама. Она точно должна быть отмечена на карте. У меня не оставалось никаких сомнений в том, что это Турлиамос, и Куриплайя находилась всего лишь в паре километров отсюда, на берегу Туичи. Великолепно. Я доберусь туда уже завтра. Завтра я продолжу путь, а сегодня слишком изможден. Я решил разбить лагерь прямо на берегу. По крайней мере так я мог рассчитывать на сытный завтрак.
Я отправился на поиски укрытия от дождя. Прошел вниз по реке и заметил следы оленьих копыт на песке. Должно быть, олень приходил сюда на водопой. Возможно, здесь скоро появятся ягуары, поэтому лучше было переночевать на берегу, а не в опасных джунглях. На берегу лежало длинное толстое дерево. Оно было огромным. Из-за наростов на стволе ствол неплотно прилегал к земле. Песок под деревом был сухим – сюда не проникали капли дождя, поэтому здесь я и решил заночевать.
Я забрался под ствол, сесть у меня не получалось, я мог только ползти на локтях. Я вытащил москитные сетки, пончо и начал готовиться ко сну. Перед тем как лечь, я еще раз навестил куст с ягодами и наелся до отвала. Затем я залез под дерево, медленно пожевывая зубчик чеснока, и укрылся. Солнце село, и на небе появилась луна. Мне открылся потрясающий вид, который, однако, не мог избавить меня от страхов. Я считал часы до наступления рассвета.
На рассвете я увидел, как на водопой пришла олениха с олененком. Они резвились у воды, а после олениха заметила мой след. Она на мгновение остановилась, а затем рванула прочь, увлекая за собой олененка. Если бы они начали пить и я бы смог ранить малыша, я бы точно поймал его. Мясо молодого оленя было бы очень вкусным и нежным. Но поскольку мне не удалось осуществить задуманное, вместо оленины мне пришлось довольствоваться на завтрак ягодами. Но они больше мне не нравились. Я машинально пихал их в рот, заставляя себя съесть как можно больше. Я хотел собрать немного ягод в консервную банку, но она воняла чесноком, кроме того, я обнаружил, что на кусте практически не осталось съедобных плодов.
«Не важно, – подумал я, – кто-то точно ищет меня, а на сегодня я добуду себе пропитание».
Я отправился в путь, взвалив на спину рюкзак. Дождь не прекращался. Я шел по реке, стараясь двигаться как можно быстрее, при этом тщательно вымеряя каждый шаг. Я надеялся снова выйти к Туичи. Дождь усилился. Мокрые волосы лезли в глаза, а с десятидневной щетины вода капала прямо в рот. Мне было так холодно, и я чувствовал себя настолько жалким, что я даже не заметил, что шум воды усиливался. Внезапно я упал. Дно ушло у меня из-под ног, и меня понесло вниз по течению. Теперь я прекрасно слышал рев реки. До меня донесся знакомый звук бьющейся о камни воды. Боже, меня несет к водопаду!

Я попробовал выбраться на берег, но рюкзак был слишком большим и громоздким, он тянул меня вниз, и я едва не захлебнулся. Я нырнул под воду и стянул лямки так, что рюкзак держался теперь только на ремне. Я вынырнул из воды и впереди увидел водопад. Я начал отчаянно грести и наконец зацепился за камень у берега. Камень был гладким и покрытым скользким мхом, и я едва держался. Я видел водопад, который находился практически подо мной. Он падал с высоты в десять метров, каскадом ниспадая в небольшой бассейн прямо в скале. Рискуя сорваться, я забрался на камень. Тяжелый рюкзак тянул меня в воду. Я высвободил одну руку и схватился за лямку рюкзака. Перегнулся и снова оказался в воде, ударившись грудью о камень. Я начал задыхаться. Течение увлекало меня за ноги, но я изо всех сил схватился за камень, вцепившись ногтями в мох. Я снова вылез из воды и уселся на валун. Отдохнув немного, охваченный ужасом, я вытащил рюкзак из воды и водрузил его на плечи.
«Я не брошу тебя, и не важно, сколько хлопот ты мне доставляешь», – сказал я рюкзаку.
Я подтянул лямки и направился к берегу. Вскоре я стоял на крутом холме, вглядываясь в реку.
От воды и непрекращающегося дождя все было насквозь мокрым. Моя одежда серьезно пострадала: фланелевая рубашка была изорвана в клочья, а из-под драных джинсов выглядывало нижнее белье. Ноги мои намокли, и я чувствовал, как они покрываются ужасной сыпью. От долгого пребывания в мокрой одежде я натер внутреннюю сторону бедра.
«Господи, дай мне добраться до Туичи, – думал я, пытаясь приободрить себя, – а там до Куриплайи останется несколько часов пути». Я отдохну и приду в форму. Возможно, я найду еду и снаряжение или даже застану там других людей.
Я начал воображать, как я окажусь в Куриплайе: небольшие хижины из дерна, банановая роща, люди, сидящие вокруг костра, жарят рыбу. Вот я вхожу в поселение, замечаю их и кричу издалека. Они слышат мои крики, бегут мне навстречу и ведут меня в лагерь. Они заботятся обо мне, кормят и на носилках уносят в Сан-Хосе.
Линия берега вновь стала ровной, и я пошел по реке. Я чувствовал невероятное давление в груди, в том месте, где я ударился о камень, а боль в ногах была невыносимой. Тем не менее я держал темп и не останавливался.
«Просто нужно добраться до Туичи, – шептал я себе, – просто добраться до Туичи».
Я оказался совершенно один в самом сердце джунглей, я был таким маленьким и ничтожным и в одиночку противостоял дикой природе, и все же я чувствовал, что кто-то следит за мной. Или, скорее, приглядывает. Кто-то видел меня и помогал мне.
Начинало смеркаться, но я решительно двигался вперед. Я совершенно не хотел снова разбивать лагерь в джунглях…

ЙОСИ ГИНСБЕРГ. ДЖУНГЛИ. В ПРИРОДЕ ЕСТЬ ТОЛЬКО ОДИН ЗАКОН - ВЫЖИВАНИЕ

русский царь - и монастыри. Утро

русские цари подымались где-то в 4 утра. И шли в Крестовую палату, где ждали "крестовые" поп и дьячки для молебна. По святцам каждый день посвящен своим Святым. Ставилась икона дня; и монастыри, чей престольный праздник приходился насегодня, присылали просфору, свечи и святую воду. Царь таким образом сообщался со всеми, должнобыть, обителями страны.
А потом посылал справиться о здоровье царицы, и шел к ней. Вместе они следовали в домашнюю церковь на заутреню; затем сопровождаемые боярами, для такого дела ожидавшими царского выхода в Передней - в собор на Литургию... Посля обедни сидел с боярами во внутренних покоях, разбирая дела державные. И к 12 эдакчасам шествовал обедать

ВИКТОР ТЕРЕШКИН

ЛЕШИЙ

для меня каждый выезд на охоту — это праздник, уже сами сборы — предвкушение, предчувствие счастья.
Остро отточенный топор с длинным рябиновым топорищем — им я срублю сушину, что стоит у ручья. Нужно подточить зубы в ножовке, ею напилю калабах и расколю. И сразу же воспоминание: колю в Кипуе на своей стоянке метрах в ста от озерца калабахи на полешки, а на озере сыто, с наглинкой крякает селезень. То, что это именно селезень, сомнений нет. Такой сочный баритон!
Вот десятикратный бинокль: сколько раз я смотрел в него на плавающих далеко от берега уток, как они охорашиваются, чистят перья, машут крыльями. Однажды долго любовался лебединой стаей, которая кормилась на мелководье Ладоги. Рано утром стая поднялась на крыло, услышав, как закричали — зазвенели в поднебесье их собратья.
Старенькое ружьишко — родной буковый приклад от долгой службы и пальбы, зачастую в белый свет, как в копейку, давно раскололся, его сменил приклад из ореха. Сам я такой премудрости не обучен, хорошо, лучший друг выручил.
Наконец, рюкзак собран и, как всегда, поражает своими габаритами. Этакий бегемот. Лежит на диване — у того ножки разъезжаются. Хотя в паспорте называется рюкзак «Лось».
Путь до автобусного вокзала на Обводном канале недолог. Город залит утренним сентябрьским солнцем. В нем и воспоминания о тепле недавнего лета, и неизбывная горечь наступающей дождливой осени.
В этот раз в автобусе у меня симпатичная попутчица: рыженькая, глазастая, фигура ладная. Заметила, как любовно, бережно прижимаю к себе чехол с ружьем, усмехнулась понимающе. Разговорились. Оказалось, что зовут Татьяной, живет в Подпорожье, что отец, дед, дядья — все охотники. Рассказала, что волки зимой обнаглели — стали таскать собак прямо из будок на окраинах Подпорожья.
Разговор наш неприметно свернул на тему мистическую — о леших, ведьмах, вурдалаках. Я только посмеивался, потому что знал, как часто в ночных сумерках, когда ты один в лесу, иной выворотень своими кривыми корнями со страху таким чудищем, таким йети покажется, что сердце в пятки уйдет. А подойдешь поближе — выворотень как выворотень, сучья во все стороны торчат. Но Татьяна на полном серьезе утверждала, что отец ее как-то раз был на осенней охоте в карельской глухомани за Медвежьегорском, и вот там, на окраине огромного мохового болота, не раз слышал какие-то странные крики. То не был стон лося, когда он зовет другого быка на бой, это не был вой волка, рев медведя. А именно крик — тоскливый, протяжный. И очень громкий. Были и следы на болоте, похожие на человеческие, но никакой человек не будет так широко шагать. И так глубоко в мох проваливаться. А однажды на рассвете охотник увидел какое-то странное существо, которое шло в густом подлеске на двух ногах, и было высотой больше двух метров. Лайка охотника бросилась к хозяину в ноги, да так почти весь день от него и не отходила. А ведь медведя смело за зад хватала и успевала от его когтистых лап уворачиваться.
— Кто же это, по-вашему, был на том болоте? — спрашивала меня Татьяна и сама же уверенно отвечала, — да снежный человек, йети, леший, бигфут. Называйте, как хотите, а только есть в дремучих лесах существо, наш родич.
Она даже начинала обижаться — отец врать не станет. Не стал я мою милую попутчицу обижать недоверием, приводить серьезные, тяжеловесные доводы. Разговор наш на этом закончился.
Сколько таких рассказов я услышал за свою жизнь, а еще больше прочитал. О многочисленных экспедициях в Гималаи, на Кавказ и Тянь-Шань, в сибирскую и дальневосточною тайгу. О том, как месяцами ученые и примкнувшие к ним добровольцы обходили самые глухие ущелья, урочища, даже настораживали фотокамеры, которые должны были сработать в автоматическом режиме при любом движении в месте появления снежного человека. Результат — ноль целых ноль десятых.
Да что далекие Гималаи с горными пиками и недоступными ущельями?! Как-то, когда я работал в одной питерской газете, приходил к нам в отдел внештатный автор, назовем его, скажем, Петр Иванович. Ему было уже под пятьдесят, человек серьезный, гидролог по образованию, он приносил очень толковые материалы о состоянии рек на Карельском перешейке. Пройдет от истока до устья реки десятки километров по лесным буреломам один, ночует в палатке, каждый день ведет дневник, делает снимки. И напишет о том, как влияют на речки вырубки лесов, осушение болот, помойки на берегах.
Но однажды примчался он в редакцию сам не свой, глаза горят, волосы во все стороны торчат, выложил на стол рукопись — читайте! Стал я читать: совершенно завиральная история о том, как снежный человек зимой забрел на территорию военной части на Карельском перешейке! И трое солдат из солнечного Узбекистана видели, что он был ростом выше щита, на котором художник изобразил военнослужащих в парадной и повседневной форме. А тот щит был высотой в два метра двадцать сантиметров.
Стал я Петру Ивановичу приводить железобетонные доводы серьезных ученых о том, что таких существ должно быть сотни, если не тысячи, иначе давно бы вымерли. Что где-то они должны спать, что-то есть. Наконец, спросил автора, а не связаны ли такие видения у солдат с тем, что им накануне земляки посылку прислали с анашой?
— Что вы, что вы, никакой анаши солдаты не курили, — стал горячо возражать Петр Иванович. — Да я и сам следы этого существа в лесу за воинской частью видел — шел он, шел по снегу, а потом следы прервались. Будто улетел, — подвел итог наш внештатный автор. (- лешии нелетают. Они проваливаются подземлю. – germiones_muzh.)
— Куда улетел? — спросил я.
— А в другое пространство, — на полном серьезе ответил Петр Иванович.
Ну, что тут возразишь?
Вспоминал я гидролога Петра Ивановича и его улетевшего в небо снежного человека, а автобус тем временем мчал по сухому шоссе, леса стояли уже в своем сентябрьском наряде, я засобирался на выход. Распрощался с попутчицей и вышел на своей остановке. Ну, хочется ей верить во всяческие небылицы, пусть верит, все равно не переубедить.
По солнышку, подгоняемый ветром, который ощутимо подталкивал в спину, легко дошел до большой мелиоративной канавы. Топал я вдоль нее, и всплыла в памяти история, случившаяся во времена планового хозяйства, а значит тотального дефицита. Автобус прикатил в тот раз в Кипую поздно вечером, батарейки в фонаре были чуть живые. Купить свежие тогда было удачей. Это сейчас их море разливанное.
Вот и брел я вдоль канавы, отводя ветки руками, изредка посвечивая под ноги желтым светом от садящихся батарей. Та ночь была какой-то особенной. Сначала я чуть не нарвался на кабана. Он разлегся прямо на тропинке, устроив себе гнездо из примятых веток и травы. Подхватился с лежки метрах в трех от меня, злобно хрюкнул и почесал по лесу, треща ветками. Я от неожиданности присел и вцепился в ружье. Потом перевел дух, утер пот со лба и потрюхал дальше. Не прошел и ста метров, как вдруг — бабах! Какой-то зверюга сиганул в канаву, подняв столб брызг. Я зажег фонарик и в его свете увидел добела обглоданные ветки осины. Бобр ужинал на берегу, увлекся и прыгнул в воду, когда я был от него в метре.
Вот так я и шел вдоль канавы, сердце испуганно екало, когда очередной бобрище сигал, словно конь, в воду. И тут я увидел его... Нервы и до этого были взвинчены. Оно стояло почти у тропинки и слегка покачивалось. Привидение! Хорошо был виден остроконечный капюшон плаща, его складки. Оно светилось холодным, зеленым светом, а высотой было метра два с половиной. Поначалу я хотел задать драла. Но ноги не слушались. Сердце билось на весь лес. Я понял, что если побегу, больше никогда не смогу переночевать в лесу — страх задавит. Не помню, сколько мы так простояли.
Чтобы прийти в себя, стал твердить: «Нет привидений, нет привидений!».
Но вот же оно — зеленое, светится, в плаще. Но молчит, не воет, не стонет. Потом решил: дай-ка я врежу по нему волчьей картечью! Прицелился голову и пальнул. Башка у чудища разлетелась на куски, и они, упав на землю, продолжали светиться. Я облегченно вздохнул, подошел к «приведению» и осветил его. Все стало ясно: стояла тут толстенная осина, сердцевина прогнила, в бурю ее сломало ветром. Получился пень с подобием головы в капюшоне, выступами плечей. Пенек прогнил насквозь и стал светиться. А удрал бы я — всю жизнь потом уверял бы, что видел настоящее привидение.
Когда-то тут текла речка Елена, но в застойное время мелиораторы нагнали сюда тяжелую, могучую технику и выпрямили все повороты реки, превратив ее в широкую мелиоративную канаву. Миллионы рублей потратили на то, чтобы осушить огромное моховое болото, которое подпитывало водой многочисленные ручьи и речки. Уровень воды в болоте резко упал. А ведь до осушения местные жители хорошо зарабатывали — носили из болота клюкву и продавали ее на дороге и рынках Волхова и Питера. Стаи тетеревов кормились клюквой и голубикой. По весне тетеревиные тока на болоте гремели так, что километров за пять было слышно. В лесах на окраине болота были мощные тока глухарей, слетались по пятьдесят-шестьдесят петухов. Что хотели в результате получить мелиораторы?! Это тайна, покрытая мраком, все расчеты и обоснования остались в грудах планов, отчетов и чертежей. То ли торф потом хотели добывать, то ли надеялись, что на болоте после осушения вырастет строевой лес. Воспротивились громадью этих планов партии и правительства одни лишь бобры. И стали строить поперек мелиоративных канав свои плотины. Диссидентами оказались бобры, самыми настоящими. На митинги и демонстрации не ходили, вражьи голоса не слушали, а выкопали в торфе норы, упорно втыкали в дно канав сучья и скрепляли их ветками, потом начинали таскать землю.
Подошел я к главной мелиоративной канаве — так и есть, весь лес на противоположном берегу залит, а метрах в пятидесяти ниже разлива стоит новая плотина. Весной ее тут не было. Мне бы догадаться, что такой разлив да с ряской на воде для уток — рай земной. И снять бы тяжеленный рюкзак, взять ружье наизготовку. А я попер, как бульдозер, навьюченный своим «Лосем». Прошел всего-то метров десять по бровке канавы, как с разлива с шумом, грохотом крыльев поднялась стая уток — крякв. Я вскинул ружье, выстрелил дуплетом, успел увидеть, как падает в лес за канаву подбитая утка, и тут же вверх тормашками полетел в кусты: утянул меня тяжеленный рюкзак, после того, как я резко вскинул ружье. Едва успел скинуть лямки и вскочить на ноги, как закрякали, подлетая, утки. Они неслись над канавой, но меня не видели. Я тщательно выцелил переднюю, даже успел увидеть, как сверкают на солнце синие зеркальца перьев на крыльях. Дуплет! Летит как ни в чем не бывало. Промах! В горьком недоумении посмотрел на ружье. Хотя причем здесь ружье, если хозяин — мазила?
Тут чуть не над головой пролетело четыре утки, а у меня ружье не заряжено! Едва успел зарядиться, как из кустов за канавой взлетело еще штук шесть крякв, я торопливо, не целясь, бабахнул два раза. Мимо, опять мимо! Стала возвращаться стайка, что пролетела влево, но опять промазал.
У меня от волнения даже руки затряслись. Столько уток, на близком расстоянии, и такие позорные промахи. Эх... Схоронился за куст, стал ждать, что утяры еще прилетят. Но они возвращаться не собирались. Надо было раздеваться догола и лезть в канаву, чтобы подобрать битую утку. Пусть одну, но все же добыл! Я заранее поежился, но делать было нечего, раз подстрелил дичину, нужно разыскать. Полез в воду, невольно ухнул, сразу же у берега было глубоко, по грудь. А ила сколько! Да еще пузыри болотного газа стали вырываться из-под ног. Сентябрьская вода холоднющая, как лед. Видать, уже не раз заморозки были. Посередине канавы пришлось плыть, подгребая одной рукой, во второй было ружье. В лесу за канавой воды по пояс, да еще он весь захламлен стволами, упавшими во время давнего пожара. Когда утка шлепнулась, я заметил в том месте высокую березу, дичина должна быть где-то рядом. Но сколько не бродил рядом с березой, приглядываясь к каждой коряжине, каждому пню — не запала ли там битая утка, все было напрасно. Стал расширять круг поисков. Видно, утка была только подранена и утянула куда-то в сторону. Меня стало познабливать, кожа покрылась мурашками. Тут в стороне услышал, как моя утка трепыхается на воде, и бросился туда да запнулся о валежину в воде, упал. Снова побрел туда, где слышал слабый плеск, воды в иных местах было выше пояса. Где-то тут она плыла, пряталась от меня. Может, опять зашевелится, заплещется? Но сколько не слушал, ничего не услышал. Птаха какая-то в кусту чиликала тревожно. А знобить стало сильнее. Пора было переплывать канаву обратно. Я отошел от того места, где форсировал канаву, метров на двадцать. Делать нечего, придется перебираться здесь. Тут ила на дне было намного больше, а уж ряска толстым слоем покрывала воду. Фыркая, как морж плыл я к берегу, ухватился за пучок травы, чтобы вылезти на крутой берег, и тут же ухнул с головой в глубокую бобровую нору. И вылетел оттуда чертом, будто катапультой подброшенный. Просто представил себе, как здоровенный бобрище, утомившись за ночь на постройке новой плотины, спит, а тут ему на голову сваливается голый мужик. И бобер большими, желтыми зубами с испугу оттяпывает у меня самое дорогое.
На мою беду именно тут, на берегу канавы, стеной росла густейшая крапива. И пришлось мне, шипя и ухая от боли, лезть сквозь эти заросли к тропе. Вот таким — голым, покрытым илом и ряской с ног до головы я вывалился на тропинку. И... лицом к лицу столкнулся со старушкой в белом платке. В руках у нее была тяжелая корзина с клюквой. Ужас плеснулся в глазах старушки.
— Леший! Леший! — заорала она и бросилась бежать.
Я в полнейшей растерянности стал сдавать задом в крапивные заросли, прикрыв руками то, что не оттяпал бобр. Долго еще слышал, как вопит старушка, удаляясь вдоль мелиоративной канавы. На тропинке валялась брошенная бабулей корзина с клюквой. Я стал вытираться запасными портянками и невольно фыркнул от смеха: а что еще могла подумать бедная бабуля? Голый, здоровенный, волосатый, весь в торфу и ряске вылезает из зарослей. Шипит и ухает. Леший и есть!
Два дня я охотился в тех угодьях, сидел на рассвете и на вечерних зорьках в засидке у чучалок, поставленных невдалеке от берега маленького озера, и крякал в манок, заманивая крякв присесть к своим товаркам. Не очень-то хитрые утки верили резиновым чучелам, которые и крякнуть толком не могли. Но одну крякуху, поглупее, мне все же удалось сбить. Вторую я добыл, когда тихонечко обходил многочисленные мелиоративные канавы. Опять же бобришки помогли: построили плотины даже на небольших канавах. На этих плесиках и кормились стайки крякв.
Набрал я и клюквы да еще калины. Так что мой рюкзак «Лось» стал просто гигантских размеров. Дошел до того места, где напугал бабулю, — корзина так и стоит, как я ее поставил на тропе. Поначалу хотел принести в деревню, а потом спохватился. Ну, принесу, а как бабулю ту найду, буду ходить по домам и спрашивать, здесь ли живет та бабушка, которую я до полусмерти напугал?
После обеда в воскресенье вышел к остановке автобуса, с наслаждением снял рюкзак, закурил трубку. Под навесом стояла группа деревенских старух, три из них, видать по всему, собирались в Питер, одеты были по-городскому. Остальные, одетые тепло, в куртки да пальто, торговали кто картохой, кто клюквой, кто уродившимися в тот год кабачками. И тут-то я услышал рассказ с подробностями о том, как на Анну Семенякину, когда она возвращалась с болота, напал здоровенный леший. Заорал в кустах над канавой, заухал, чтобы больше страху нагнать. Скрежетал зубами. Здоровенный, как медведь, весь в торфу... Но Анна, хоть и в годах, не растерялась — надела на голову лешаку корзину с клюквой. Пока он башкой во все стороны вертел, она и убежала, а так бы утащил ее леший в болото, поминай, как звали...
Снова медленно крадется сентябрь, и ночи становятся холоднее, желтеет и алеет лист на деревьях. Опять я собираюсь на охоту в Кипую, и уже не удивлюсь, если встречу в тех местах экспедицию ученых, ищущих следы снежного человека. Правдивейший рассказ бабушки — свидетельство тому, что именно в болотах Приладожья он и скрывается. Росту — больше двух метров, обросший шерстью, при виде людей шипит и ухает.

НА МРАМОРНЫХ УТЕСАХ (немецкая аллегория. 1938). - XXVIII серия

проходя библиотеку, я обнаружил книги и пергаменты в строгом порядке, какой наводят, отправляясь в дальнее путешествие. На круглом столе в холле стояли изображения ларов — они были красиво обставлены цветами, вином и жертвенной пищей. Само помещение тоже было празднично убрано и ярко освещено высокими свечами рыцаря Деодата. Я почувствовал себя в нём очень по-домашнему, когда нашёл его приготовленным к торжеству.
Пока я рассматривал результаты его труда, из кабинета с гербариями наверху вышёл брат Ото, оставив двери широко открытыми. Мы крепко обнялись и, как когда-то в паузах боя, поделились друг с другом нашими приключениями. Когда я рассказал, как нашёл молодого князя, и извлёк из своей сумки трофей, то увидел, как лицо брата Ото оцепенело — потом, вместе со слезами, его осветило чудесное сияние. Вином, стоявшим подле жертвенной пищи, мы начисто омыли голову от крови и смертного пота, потом поместили её в одну из больших благоухающих амфор, в которых мерцали лепестки белых лилий и ширазских роз. Теперь брат Ото наполнил два кубка старым вином, которые, предварительно совершив libatio (- возлияние. Как древримляне или греки. - germiones_muzh.), мы осушили, а потом разбили о цоколь камина. Так мы отметили прощание с Рутовым скитом и в глубокой печали покинули дом, ставший тёплой одеждой для нашей духовной жизни и нашего братства. Ведь нам нужно уходить из любого места, которое давало нам приют на земле.
Теперь, покинув наше имение, мы через ворота торопливо направились к гавани. Я обеими руками сжимал амфору, а брат Ото укрыл на груди зеркало и светильник. Достигнув поворота, где в холмах терялась тропа к монастырю Фальциферы, мы ещё раз задержались и оглянулись на дом. Мы увидели его лежащим в тени мраморных утёсов, с его белыми стенами и широкой шиферной кровлей, на которой отражалось матовое мерцание дальних пожаров. Подобно тёмным полосам вдоль светлых стен тянулись терраса и балкон. Так строят в красивых долинах, в которых на южном склоне живёт наш народ.
Пока мы рассматривали Рутовый скит, его окна осветились, а из фронтона на высоту мраморных утёсов ударило пламя. По цвету оно было похоже на маленькие язычки пламени в светильнике Нигромонтана — глубоко тёмно-синее — и крона его была зазубрена как чашечка цветка горечавки. Здесь мы увидели, как результат многих лет работы становится добычей стихии, и вместе с домом в прах обращался наш труд. Но на этой земле мы не можем рассчитывать на завершение, и счастлив тот, чья воля не слишком болезненно связана с его стремлениями. Не построить дома, не создать плана, в фундаменте которого не была бы заложена гибель, и не в наших трудах покоится то, что непреходяще живёт в нас. Это нам открылось в огне, но в блеске его лежало также и что-то радостное. Со свежими силами мы торопливо двигались по тропинке. Было ещё темно, но от холмов с виноградниками и с береговых лугов уже поднималась утренняя прохлада. И душе казалось, будто огни на небосводе немного умеряют свою гибельную силу; вмешивалась утренняя заря.
Мы увидели, что монастырь Марии Лунарис на склоне тоже окутан пожаром. Языки пламени взвивались по колокольне, так что раскалился золотой рог изобилия, который как флюгер раскачивался на капители. Высокое окно церкви со стороны алтаря с иконой уже лопнуло, и в его пустой раме мы увидели стоящего отца Лампроса. За спиной у него как в огненной печи бушевал жар, и мы поспешили к монастырскому рву, чтобы окликнуть патера. Он стоял в пышном облачении; на его лице, как мы увидели, светилась незнакомая улыбка, словно оцепенение, обычно пугавшее нас в нём, расплавилось в пламени. Он, казалось, внимательно вслушивался, но наших призывов не слышал. Тогда я вынул голову князя из благоухающей амфоры и высоко поднял её правой рукой. От вида её у нас мороз пробежал по коже, ибо лепестки роз впитали влагу вина, так что теперь голова, казалось, засверкала в тёмно-пурпурном великолепии.
Но была ещё и другая картина, которая захватила нас, когда я поднял голову, — мы увидели, как в зелёном блеске лучится розетка, закрывающая ещё невредимое закругление оконной арки, и её внешний вид был нам каким-то чудом знак о м. Нам показалось, будто её прообраз высветился для нас в том подорожнике, который отец Лампрос показал нам однажды в монастырском саду, — теперь обнаружилась скрытая связь этого осмотра.
Патер обратил на нас взор, когда мы протянули в его сторону голову, и медленно, наполовину приветствуя, наполовину указывая, как при consecratio (- освящение. Видимо, имеется ввиду: Святых Даров. – germiones_muzh.), он поднял руку, на которой пламенел крупный карнеол. И будто этим жестом он подал знак ужасной силы, мы увидели, как розетка разлетелась во все стороны золотыми искрами, и со сводом как горы на него обрушились колокольня и рог изобилия.

ЭРНСТ ЮНГЕР (1885 – 1998. герой Германии, 14 ран в ПМВ, мыслитель и боевой офицер, военный теоретик и мистик)