Category: птицы

Category was added automatically. Read all entries about "птицы".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

из цикла О ПТИЦАХ

ПТИЦА-ПОРТНОЙ
ее еще называют "краснолобая портниха". Но это неправильно: ведь шьет самец.
Птица-портной живет в Индии, на острове Ява, в Южном Китае. Она шьет из листьев.
Близкая родственница наших славок, она длиной тела всего 13 сэмэ, - с длинным хвостом, правда. Сверху яркозелёная, снизу кремовая. И с малиновым темечком. Птица-портной владеет уникальным в пернатом мире навыком - сшивать гнездо из двух и больше рядомрастущих листьев. Острым некоротким клювом самец прокалывает в листьях дырочки, продевает нить (растительную или из паутинки) и стянув ее разлохмачивает концы. Получается висящее на тонкой ветке длинное гнёздышко-"карман". Его набивают пухом, и самочка откладывает 3-4 бирюзовых вкрапинку яица. 12 дней - и портнята уже разевают клювы. Кормят их и самец, и самка. Еще две недели - и птенчики оперились... Ни один враг недотянется до гнезда портных по тонкой веточке, на котором качается оно. И снизу недопрыгнуть. И с воздуха невидно.
Питается птица-портной насекомыми и нектаром цветов.

из цикла О ПТИЦАХ

ПОЧЕМУ СОКОЛ?
а действительно! Почему именно сокол на Руси – эталон-символ воинской доблести? Не орёл, не ястреб.
А вы видели их вживую? Орел, орлан, понятно, мощнее. Но его полет тяжел. И он маломанёврен. Настигание добычи этой огромной птицей кажется потому замедленным, как в кино или восне… И победа – какой-то гарантированной, без риска. Ястреб? Ястреб хищник лесной. И нападает из засады, чаще снизу. Из-за угла, из-за забора. – Не по-богатырски это, коварно слишком. Бандит! Настоящие витязи так неделают… Коршун – тот вообще больше падальщик, лапы у него слабые. Может унесть разве цыплёнка – на целую куру его нехватит… Кого еще? Канюка? Скопу-рыболова? – Негодятся они.
Сокол - птица открытых пространств, смелой атаки и больших скоростей. Настоящие сокола бьют на бреющем полете, пикируя сверху - и даже проносятся мимо, распоров добычь, как подушку. Только пух и перья по ветру. Бывает, цель попадается опытная: выворачивается из-под удара, уходя в сторону. - Тогда начинается настоящий воздушный бой. Умные водоплавающие садятся на воду, полевые пташки прижимаются к земле: с земли добрый молодец добычь не подбирает!
Чем бьет сокол? Заметить очень трудно: красностремителен его полет, слишком высоки бывают эшелоны атак. В народе, видя, как он налетает словно идя на таран, нещадя себя живой пулей, говорили, что бьет он грудью. По-богатырски.
Но так птицу не распорешь! И Аксаков - охотник и знаток русской природы - первым пояснил читающей публике удар сокола: в последний момент выбрасывает поднебесный витязь вперед ноги с практически сцепленными задними пальцами. Коготь к когтю... И этим двойным, расходящимся вперед надвое лезвием просекает добычь... Не боится благородный сокол брать не по чину - крупней себя: ударит и журавля, и глухаря, и лебедя. Не единожды, получив ответку мощным журавлиным копием или вострым ножом великана-ворона, падал сокол кувыркаясь сбитым истребителем, на грудь земли. Случалось, при стремительном промахе мимоцели на малых высотах, разбивался оземь насмерть...
Удал сокол. Безогляден он и в быту (своего гнезда не вьет - живет в каком находит) и в бою: напуском смел. Недаром о нем песни поют. - Даже крыло его в полете делят буйные ветры натрое, как хоботы-хвосты боевых знамен. Потому и зовет его "Слово о полку Игореве" шестикрыльцем. Высокого риска птица.
Ставит жизнь копейкой - на ребро ясный сокол.
Он очень красив. Видов соколов много, они разные. Как и ястребА. Но око ястреба - всегда желтое, с черным зрачком - страшно, как смерть. Холодное. Сокола легко отличить: рябины на его груди продольные (ястребА поперечнополосаты), и прекрасные очи - карие либо черные. Многие соколы имеют еще одну отличку: темные "усы" от глаз вниз. Всё это создаёт едвали не человеческий образ... Дружба и служба прирученных соколов человеку завершают портрет этой замечательной птицы.
- Конечно, сокол.

из цикла О ПТИЦАХ

КАКИЕ ПТИЦЫ - ПЕВЧИЕ
певчие птицы - те, которые поют. Песня отличается от простого голосового сигнала длительностью (сигнал короток: карр), мелодичностью, сложной организацией: контекст, длина, модуляция звуков. Пение связано прежвсего с брачным поведением. Это призыв и гимн утверждающий жизнь. Они находят другдруга и во тьме!
Певчие птицы небольшие - потомучто у птиц дыхание связано с полетом; а крупные птицы летают иначе чем малые: они парят. Малые птицы машут и дышат чаще.
Певчие птицы могутбыть из разных семейств (даж у ястребиных один певчий ястреб есть - но нескажу чтоб суперпевец, хотя собратья его по семейству вобще звучат как рашпиль по металлу, велосипедный звонок и такоепрочее). Но самые певчие - воробьинообразные. Подотряд воробьинообразных певчих птиц включает всех знаменитых вокалистов пернатого мира.
Эти птицы имеют развитую нижнюю гортань. Все птицы звучат не горлом - а глубже: трахеей, в нижнем основании которой находится сиринкс со стенками из тимпанальных мембран и козелком, колеблющимися от воздуходува и управляемыми певчими мышцами. - У певунов - пятью парами мускулов, прикреплённых к концам бронхиальных полуколец.
Еще значение имеют воздушные мешки: от них зависит громкость пения. (У птиц легкие жестко ограничены костями: птицы похожи на корабль с килем, у них негнущийся корпус; воздух через легкие попадает в воздушные мешки - передние и задние, которые могут увеличиваться и уменьшаться. Они уравновешивают птицу вполете и многоедругое). - Но есть тихие певуны, как малиновка. И от этого они даж милее, поверьте.
Воробьинообразные делятся на:
1. зубоклювых с вырезом-зубцом на клюве. Питаются больше насекомыми. Скворцы, дрозды, соловей. - Они самые-самые певцы;
2. конусоклювых с мощным носом для дробления косточек, семян и ты ды. Дубонос, вьюрки. Тож поют неплохо;
3. тонкоклювых достающих "пинцетом" насекомость из-под коры или нектар из цветка. Пищухи, нектарницы. Поют простенько но звонко;
4. ширококлювых с большой головой коротким клювом с необьятным распахом. Ловят насекомых в воздухе, классные летуны. Ласточки. На мой взгляд, ну непевцы...
- Вот теперь представьте себе образ жызни самых певчих птиц! Добавлю, что они как намедни выяснилось, имеют одну дополнительную хромосому посравнению с непевчими. - Такчто всё серьезно:)

РОЖДЕНИЕ ЧИПА сейчас прилетит мама и согреет - а как меня зовут? - гнездо и пятно (весна. Север)

дон! Дон! Дон! – доносилось из яйца.
Четыре пары глаз с любопытством смотрели на зеленоватое яйцо, из которого раздавался звук. Четыре пары глаз принадлежали маленьким гагачатам, дымчато-бурым пуховичкам с белыми надбровьями и чёрными бусинками глаз. (- лапки с перпонками: гаги из семейства утиных. – germiones_muzh.) На тупом конце яйца видна была звездообразная трещинка, в которой показался и замер крохотный клювик.
– Он опять не вылупился, – зашептал самый нетерпеливый и беспокойный гагачонок по имени Тяп.
– Тс-с! – прервал его другой. – Не мешай слушать!
– И не толкайся, пожалуйста, – вежливо вставил третий, – а то я скажу маме.
– А я не толкаюсь! – возразил Тяп.
– А вот и толкаешься!
– Нет, не толкаюсь!
– А я всё равно пожалуюсь, – спокойно сказал гагачонок, которого звали Ябедой.
– Ну и говори, говори! – зашипел Тяп.
– Тише, вы! – прикрикнул Большой Ляп, самый старший и самый сильный из гагачат, которому шёл уже второй день и который поэтому считал себя самым главным. – Расшумелись!.. Тяп, ты опять тронул яйцо.
– Я не трогал! – возразил Тяп.
– А вот и трогал! Я видел! – немедленно подтвердил Ябеда.
– Ты видел?! – вскипел Тяп.
– Да, я видел. И об этом тоже мама узнает.
– Ах, так… Ты свидетель, Чап, что я не виноват, и поэтому клюну Ябеду.
Чап, который не отрываясь смотрел на яйцо и не вмешивался в ссору братьев, вдруг заметил:
– А ведь он снова бьёт!
Гагачата мгновенно стихли.
Дон! Дон! Клювик исчезал в отверстии яйца и появлялся снова. Дон! И трещины поползли дальше. Дон! Дон!
И вдруг – крэг! – яйцо развалилось.
Малюсенький мокрый гагачонок вывалился из яйца и растянулся в гнезде. Он лежал с закрытыми глазами и не шевелился.
– Он, наверное, дохлый! – сказал Тяп. – Или притворяется.
– Ты тоже был таким, когда вылупился, – заметил Большой Ляп. – По крайней мере, я тебя таким хорошо помню.
– Он и сейчас почти такой, – вставил Ябеда.
– Ах, я такой? – снова вскипел Тяп.
– Я сказал «почти», – уточнил Ябеда и добавил: – Когда старшие говорят, надо хорошенько слушать. Не правда ли, Ляп?
Большой Ляп, который не успевал следить за смыслом происходившего спора, но которому понравилось последнее замечание Ябеды, важно согласился:
– Правда. Старших надо слушать.
– Эх, вы!.. – тяжело вздохнул Тяп.
– Тс-с! – снова раздался голос Чапа. – Он двигается. – Чап был самый внимательный, и хотя он говорил всегда мало и тихо, но как-то так получалось, что все его слушали.
– Смотрите, он открыл глаза.
Гагачата вытянули шеи, разглядывая новенького. Тот оглядел их и прошептал:
– А мне холодно.
– Сейчас прилетит мама и тебя согреет, – сказал Чап. – А холодно тебе потому, что ты мокрый.
– Внутри яйца всегда прескверная погода. Сыро, – пояснил Большой Ляп.
А Тяп участливо осведомился:
– Ну как, всё в порядке? – И одобрительно добавил: – Всё-таки проклюнулся.
– Нет, ещё не проклюнулся, – тихо возразил гагачонок.
Ябеда и Большой Ляп захихикали, а Тяп только пробормотал неопределенное «м-м-м», потому что сказать ему было нечего. И вдруг гагачонок спросил:
– Скажите, а как меня зовут?
Птенцы переглянулись. Потом помолчали, и наконец Чап ответил:
– Кажется, тебя ещё никак не зовут. Ты ещё только-только появился на свет, и у тебя пока нет имени. А имя нужно придумать.
– Мы придумаем тебе славное имя, – пообещал Большой Ляп.
– Оно будет красивое,– вставил Ябеда.
– Если ты не будешь ябедничать, – поддакнул Тяп и вызывающе посмотрел на Ябеду.
– Об этом я тоже расскажу маме, – спокойно произнес Ябеда.
– Ах, и об этом? Нет, Чап, я его определенно клюну!
– Ну, попробуй только клюнь… я тогда тоже…
– Перестаньте! – сказал Чап. – От ваших ссор у меня болит голова!
– И у меня тоже, – поддержал Большой Ляп. – Замолчите!
– А какое всё-таки у меня будет имя? – спросил мокрый гагачонок слабеньким голосом.
Все сразу утихли и уставились на гагачонка, силясь придумать ему имя. Птенец сидел, опустив голову и полуприкрыв глаза, и вздрагивал. Где-то вдали хрустнула веточка, и до слуха малышей донесся тихий клёкот мамы-гаги, которым она успокаивала их, предупреждая о своем приближении. И здесь случилось неожиданное. Мокрый гагачонок раскрыл глаза и, быстро приподнявшись, громко прокричал:
– Чип-чип-чип, – и, обессилев, упал в гнездо.
– Чип! – в восхищении повторил Чап. – Он назвал себя Чипом. Он сам придумал себе имя!
В тот же миг у гнезда появилась мама-гага. Она с интересом взглянула на гагачонка и облегченно вздохнула:
– Ну, теперь, кажется, все.
– Мама, – пискнул Тяп, – он назвал себя Чипом!
– Тише, – сказала мама. – Спите и набирайтесь сил. Впереди длинное и опасное путешествие.
Мама-гага забралась на гнездо, и в гнезде стало тепло, темно и вообще очень уютно.
Мама была старой и опытной птицей. Поэтому она долго и тщательно выбирала место для гнезда. Выбор её пал на один небольшой островок, густо поросший лесом. Там, под ветвями ели, которые почти касались земли, мама-гага построила гнездо. В первый день, обломав клювом травинки и подкладывая их под себя, она утоптала лунку, или лоток. На второй день, продолжая утаптывать лоток, гага подгребла к нему лапами хвою, сухие листья и веточки, которые образовали высокий валик из растительного мусора вокруг лунки. Получилось широкое гнездо, сантиметров двадцати в поперечнике. А ещё через день ранним утром мама-гага отложила в гнездо первое яйцо светло-зелёного цвета, чуть побольше куриного. На следующий день утром в гнезде появилось второе яйцо.
Перед откладкой третьего яйца гага начала выщипывать пух из нижней части груди и почти всей поверхности брюшка. Поэтому, когда она снесла третье яйцо, а затем и четвёртое, двадцать граммов гагачьего пуха выстилало гнездо изнутри.
И это был настоящий гагачий пух, состоящий из легчайших отдельных пушинок. И каждая пушинка имела очень много извилистых бородок, которые, сцепляясь друг с другом, образовывали компактную пуховую массу. Этот пух никогда не сваливался, то есть не распадался на отдельные пушинки, и поэтому не пропускал через себя тепло.
Ах как прекрасно сумела мама построить гнездо для своих будущих гагачат! Сухое, тёплое гнездо, прикрытое сверху веткой ели от дождя и ненасытных глаз хищников. И когда наконец было отложено последнее, пятое, яйцо, мама села насиживать всю кладку. Она прижалась выщипанным местом брюшка и частью груди, которые образовали у неё одно большое наседное пятно, к отложенным яйцам. Это было замечательное приспособление, так как тот пух, который раньше согревал её грудь и брюшко, теперь, выстилая гнездо, обогревал снизу её кладку. Зато тепло материнского тела беспрепятственно переходило через наседное пятно к будущему потомству.
Долго сидела утка на гнезде, обогревая кладку. Каждый час, слегка привставая на гнезде, она осторожно поворачивала яйца, чтобы поровну разделить родительское тепло между будущими детьми.
Почти целый месяц высиживала кладку заботливая мать. И всё это время она очень редко и очень ненадолго покидала гнездо, чтобы найти себе корм. А в последние дни перед появлением на свет птенцов гага почти совсем не оставляла гнезда.
Много приключений происходило с ней, много раз ей угрожала смертельная опасность, но мама-гага никогда потом не рассказывала об этом, и поэтому мы с вами никогда о них ничего не узнаем. Просто мама-гага была сдержанной и немногословной. Она была крупной гагой и весила целых два с половиной килограмма. И хотя она имела скромную рыжевато-бурую окраску с тёмными пестринами, среди своих подруг она слыла грациозной и даже красивой. (- сам гаги приметный: белый сверху и черный снизу, и в шапочке черной. – Такими будут пятеро ее детей. Если вырастут… Теперь их надо вести кморю. – germiones_muzh.) И когда наконец после, месяца насиживания, за который мама-гага потеряла почти треть своего веса, у неё появилось четыре крохотных гагачонка, она была почти счастливой. И только пятое яйцо, из которого уже давно пора было вылупиться птенцу, слегка беспокоило её. Правда, оно было уже наклевано и звездообразная трещина расходилась от места наклева, но силёнок выбраться из яйца у последнего гагачонка не хватало. Мама усиленно грела это яйцо, не покидала гнезда. Но рядом, совсем рядом, был куст с вороникой, перезимовавшей сладкой ягодой, чёрной и аппетитной. Надо было только чуть-чуть отойти от гнезда, всего на несколько минут, чтобы заглушить голод. И она рискнула. Что произошло в нём в отсутствие мамы, мы уже знаем. Из последнего яйца появился на свет гагачонок, который сам придумал себе имя. Он назвал себя Чипом. Он, правда, был самый маленький, но когда подрос, то так и не смог объяснить, почему он выбрал себе такое имя…

ВАДИМ ФЕДОРОВ «ЛЕТЯЩИЕ К СЕВЕРУ»

из цикла О ПТИЦАХ

КАК СПАСАЕТСЯ ПТЕНЕЦ ГОАЦИНА
латиноамериканские гоацины знамениты тем, что сохраняют когти на крыльях. На некоторое время.
Это птицы немалые (с небольшую курицу) и яркие. Зато они глупые и воняют. Гоацины потомки птерозавров - и птицы-коровы: кормятся листьями и ферментируют жвачку в зобу. Живут колониями по сотне особей; и даж разбиваясь на пары в брачный период, принимают в "семью" помощников (птиц-подростков)... Общественные, словом.
Гоацины отличаются повышенной цепкостью и ползучестью по веткам. Гнездятся они всегда над водой. Яица 2 - 4; и птенцы обычно растут вдвоём. Летать учатся после месяца. Но даж с первых дней осваивают трюк, спасающий им жизнь. Если враг накрывает гнездо внезапным налетом (это могутбыть хищные птицы, звери, обезьяны) - гоацинята кувырком прыгают вводу. А потом с помощью когтей на четырех конечностях залезают братно...
- Через несколько месяцев растущий гоацин теряет передние когти - уже ненужны:)

как стать добрым таксидермистом и купить маэстро даром

Так вот! Однажды, в обычный сентябрьский день я вышел из дому, чтобы отнести в прачечную белье. Представьте себе мое изумление, когда, открыв двери прачечной, я увидел, что это вовсе не то заведение, услугами которого я пользуюсь вот уже добрый десяток лет. Перед моими глазами предстал… Что бы вы думали? Самый что ни на есть магазин птиц! На жердочках — в маленьких и больших клетках, умащивая свои душки, — на разные голоса упоительно заливались певчие птицы. Кого здесь только не было!? И красноголовые щеглы, и веселые чижики с раздувающимися зелеными грудками, и испанские тембрадос, и чопорные немецкие роллеры, всех и не перечислить! А напротив певцов, внутри подвешенных к потолку колец, важно восседали сенегальские попугаи. Они, словно зрители на концерте, что-то одобрительно выкрикивали на чужом для меня языке.
Вдруг, откуда ни возьмись, точно из-под земли, вынырнул продавец — лысый и чрезмерно вежливый человек во фраке. Он поднял вверх руку в белоснежном манжете и, странное дело, все птицы разом умолкли. И я не могу с уверенностью сказать, что в его руке не было дирижерской палочки.
— О-о-о! Мы знали, дорогой Николай Николаевич, что ваше великодушие позволит переступить обиду, связанную с задержкой заказа, — заявил продавец бархатным голоском, обращаясь ко мне. Его дружелюбный жест явно приглашал меня войти в помещение. — Но все ваши волнения теперь позади… — продолжал он, закатывая свои фиалковые глаза, что помешало ему приметить, как я трижды ущипнул себя за ухо. — Сейчас я сниму платок и вы увидите, какой это великолепный экземпляр!
Только теперь я обратил внимание на небольшой деревянный подиум, на котором в одиночестве, в центре зала, стояла птичья клетка. Она была покрыта черным с золотыми кистями платком.
— Вот он! — воскликнул лысый продавец с непонятным энтузиазмом и ловко смахнул платок с верха клетки.
В клетке, нахохлившись, на замшелом пенечке сидел певчий дрозд. Ах! Каким же надменным взглядом он окинул меня! Какое презрение к продавцу угадывалось в извороте его маленькой головы! Я бы нисколько не удивился, если бы на этой голове вдруг обнаружилась золотая королевская корона. И, забегая вперед, скажу, что это мое первое впечатление вскоре было подтверждено самим виновником моих размышлений.
— По-моему, он никудышный певец, — пробормотал я, обходя клетку, как бы прикидывая, а стоит ли «этот экземпляр», — так выразился продавец, — тех денег, которые, возможно, с меня потребуют.
— Что вы? Что вы? — всплеснул своими сухими ладошками господин во фраке. — Вы лицезреете настоящего маэстро!
Он щелкнул пальцами и дрозд тотчас встрепенулся и запел. Надо сказать, что в первую минуту меня неприятно поразил этот мгновенный переход от презрения к нескрываемой подобострастности, с которой пернатый вельможа поспешил выполнить приказ. Но когда я услышал его божественный тенор и что именно дрозд взялся исполнить, мое огорчение растаяло как дым, и я был вынужден признать справедливость слов господина во фраке.
Гениальная птица пела не что иное, как пасторальную серенаду из оперы Моцарта «Асканий в Альбе»! Сложнейшую партию редко исполняемого произведения. Да! Передо мной был настоящий маэстро!
— Довольно, довольно, — прервал через некоторое время певца лысый господин и, повернув свою мумиевидную голову ко мне, спросил: — Так как, уважаемый, берете?
— Беру! — отвергая всякие сомнения, сказал я продавцу. — Сколько я вам должен за эту чудесную птицу?
— Не извольте беспокоиться. Та сумма, которую вы уплатили в прошлый раз, когда оформляли заказ, вполне нас устраивает…
— Но… — я хотел было объяснить чудаковатому незнакомцу, что я прежде никогда не бывал в его магазине и, стало быть, не мог оформлять заказ, как наткнулся на предостерегающий взгляд несомненно владеющего ситуацией маэстро.
— Как же, как же! Вам, очевидно, не понравилась конструкция клетки, — воспринял по-своему мое молчание услужливый господин и, напихав в щеки «хохотушки», рассыпался комплиментами. — Какая изысканная требовательность! Какая прелестная утонченность, простите за грубое слово, палача! Ведь вы купили дрозда, чтобы сделать из него чучело, и, казалось бы, чтобы доставить его домой, подойдет любая клеть! О! Я ошибался! Вы эстет! Я просто в восхищении!
Предположения этого подозрительно льстивого продавца весьма озадачили, и лишь молчаливые указания моего друга, какового я уже видел в маэстро, уберегли меня от опрометчивых заявлений.
— Что ж, ваша правда, — сказал я, любуясь своим хладнокровием и снимая клетку с подиума. — Моя привередливость известна всем. Позвольте откланяться…
— Вот и ладненько. Рад, чрезвычайно рад был оказать услугу столь искусному изготовителю чучел. Мое почтение. В любое время мой магазин открыт для вас, — залепетал, благоговейно жмурясь, словоохотливый продавец, и я с облегчением шагнул в двери.

— Ну, а теперь пришла пора объясниться, — сказал я, сгорая от любопытства, когда через десять минут переступил порог квартиры и, поставив на журнальный столик клетку, откинулся в кресле, готовясь выслушать попавшего, в чем я был совершенно уверен, в беду маэстро. И тут я получил щелчок по носу.
— Мне не хотелось бы унизиться до столь малоприятного замечания, молодой человек, но я обязан напомнить вам, что бестактно требовать у визави каких-либо объяснений, не представившись, — высокомерно заявил неблагодарный дрозд, прохаживаясь по дну клетки омерзительно спокойной походкой.
— Ради Бога извините, дорогой маэстро, — сказал я, стараясь скрыть смущение, и, встав и по-старомодному склонив голову, представился: — Николай Николаевич. Историк.
Дрозд раскрыл клюв и снова его закрыл, желая, очевидно, в полной мере насладиться моим покаянием.
— Что ж, я сокращу церемонию, насколько это возможно, — наконец произнес он с неописуемым достоинством и назвал незнакомое мне имя. Одни только звуки, из которых оно слагалось, поселили в моей душе священный трепет.
Отпахнув веерное крыло в сторону, удивительная птица присела в глубоком реверансе, а затем последовал длинный перечень званий и титулов: магистр, составитель труда «История Правдалии, достославного дроздиного королевства», наследный принц, эрцгерцог земли южной Правдалии, граф Мифельбургский и прочее, прочее, прочее…
В тот же миг у ног дрозда открылся маленький саквояжик, и из его недр, разворачивая тяжелые складки пурпурной ткани, как живая, сама собой поднялась и облекла птицу величественная мантия магистра, точно так же покинула саквояж и увенчала голову принца голубая квадратная шапочка ученого с короткой, свисающей к клюву, кисточкой. Все произошло столь быстро, что я отказывался верить собственным глазам.
— Но как же тогда понимать ваше выдающееся искусство вокала?! — воскликнул я, пораженный титулами дрозда и его сказочным облачением.
— Ах, коллега! В прежние времена занятия вокалом были непременным условием светского воспитания, — печально ответил дрозд, и этот его искренний ответ более всего убедил меня в том, что мне пора преклонить колено перед Его Высочеством.
— Мои родители остановили свой выбор на Римской маэстории, где мне посчастливилось обучаться у знаменитого тенора господина Мезарио, — продолжал дрозд с задумчивым видом. — Но так уж случилось: домой вернуться мне не довелось. О, моя милая Правдалия! Моя несчастная страна! Увижу ль я тебя свободной от глупости?
Последние слова Его Высочество произнес так, как произносят заклинания, и я, ничего еще до конца не понимая из того, что услышал, вдруг ясно ощутил, что за всем этим кроется великая трагедия дроздиного государства.
— Вы угадали, — словно читая мои мысли, сказал высокородный дрозд. Расправив мантию, он по-королевски прямо присел на пенек и в его темных глазах блеснули слезы. — Незадолго до моего возвращения из Рима в Италию пришли ужасные вести. Злой волшебник Рыжелис заколдовал народ Правдалии. Могучая страна дроздов стала именоваться Врунглупией, потому что жители славного королевства превратились в глупцов и вралей. С того прискорбного времени почти сто лет я прожил на чужбине, надеясь на чудо.
И оно явилось! И теперь, когда, благодаря случаю, вы спасли меня от верной гибели, я надеюсь завершить свой главный труд и дописать многотомный фолиант, называемый «История Правдалии, достославного дроздиного королевства».
— Ваше Высочество! Позвольте обеспокоить вас вопросом? — обратился я к примолкнувшему дрозду и, получив царственное соизволение, спросил: — Не кажется ли вам, ученому, носящему звание магистра, нелепостью ставить рядом историю и чудо? О каком чуде вы упомянули?
— Нет, не кажется! — тотчас ответил, принимая вызов, который я бросил его учености, облаченный в пурпур магистр. — В истории народов очень даже часто случаются чудеса. Я же имел в виду рождение в королевстве Врунглупии дрозденка Пико.
— Не понимаю, как рождение какого-то Пико может изменить историю?
— О! Это особый дрозденок! Он родился умным и не способным врать. Ему предначертано расшифровать криптограмму золотой скрижали и расколдовать дроздиный народ.
Дрозденок Пико, криптограмма, золотая скрижаль, заколдованное королевство и, наконец, сам магистр, произнесший эти таинственные слова, прочно овладели моими мыслями. Кроме того, мне не давал покоя продавец птиц, его магазин, который он исхитрился открыть в прачечной. Кто же он, этот лысый господин? И как магистр оказался в России? Кто пожелал сделать из него чучело? Все эти вопросы водопадом обрушились на мой смятенный ум.
— Продавец птиц один из многочисленных слуг злого волшебника, — услышал я спокойный голос магистра и вздрогнул. Этот высокородный дрозд ко всему прочему владел телепатией! — Лысый господин гонялся за мной по всем странам, куда заносила меня судьба, и настиг в России, когда я совершил оплошность. Я нашел пристанище у заведующей прачечной. У нее было доброе лицо, но злое сердце. Так я раскрыл свое местопребывание.
— Но почему он, этот мнимый продавец, отдал вас мне с таким необычайным радушием? — резонно спросил я у магистра, все еще не постигая смысл событий, произошедших в колдовском магазине.
— Это просто. Вас спутали с другим человеком.
— С кем же? Я ничего не понимаю.
— С человеком, который изготавливает чучела птиц для музеев.
— Не может быть!
Я взглянул на своего собеседника, и мне показалось, что в его маленьких печальных глазах мелькнуло сомнение в моих умственных способностях.
— Ну что вы? — возразил мне магистр. — Ваши вопросы, уважаемый коллега, обладают достаточной логикой, чтобы признать у человека, их произносящего, ум подлинного ученого.
Черт возьми! Я никак не мог привыкнуть к способностям дрозда читать мысли.
— Нет-нет! Я мысли не читаю. Я их слышу, — поправил магистр и этим своим обескураживающим заявлением поверг меня в оцепенение. Хорошенькое дельце! Птицы слышат мысли людей!
Между тем комнату затопили сумерки, и я, самоуверенно надеясь заполучить рассказ о дрозденке Пико, решил было зажечь свечи, как вдруг внутри клетки затеплился мягкий розовый свет. Я увидел потрясающее зрелище! Магистр распахнул пурпурную мантию и, как настоящий чародей, неведомым образом наливая свет в чашечки китайских фонариков, которые он держал перед собой на вытянутых крылышках, творил то ли фокусы, то ли настоящее волшебство. Откуда-то сверху к его неподвижным ногам слетел легкий, как перышко, крохотный персидский ковер, следом опустилась на пол сверкающая бархатом софа, а над ней с той же неспешностью взметнулась и зависла тонкая кисея белого, как снег, балдахина. Рядом с софой, у изголовья, там, где пенились пухом подушечки, возник удерживаемый смарагдовой стойкой искусной работы кальян — сложный курительный прибор, предмет поклонения восточных шейхов. Затаив дыхание, я следил за таинственными превращениями. На моих глазах свершались чудеса — выросли и оплели дальнюю стенку клетки виноградные лозы, залучились и заиграли огоньками алмазные гроздья, чистым золотом ослепили взгляд трепещущие листья с серебряными прожилками, а на кисее балдахина проступили небесные звезды. Магистр прикрепил фонарики к лозам и повернулся ко мне. Теперь на нем был долгополый атласный халат, расшитый арабской вязью. Квадратную шапочку ученого сменила сиреневая феска — головной убор, похожий на перевернутое вверх дном ведерко, а на лапках, вместо туфелек, появились алые башмачки. Их острые носки загибались, как стебли цветов, а на кончиках висели игрушечные колокольчики. Магистр сделал шаг и они зазвенели очаровательно нежным звуком.
— Милостивый государь, — торжественно произнес магистр, обращаясь ко мне со свойственным ему величием. — Ваше желание будет исполнено. Вы достойны посвящения в тайну заколдованного королевства, ибо ваше сердце открыто для любви и добродетели. (- а теперь - быстро в магаз за гусеницами, семками и улитками! Какая изысканная борзота. Вот что бывает, когда позволяешь сесть себе на голову снобу! - germiones_muzh.) Вам будет оказана величайшая честь первому из людей услышать истории о Пико — Хрустальном Горлышке, маленьком дрозденке, чье имя освятил легендарный подвиг. Волшебный кальян поможет мне обрести прозрачную память, а вам раскрыть глаз воображения. Каждая выкуренная мной трубка вместит одну драгоценную историю о Пико. Так наберитесь же терпения и внимайте.
Звенящими шажками магистр приблизился к софе. Взмах крыла — и из трубки пыхнул сизый дымок. Тотчас подушечки распустились белыми лилиями, и в это уютное ложе, проплыв по воздуху, бережно опустилось тело магистра. В стеклянной колбе кальяна, в лазурной воде, опережая друг друга, побежали оранжевые пузырьки. Мне показалось, что пол моей комнаты, как луг, зацвел душистыми травами — все пространство вокруг меня будто напоили тысячами ароматов (- амбрэ каннабисового Кольца Аннапурны, без сомненья. Там растут все виды марихуаны: и сатива, и индика, и рудералис. - germiones_muzh.), и я увидел, да, я увидел то, о чем рассказывал поющий голос летописца, наследного принца, эрцгерцога земли южной Правдалии, графа Мифельбургского, составителя фолианта «История Правдалии, достославного дроздиного королевства»...

НИКОЛАЙ КОСМИН «ПИКО – ХРУСТАЛЬНОЕ ГОРЛЫШКО»

из "АЛЫП-МАНАШ" (алтайского богатырского сказания). - V серия

х х
х
Однажды Эрке-Коо
Два кожаных мешка взяла,
Из аила по воду пошла.
На берегу немного постояла,
К целебной реке спустилась.
Когда черпать воду стала,
Отплывающего от берега,
Серебряными перьями блестящего,
Гуся увидела.
Поймать его
Не успела.
Мешки бросив,
В аил отца вернулась.
Торопливо дверь отворив,
Промолвила:
— Милый отец мой!
На быстрой реке, среди белой пены,
Гусь серебристый плавает.
До сих пор в наших краях
Такой птицы
Я не видывала.
Чтобы узнать,
Откуда она прилетела, —
Надо ее изловить.
Это услышав, старый Байбарак
Аил оставил,
Быстрее молодого к реке побежал,
В берестяную лодку сел,
За гусем погнался.
Поймав птицу,
В аил вернулся.
Всей семьей гуся разглядывать принялись.
На широком крыле
Письмо Алып-Манаша увидели,
Все стали читать.
Точно дождь,
Слезы у всех закапали.
— Подобный тигру, конь мой
Прежнюю силу свою потерял.
Я, Байбарак богатырь,
Богатырскую мощь утратил.
Если бы конь мой был моложе,
Если бы сам я стариком не был,
Тогда бы я
Дальнего пути не испугался,
Хан Ак-кан злобный
Меня бы не устрашил.
Никогда, видно, мне
Бело-серого коня не погладить.
Алып-Манаша, милого сына,
Никогда не увидеть. —
Старый богатырь так сказал;
Выхода не видя,
Тяжело вздохнул.
— Когда спокойно и мирно
С Алып-Манашем мы жили,
Он тогда
С богатырем Ак-Кобеном дружил,
Как родного брата
Его любил.
(- архетип: богатырь побеждает богатыря, щадит и тот становится побратимом... Здесь он скрыт. - germiones_muzh.)
Нельзя ли нам
Богатыря Ак-Кобена
На помощь позвать? —
Сквозь слезы, слабым голосом
Кюмюжек-Ару сказала.
Старый богатырь слова снохи
Разумными нашел.
За богатырем Ак-Кобеном
Посоветовал гонца послать.
Кюмюжек-Ару красавица
Брата своего
Кан-Чурекея богатыря,
На светло-рыжем коне ездящего,
На стойбище Ак-Кобена
Отправила.
Услышав весть от гонца,
Ак-Кобен богатырь
Быстрее сказанного слова
К Байбараку в аил примчался.
Кюмюжек-Ару
Ак-Кобену, в путь едущему,
Зимой не замерзающую,
Летом не портящуюся
Пищу приготовила —
На семь лет ее хватит.
Эрмен-Чечен, из груди своей
Молока надоив,
Два кусочка вкусного сыру
Состряпала.
Золотой ташаур (- фляга. Обычно кожаная. - germiones_muzh.)
Аракою наполнила.
— Ни капли не проливая,
Ни крошки не теряя,
Все это Алып-Манашу увези.
Если силы у тебя хватит,
Выручить его постарайся.
Вместе с ним домой приезжайте, —
Эрмен-Чечен сказала.
Когда Ак-Кобен в путь тронулся.
Все родные Алып-Манаша
Стоя провожали его.
Игрений конь богатыря
В муху превратился;
Быстрой стрелой летя,
В тумане исчез.
Где он стоял — следы остались,
Куда ускакал — следа нет.
х х
х

из "АЛЫП-МАНАШ" (алтайского богатырского сказания). - IV серия

х х
х

Алып-Манаш, богатырь,
Девять месяцев
Беспробудно спал.
Проснувшись, увидел,
Что лежит он
В глубокой пропасти,
Дерном накрытый.
Ноги и руки его в девяти местах
Железной цепью связаны:
Сил у богатыря не хватило,
Чтобы цепи разорвать,
Из пропасти вырваться.
В горе он запел:
«Если бы родных я послущался,
В этой яме теперь бы не лежал.
Бело-серый конь мой
Всю правду мне предсказал.
Жалею, что его ругал,
Жалею, что его бил.
Отец мой, Байбарак, богатырь,
Мать моя, Эрмен-Чечен,
Супруга моя, Кюмюжек-Ару,
Сестра моя, Эрке-Коо!
В горе меня услышьте,
Руки ко мне протяните!
Хвост свой, серо-белый конь,
В яму ко мне спусти!
Где ты, Алтай мой,
Вечно зеленый?
Где вы, милые птицы?
Почему вы теперь не поете?»
Песня Алып-Манаша
По Алтаю эхом пронеслась.
Услышав песню богатыря,
С раздвоенными копытами звери
Сильно опечалились.
Детенышей своих побросав,
К яме они сбежались,
Песню слушают.
Звери и птицы,
Слезы проливая,
Алып-Манаша жалея,
Вокруг ямы кружатся.
Месяцы пролетали,
Годы проходили.
Птицы и звери не в силах были
Из девяностосаженной ямы
Богатыря выручить.
Однажды высоко над землей
Гуси стаей летели.
Песню богатыря услышав,
Крылья свои раскинув,
На землю они опустились,
Около ямы ходить стали,
Чтобы помощь богатырю оказать.
Одного гуся к нему столкнули.
Алып-Манаш, богатырь,
В руки его взял,
Серебристые перья ему погладил.
Широкие крылья расправив,
На одном из них
Указательным пальцем
Начал писать:
«Милый дружок мой,
Громогласная птица-гусь!
Плавая по воде,
Ты не тонешь,
Выйдя из воды,
Сухим бываешь.
Письмо, на твоем крыле написанное,
Моим родителям унеси.
Слова, мною сказанные,
Моей матери передай.
Сестре моей Эрке-Коо,
Что вместе со мной росла,
От меня поклон унеси.
Подруге моей, из народа взятой,
Кюмюжек-Ару, красавице,
Чьи волосы мягче шелка,
От Алып-Манаша, богатыря,
Пламенный, как солнце,
Привет передай.
Обо мне всем так скажи,
Что в глубокой яме я лежу,
По рукам, по ногам
В девяти местах цепью связан.
Белое лицо мое
От сильных мук потемнело,
Огненные глаза мои
От страданий тусклыми стали.
Милый друг мой,
Громогласная птица-гусь!
Когда ты по воде плывешь –
Легко покачиваешься.
Когда вылезешь из воды –
Ровной походкой ходишь.
До свидания, дружок мой!»
Алып-Манаш, богатырь,
Друга из ямы выпустил.
Быстролетный белый гусь
Вокруг девяностосаженной ямы
Девять раз пролетел,
С Алып-Манашем, богатырем,
Попрощался.
Махая широкими крыльями,
В сторону стойбища Байбарака, богатыря,
Быстрее стрелы пустился.

х х
х