Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

ДЖОН К. ХАТЧЕСОН (1840 - 1897. англичанин)

РАССКАЗ ДЖИМА НЬЮМАНА, ИЛИ ВСТРЕЧА С МОРСКИМ ЗМЕЕМ

— вы бывали на Нигере, сэр?
— Конечно же нет, Джим! Ты же знаешь, что меня никогда не посылали в Африку, да и в другие места, если на то пошло. Почему ты спрашиваешь?
— Точно не скажу, сэр. Может, проклятый туман с моря чем-то напомнил мне Африку — хотя между западным берегом и Портсмутом мало общего, верно, сэр?
— Думаю, действительно мало. Но почему из всех мест на свете ты вспомнил именно о Нигере?
— Это целая история, сэр, — ответил он, многозначительно прищурив левый глаз и передвигая языком во рту табачную жвачку. — Да уж, целая история!
Джим Ньюман, старый моряк Королевского флота, давно вышел в отставку и для приработка к пенсии сдавал летом лодки в аренду отдыхающим горожанам. Сейчас он прислонился к рассохшейся угольной барже, служившей ему конторой. Баржа лежала далеко от воды, в безопасном сухом месте на берегу — на полпути между Саутси-Кастлом и гаванью Портсмута. Джим, не отрывая глаз, глядел на пролив Солент и лежащий вдали остров Уайт. Мы с ним были добрыми друзьями, и ничто не доставляло мне большей радости, чем те часы, когда мне удавалось уговорить его (надо сказать, в особых уговорах он не нуждался) открыть закрома воспоминаний и рассказать мне историю-другую о старине, когда он плавал по морям в деревянных крепостях Англии и последним словом техники были парусные фрегаты, а не винтовые броненосцы на паровом ходу. Мы перебрасывались замечаниями о войне и погоде, когда он вдруг задал мне вопрос о великой африканской реке, подарившей бедным Самбо, так сказать, «место обитания и имя». (- автор путает: "самбо" называли метисов негро-индейского происхождения. И рождались самбо не на Нигере, а в Америке. Термин этот латиноамериканский - а кавтор британец. - germiones_muzh.)
Бурные апрельские ливни успели смыть все следы бешеных мартовских ветров, и жара внезапно стала почти тропической. В воздухе не ощущалось ни дуновения, море лениво спало, иногда чуть подрагивая — но ни единый камешек не шевелился на берегу и волна растрачивала себя где-то вдалеке. С моря наползала тяжелая и плотная белая мгла. Она поглотила сперва остров, затем рейд Спитхеда и постепенно окутывала все вокруг своими мохнатыми и влажными, но теплыми складками. По словам Джима, туман с моря предвещал жару, и мы могли ждать обычного теплого лета, не то что в последние годы.
— Да, сэр, — повторил он, — многое я могу порассказать о смертоносном Нигере, и о Габоне, и обо всем том страшном береге от Лагоса до Конго, если мне захочется, уж поверьте! Этот морской туман напомнил мне Африку, мастер Чарльз. Я хорошо знаю проклятую белую тьму, что опускается, как занавес! «Саван белого человека» — так называли ее негры, и для многих она стала саваном: климат-то там убийственный, черт побери!
— Лучше сразу расскажи о Нигере, Джим, — попросил я, стремясь наставить его на путь истинный. Когда Джим начинал заниматься нравоучениями или впадал в сентиментальное настроение, дело обычно заканчивалось тем, что он бросался на все и вся. А когда Джим сердился, было уже не до историй.
— Слушаюсь, ваша честь! — сказал старик, тотчас принимая привычный безмятежный вид. Он снова подвигал языком табак и удобней оперся о баржу, на шканцах которой я устроился, свесив ноги. — Есть, ваша честь! Вы ждете историю? Что же, лучше мне сняться с якоря и отправиться в путь, пока еще виден штурвал!
— Полный вперед, Джим! — с нетерпением проговорил я. — Ты медлишь, как трехпалубный пароход!
Услышав мои понукания, Джим прочистил горло, то есть, как было у него заведено, глухо и хрипло покашлял — и без дальнейших проволочек приступил к рассказу.
— Я уж лет двадцать как вышел в отставку, точнее будет сказать, лет тридцать. Все последние годы мы только и ходили в Западную Африку. Четыре года это продолжалось, и я хорошенько те четыре года запомнил. А запомнил потому, что прежде, чем я покинул этот треклятый смертельный берег с раскаленными песками и зловонными отравленными лагунами, покрытыми густой зеленой слизью, я увидел там такое, что до смерти не забуду. Довольно мне было и этого, чтобы навсегда запомнить Африку!
— Вот это по-нашему, Джим! Рассказывай! — Я уселся поудобнее и приготовился слушать. — Что же такое ты видел?
— Эй, помедленней! Не гоните, ваша честь. Скоро узнаете. Я служил тогда на старушке «Амфитрите» — давненько как бедняжку сломали на дрова и сожгли! Стояли мы в заливе Бенин рядом с кораблем работорговцев, который захватили за день до того близ Уиды. Это была бразильская шхуна с пятью сотнями несчастных созданий на борту. Набили их так плотно, что между ними и ногу негде было просунуть. Рабы провели на борту всего сутки, но утрамбовали их, как сельдей в бочке, солнце припекало и вонь стояла невыносимая. Мы мечтали побыстрее отправить шхуну в Сьерра-Леоне и избавиться от ужасного запаха, а был он куда хуже, чем зловоние болот на берегу! Шхуну ту мы остановили, когда снесли ей точным выстрелом фок-мачту, и отвели в залив. Меня поставили на утреннюю вахту. Я ждал смены, сменщик как раз вышел на палубу — и тут меня окликает, кто бы вы думали? Мой приятель, Гил Саул, стоявший в дозоре на носу. Это с ним вместе мы начали лодочное дело тут, на берегу, но он давно уж сыграл в ящик, как и старушка «Амфитрита».
Подходит он, а лицо у него белое, точно ваша рубашка. Весь дрожит, как будто малярию подхватил.
— Господи, Саул, — говорю я, — что с тобой, приятель? В больные, никак, записался?
— Тише, Джим, — говорит он, а сам дрожит от ужаса. — Не говори так. Я видел привидение и знаю, что до заката помру!
Я так и покатился со смеху.
— Господи помилуй, Джим! — говорю я. — Прибереги это для морских пехотинцев, мой мальчик! (- на каждом военном корабле служило подразделение морской пехоты. Но настоящими моряками лни небыли. - germiones_muzh.) Меня ты не проведешь! Ни один уважающий себя призрак не покинет добрую старую Англию ради этого грязного и жаркого западного берега, куда ни один христианин по собственной воле не ступит, не то что привидение!
— Вот только, Джим, — говорит он, а сам берет меня за рукав, так как я собрался уже спуститься вниз, — я видел не английское привидение, а самую дикую заграничную репетилию, какую только можно представить. Это была длинная, черная, огромная змеюка, похожая на крокодила, но вдвое больше старого корвета. Голова как у птицы, глаза громадные и горящие, как наши бортовые фонари. Жуткая тварь, Джим! Глаза у нее светились, что твои молнии. Она проплыла мимо корабля и фыркала, как лошадь. Небеса подают мне знак, и до утра я помру, так и знай!
Бедняга трясся от страха, хоть и был одним из самых храбрых людей на корабле. Я решил, что он напился, а теперь у него делириум трембис или, может, африканская лихорадка. Эту напасть не забудешь! Попытался я его урезонить, как мог.
— Неплохо, Саул! — говорю я. — Но никому другому не рассказывай, что видел великого морского змия, иначе не миновать тебе карцера.
Гил так на меня рассердился — я-то вроде как ему не поверил — что даже дрожать позабыл.
— Это был морской змий, говорю тебе, или его родной брат. Я его своими глазами видел и вовсе не спал, даже носом не клевал!
— Морской змий! — говорю я и сам смеюсь, а Гил знай свирепеет. — Да кто в такое поверит? Одни янки о змие рассказывают!
— А почему бы в воде не жить большому змию, Джим Ньюман? На земле ведь живут большие змеи, например боа конректор (- констриктор. В Америке. Но он и до 6 метров недорастает. - germiones_muzh.), как пишут в книгах по истории! Есть же такие люди — все им покажи да подай. А кто дома поверит, Джим, что в Африке есть обезьяны, которые ходят на двух ногах и ростом будут повыше человека? Не ты ли мне рассказывал, что видал в Австралии кроликов, и что эти кролики вытягиваются футов на десять, когда встают на задние лапы, а одним прыжком покрывают сотню футов?
— Рассказывал, Гил Саул, — говорю я, потому как он меня немного вывел из себя, и то, как он все это сказал, тоже. — И говорил чистую правду. Видывал я в Порт-Филлипе кенгуру. Они совсем как кролики со стоячими ушами, и такие же большие, как я сказал. И еще я видел, как они прыгали вдвое дальше любой лошади!
— Так почему же, — тут он сразу ловит меня на слове и начинает аргументовать, — в море не может водиться морской змий?
Это меня немного сбило с толку. Я не нашелся, что ответить. Пришлось выйти из затруднения, ответив вопросом.
— А почему ты говоришь, Гил, что видел привидение, а сам видел морского змия?
Тут он и сам замялся.
— А потому, Джим, — говорит он, помолчав, — что он показался мне таким жутким, когда вылез из белого тумана. Глаза так и светятся красным, клюв страшный! Я и подумал, что это призрак, если не морской змий. Но если увидел того или этого, жди беды, вот что я твердо знаю! Не сносить мне головы, Джим!
Я никак не мог его разубедить, хоть мне-то это все казалось сущей ерундой. Я спустился вниз, залез в свою койку и спокойно заснул. О змие я даже не вспомнил. Но, черт побери, было лишь раннее утро. День еще не прошел, как пришлось мне вспомнить наш разговор, и было это так ужасно… о, так ужасно!
Старый моряк снял брезентовую шапку и вытер лоб платком, словно воспоминания о прошлом до сих пор не отпускали его. Вид у него при этом был такой серьезный, что я не решился рассмеяться — а ведь я привык поднимать на смех любую историю наподобие россказней о пресловутом морском змее, этих трансатлантических мифов, постоянно навещающих в мертвый сезон страницы американских газет.
— А сам ты видел змея? — спросил я. — И что случилось с пророчеством Саула?
— Сейчас услышите, — мрачно ответствовал он. — Я не байку рассказываю, как вы это называете, мастер Чарльз. Я говорю правду.
— Продолжай, Джим, — подбодрил я его. — Я слушаю. Я весь внимание.
— Когда отбили восемь склянок, в залив вошел еще один военный корабль и пригнал пустое рабовладельческое судно, которое удалось захватить до погрузки. Мы разместили на нем часть бедолаг с бразильской шхуны и с удобством отправили всех в Сьерра-Леоне. Этого-то мы и ждали, как я уже говорил. Теперь мы могли спокойно выйти в рейд. Мы подняли якорь и направились вдоль берега к югу: с пришедшего корабля сообщили, что где-то там ошивается другой рабовладелец.
Весь день дул порывистый ветер, и это было странно, потому что ветер там обычно к полудню стихает. К вечеру мы отошли миль на восемьдесят от залива, и вдруг наступил полный штиль. Ветер как будто неожиданно оборвался. До того день был ясный, но как только начался штиль, вокруг судна поднялся густой белый туман — совсем как этот туман с моря, который закрыл сейчас остров и Спитхед. Теперь вы понимаете, почему он напомнил мне Нигер и западный берег, мастер Чарльз?
— Да, — ответил я. — Я понимаю, о чем ты, Джим.
— Берега Африки всегда окутаны по утрам этими густыми туманами. В таком густом тумане Гил и увидел свое привидение. После заката туман поднимается снова, но никогда не бывало, чтобы туман наползал днем, при ярком солнце. Чудная была погода, доложу вам! Мало-помалу туман чуть рассеялся. На спокойной и маслянистой поверхности моря танцевали белесые клочья, как солнечные пятна на лужайке. Иногда эти клочья опускались прямо на корабль, и тогда другой край палубы было не разглядеть. Туман принес с собой отвратительный запах: зловоние лагун у берега, приправленное вонью рабовладельческой шхуны, только в тысячу раз сильнее. Откуда тот запах взялся, не могу сказать, но мы едва его выносили. Я совершенно ничего не понимал.
Пока глядел на море и ломал себе голову, откуда взялся туман вместе с зловонием, на палубу поднялся Гил Саул. Выглядел он еще хуже, чем утром. Раньше его кожа была белой, как мел, а теперь стала серой, пепельной, как у трупа. Я был так встревожен, что тут же воскликнул:
— Иди вниз, Саул! Иди и покажись доктору!
— Нет, — говорит он, — никакой доктор мне не поможет, Джим. На меня снова нашло. Точно тебе говорю, скоро я опять увижу это привидение или змия.
Честно сказать, я почувствовал себя как-то странно: его лицо, слова, зловонный туман… Я не то что бы испугался, но одно могу сказать: в ту минуту я предпочел бы оказаться в Портсмуте, да в ясный день, а не торчать у этого берега.
— Ты что-то тогда увидел, Джим? — прервал я старого моряка.
— Я пока что ничего не видел, мастер Чарльз. Но я что- то почувствовал… Не знаю даже, как объяснить. Какое-то неприятное чувство, точно кто-то бродит по моей могиле, как говорится, потустороннее какое-то…
Капитан и первый помощник были на квартердеке. Помощник прижимал к глазу подзорную трубу и пытался что- то разглядеть среди клочьев тумана. Я находился так близко от них, что мог расслышать их разговор.
Помощник, вижу, чуть повернулся к капитану и бросил через плечо:
— Капитан Мантер, четко рассмотреть не удается, но все это крайне любопытно…
После он поворачивается ко мне и говорит:
— Ньюман, поскорее ступай к моему стюарду, и пусть даст тебе мою ночную подзорную трубу.
Я побежал вниз, принес трубу и подал ему, а он отдал мне первую и стал смотреть.
— Клянусь Богом, капитан Мантер, — говорит он, — это величайшее морское чудовище, какое я когда-либо видел!
— Ха! — говорит капитан, берет у него трубу и смотрит в нее сам. — Это всего лишь водяной смерч. Иногда они принимают самые странные формы.
Но потом я услышал, как он тихо сказал что-то помощнику. Затем уже громче:
— Лучше быть наготове.
И он немедленно отдал приказ, боцман засвистел и мы все помчались на свои места. Странно, правда? Так подумали все и каждый на «Амфитрите».
Снова поднялся небольшой ветер. Я был на наветренном борту, ветер дул с берега, и вдруг Гил Саул — а он командовал моим расчетом в той батарее — схватил меня за руку и сильно сжал.
— Приближается! Приближается! — проговорил он прямо мне в ухо.
Тот же ужасный гнилой запах накатил на корабль, послышался шум, точно стадо диких лошадей одновременно пило воду.
В эту минуту туман чуть рассеялся. Стало видно на несколько миль в наветренную сторону. Капитан, первый помощник и все матросы смотрели туда, словно чего-то ожидая.
Господи! Я еле удержался на ногах, говорю вам! Никогда в жизни не видел ничего подобного, и надеюсь, никогда не увижу! Это был змий, громадная репетилия — только он был огромней, чем можно себе представить. Он высовывал из воды колоссальную птичью голову, шея его была выше нашей грот-мачты, и мчался с невероятной быстротой почти тем же курсом, что и мы, поднимая волны, как колесный линейный корабль. Длина его, насколько я мог видеть, составляла не меньше половины мили, не говоря уже о той части тела, что оставалась под водой. Он был толще любого кашалота, это уж точно, потому как возвышался над водой на добрых пять футов.
Я видел, что капитан и его помощник были как громом поражены. Но капитан Мантер был самым храбрым офицером, какого я знал, так что он быстро взял себя в руки, а тем временем туман вновь сгустился и отрезал нас со всех сторон — и в ярде от борта ничего не разглядеть.
— Не пугайтесь, ребята, — прокричал капитан бодрым и громким голосом, чтобы все матросы услышали. — Это всего-навсего водяной смерч. В тумане он кажется больше, чем на самом деле. Когда смерч подойдет ближе, мы угостим его залпом с правого борта и он рассеется.
— Да! Да! — радостно закричали все. Тем временем зловоние становилось все ужасней. Фырканье и плеск, которые мы слышали раньше, стихли было, когда капитан заговорил, а теперь сделались совсем оглушительными.
С той секунды, как мы увидели репетилию, бедняга Гил все держался за меня, но не выпускал из правой руки запальный шнур орудия.
— Огонь! — прокричал капитан.
Все пушки правого борта выпалили одновременно, ровно над водой и параллельно палубе, так как капитан Мантер еще раньше приказал нам опустить стволы. Старушка «Амфитрита» содрогнулась до самого киля.
Клянусь, сэр, это так же верно, как то, что я стою сейчас здесь и разговариваю с вами: едва только пушки дохнули огнем и дымом и выбросили ядра, раздался ужасный рев, послышался всплеск воды и волны набежали на нас, как прибой на берег. Люди растерялись и застыли, глядя вокруг, ведь ни один смертный такого не видывал. Гил вцепился в меня еще сильнее, бросил запальный шнур и завопил:
— Там! Там!
О, это было страшно, мастер Чарльз! Длинное тяжелое тело будто поднялось в воздух, пронеслось над кораблем и упало в море далеко с подветренного борта. Когда оно пролетало над нами, мы с Гилом подняли головы и увидали страшные огненные глаза самой громадной змеи, какая с начала времен ползала по земле — вот только эта летела по воздуху. Из ее уродливой головы торчал длинный клюв, как у птицы, а вокруг шеи была желтовато-зеленая бахрома или капюшон, похожий на мешок под горлом у рассерженной ящерицы. Больше я ничего не разглядел: тварь пронеслась над нами и в мгновение ока была уже в миле или больше по подветренному борту. Затем сгустился туман и скрыл ее из виду. Кроме того, я был занят Гилом — он упал в обморок и лежал без движения, как мертвый.
Чем бы ни была эта тварь, она снесла нашу грот-стеньгу вместе с реями и парусами, будто пушечный залп, и нигде в море их не было видно, как мы ни приглядывались.
— Чуть не задел посерьезней! — сказал капитан, придя в себя. Он обращался к помощнику, но все услышали — так тихо было на борту. — Как говорится, на волосок, мистер Фримантль. Мне доводилось видеть, как смерч причинял гораздо больший ущерб, и мы должны быть благодарны.
И затем все занялись ремонтом и приведением судна в порядок. После нас здорово потрепало, пока мы не дошли до Сьерра-Леоне для починки.
Гил долго оставался без сознания, потом у него началась сильная лихорадка и он едва выжил. Он никогда не забывал то, что видел, и я не забывал, и все остальные матросы тоже, хотя мы никогда об этом не говорили. Мы знали, что видели нечто потустороннее, и даже капитан и мистер Фримантль хорошо это знали, пусть и списали весь ущерб на смерч, чтобы не тревожить людей. Мы видели великого морского змия, все мы видели, до последнего матроса на борту! И было это предостережение, как и сказал бедолага Гил Саул. Странно сказать, но никто из тех, кто был на борту «Амфитриты», когда мы столкнулись со змием, кроме него и меня, больше не ступил на землю доброй старой Англии! Кости всех остальных остались белеть под солнцем на раскаленных песках Африки. Там, в этом смертоносном климате, полегло на десять тысяч больше наших соотечественников, чем спасли мы рабов из цепей!
— Но, Джим, — сказал я, когда старый моряк замолчал, — ты уверен, что это действительно был морской змей? Может быть, вы и вправду увидели в тумане смерч или какой- нибудь обломок корабля?
Услышав такое предположение, Джим Ньюман мгновенно нахмурился и заворчал.
— Ну да, конечно, — саркастически произнес он. — Водяные смерчи и обломки вечно носятся с быстротой двадцати миль в час, когда никакого ветра нет и стоит мертвый штиль… Водяные смерчи и обломки воняют, что твои хорьки, в сотнях миль от берега. Водяные смерчи и обломки ревут, как миллион диких быков, фыркают и плещутся в воде и шумят, как тысяча скорых поездов в туннеле, правда же?
Сарказм Джима заставил меня замолчать. Я смиренно попросил у старого моряка прощения за то, что осмелился поставить под сомнение его рассказ.
— Кроме того, мастер Чарльз, — настаивал он, успокоившись и вновь обретя обычное хладнокровие, — кроме того, припомните, что почти в тех же местах и примерно в то же время — в начале августа 1848 года — морского змия, над которым столько подшучивают люди, никогда его не видевшие — заметили с борта корвета «Дедал». Змия видели капитан и команда, событие было занесено в судовой журнал и о нем был представлен рапорт Адмиралтейству. Думаю, вы не станете сомневаться в заявлении, сделанном капитаном флота, джентльменом и человеком чести, и подтвержденном свидетельствами вахтенного лейтенанта, штурмана, гардемарина, старшего матроса, боцманмата и рулевого — остальные в то время были внизу?
— Нет, Джим, — ответил я, — это говорит само за себя.
— Мы были примерно на 5°30′ северной широты и 3° восточной долготы, — продолжал старый моряк, — и видели змия 1 августа 1848 года, а они на 24° 44’ южной широты и 9°22′ восточной долготы, когда повстречались с ним 6 августа. Видать, дивная репетилия — ибо это была репетилия — наддала ходу после встречи с нами!
— Возможно, ей прибавил скорости ваш бортовой залп? — предположил я.
— Может быть, — сказал Джим. — От нас змий направился прямо в том направлении, на юго-восток. Осмелюсь сказать, что он, если бы захотел, сделал бы сто узлов в час с такой же легкостью, как мы десять при полном ветре.
— Так значит, ты в самом деле видел великого морского змея? — спросил я, когда старый моряк вновь задвигал челюстями, пережевывая табак, что означало конец рассказа.
— Ни малейшего сомнения, сэр. Длины в нем было, как отсюда до внешнего бакена, а шириной он был с один из тех круглых фортов.
— Отличная байка, Джим, — сказал я. — Но не хочешь ли ты сказать, что видел его собственными глазами, как и вся остальная команда?
— Говорю вам, видел, мастер Чарльз, так же ясно, как вижу вас. И разрази меня гром, если этот змий не перепрыгнул через «Амфитриту», пока мы с Саулом смотрели, и не снес нашу грот-стеньгу со всем такелажем и парусами!
— Полагаю, это было удивительно, Джим, — сказал я.
— О да, сэр, — отозвался он, — но вам бы это показалось еще более удивительным, если бы видели того змия, как видел я!
Вскоре после этого я решил проверить, не перепутал ли что-либо Джим, рассказывая о рапорте капитана «Дедала» Адмиралтейству, и взял на себя труд перерыть целую гору местных газет. Как ни странно, в одном из номеров «Хэмпшир телеграф» за 1848 год я нашел нижеследующую копию письма, направленного капитаном Ма-Кайе 11 октября 1848 года начальнику порта Девонпорт:
Корабль Ее Величества «Дедал».
Хэмоуз, 11 октября.
Сэр, — в ответ на Ваше письмо от сегодняшнего числа, запрашивающее объяснений касательно истинности сообщения, опубликованного в газете Глоб, относительно морского змея необычайных размеров, замеченного во время перехода из Ист-Индии с борта корабля Ее Величества Дедал, находившегося под моим командованием, имею честь сообщить Вам и членам адмиралтейского совета следующее:
В пять часов пополудни 6 августа сего года, когда корабль находился на 24°44′ южной широты и 9°22′ восточной долготы, причем погода стояла сумрачная и облачная, ветер задувал с Н.-В., на З.-В. отмечалось умеренное волнение и корабль шел левым галсом на Н.В.т. Н., мистер Сарторис, гардемарин, заметил нечто необычное, быстро приближающееся к кораблю с траверса. Об этом обстоятельстве он немедленно известил вахтенного офицера, лейтенанта Эдгара Драммонда, вместе с которым и мистером У. Барретом, штурманом, я в этот момент прогуливался по квартердеку. Команда в то время находилась за ужином.
Обратив внимание на объект, мы нашли, что это была гигантская змея, чья голова и плечи постоянно оставались в четырех футах над поверхностью моря; приблизительное сравнение размеров животного с тем, как выглядел бы в воде наш грот-марса-рей, показало, что длина его составляла не менее шестидесяти футов à fleur d'eau
(- на поверхности воды. - germiones_muzh.) и что никакая видимая часть тела, насколько мы могли судить, не способствовала его передвижению в воде, будь то с помощью вертикальных или горизонтальных сокращений. Существо быстро проплыло мимо нас, но так близко к юту с подветренного борта, что, будь то знакомый мне человек, я без труда невооруженным глазом распознал бы черты его лица. Во время приближения к кораблю и после того, как оно пересекло наш кильватер, существо ни разу не отклонилось от своего курса на З.-В., продолжая плыть со скоростью от двенадцати до пятнадцати миль в час, судя по всему, с какой-то определенной целью.
Диаметр змеи составлял от пятнадцати до шестнадцати дюймов непосредственно за головой; голова эта вне сомнения была змеиной и ни разу на протяжении тех двадцати минут, что существо находилось в поле зрения наших биноклей, не опускалась под воду. Цвет ее был темно-коричневым, на горле — желтовато-белым. Плавников не имелось, но на спине колыхалось нечто похожее на конскую гриву или, скорее, пучки водорослей. Животное, помимо меня и указанных выше офицеров, видели старший матрос, боцманмат и рулевой.
Я велел выполнить рисунок змея на основе наброска, сделанного сразу после встречи с ним, и надеюсь, что он будет готов для отправки господам членам адмиралтейского совета с завтрашней почтой.
Остаюсь и проч.,
Питер Ма-Кайе, капитан.

(- это письмо подлинное. Но опубликовано в "Таймсе", а не в "Глоб". - germiones_muzh.)

Адмиралу сэру У. Г. Кейджу, G.C.H. (- кавалеру Большого Креста ордена Ганновера. - germiones_muzh.), Девонпорт.
Ознакомившись с этим рапортом, который в свое время в полной мере подтвердили другие свидетели, я не имею причин сомневаться в рассказе Джима Ньюмана о встрече с ВЕЛИКИМ МОРСКИМ ЗМЕЕМ!


1886

еще одна трагическая гибель

- погибла моя папаха. От руки либерала, конечно. Оставил ее у кума Майкла - а тот постирал (папаху!) в стиралке. Злодей раскаялся, да поздно...
Придется, по обычаю, похоронить счестью. (Папаху, не Майкла - пусть живёт, негодяй)

РЭЙ БРЭДБЕРИ

СТОЛКНОВЕНИЕ В ПОНЕДЕЛЬНИК

человек ввалился в распахнутую настежь дверь таверны Гебера Финна, шатаясь, словно растерзанный молнией. Лицо, пиджак, разорванные брюки — на всем алели невысохшие пятна крови. Громкий стон приковал внимание завсегдатаев стойки. Некоторое время было слышно только, как постреливает нежная пена в узорчатых кружках. Бледные и розовые, покрытые жилками и кроваво-красные, как петушиный гребень, лица уставились на вошедшего.
Глаза вошедшего остекленели от ужаса, губы дрожали. Люди сжали пивные кружки. «Ну! — безмолвно кричали они. — Говори же, что случилось?» Незнакомец боднул головой воздух.
— Столкнулись, — прохрипел он. — Столкнулись на дороге.
И упал как подкошенный.
— Столкнулись! — С десяток мужчин бросились к нему.
Гебер Финн перемахнул через стойку.
— Вы слышали? Столкновение! Келли, беги на дорогу! Там должны быть жертвы, без них не обходится. Джо, жми за доктором!
— Минутку! — из темного угла, прибежища философов, поднялся черноволосый человек.
— Док! — обрадовался Гебер Финн. — Это вы?!.
Ночь проглотила врача и людей. «Столкнулись», — у человека, лежавшего на полу, судорожно дернулись уголки рта.
— Осторожно, ребята! — Двое посетителей вместе с Гебером Финном положили жертву на стойку.
Он был прекрасен, как смерть, возлежа на темном полированном дереве, и зеркало у стойки отразило истерзанное тело, удвоив несчастье.
Там, за дверью, было царство тумана. Туман окутал луну и звезды; и казалось, вся Ирландия погрузилась в мрачную пучину, из которой торчали невидимые подводные скалы. Ослепленные тьмой, люди в нерешительности задержались на ступеньках, а потом с проклятиями исчезли во мраке. В ярком проеме двери остался один человек. Его лицо не было ни слишком бледным, ни слишком красным, он не был ни угрюмым, ни беззаботным, чтобы считаться ирландцем, и поэтому ему оставалось быть только янки. Так оно и было.
А будучи американцем, он, конечно, боялся оказаться замешанным в то, что казалось ему местной традицией. С тех пор как попал в Ирландию, он не мог отделаться от впечатления, что живет в центре сцены Театра аббатства. Он не знал, что делать, — ему оставалось только удивленно глядеть вслед ушедшим людям.
— Но, — неуверенно заговорил он, — я не слышал на дороге ни одной машины.
— То-то и оно! — отозвался почти с гордостью какой-то старик: подагра помешала ему следовать за всеми. Он раскачивался, сидя на нижних ступеньках и вглядываясь в белые слои тумана, поглотившего его друзей. — Посмотрите на перекрестках, ребята! На перекрестках, вот где это случается!
— Перекрестки-и-и!.. — Топот ног слышался отовсюду.
— Да и столкновения я тоже не слышал, — продолжал американец.
Старик презрительно фыркнул:
— Конечно, куда нам до вашего трамтарарама! Но авария-то, вот она, пойди и посмотри. Да не беги ты! Эта ночь — ведьмин шабаш. Побежишь — обязательно напорешься на Келли. Этому дай только побегать… Или столкнешься с О'Хулиганом. Он так упился, что нипочем не найдет дороги. Может, у тебя найдется фонарик? Толку от него никакого, но все равно возьми. Да ступай же, слышишь?
Американец ощупью добрался до своей машины, нашел фонарь и, утопая в ночи, побрел на гул голосов, клубком свивающийся где-то впереди.
Оттуда, из преисподней, за сотню ярдов послышались приглушенные проклятия:
— Полегче там! Вот дьявольщина! Да держи же его, не раскачивай!
Толпа людей вынырнула внезапно из мглы и оттеснила американца. Над головами качался темный силуэт. Американец мельком увидел окровавленное лицо, потом кто-то ударил его по руке, и фонарик качнулся вниз.
Послушно подчиняясь смутному свету таверны, призрачному и бледному, как виски, процессия двигалась к этой привычной и уютной гавани в океане мрака.
Сзади послышался тревожный треск кузнечиков, и появились расплывчатые фигуры.
— Кто там? — вскрикнул американец.
— Это мы — с велосипедами, — сказал кто-то. — Мы нашли место столкновения.
Фонарь осветил их лица и сразу погас, но американец уже успел разглядеть двух деревенских парней, которые играючи, без усилий тащили под мышками старинные черные велосипеды без передних и задних фар.
— Это… — начал американец.
Но парни уже прошли мимо, и туман захлопнул окошко в мир происшествия. Американец остался один на безлюдной дороге, сжимая в руках мертвый фонарь.
Когда он открыл дверь в таверну, оба тела лежали на стойке, с руками, вытянутыми по швам.
— Мы положили их на стойку, — пояснил старик, повернувшись к вошедшему американцу.
Люди толпились здесь же, оставив кружки на столах. Врач с трудом пробился к своим пациентам, жертвам безумной гонки ночью по грязным дорогам.
— Первый-то — Пэт Нолан, — зашептал старик. — А другой — мистер Пиви из Мейнута. Торгует кондитерскими изделиями и сигаретами. — И уже громче: — Они что, померли, док?
— Можно подождать хоть минуту! — Врач напоминал скульптора, который пытается отделать две мраморные статуи сразу. — Ну-ка, положите одного на пол!
— Внизу холодно, как в могиле, — заметил Гебер Финн. — Наверху хоть тепло от наших разговоров.
— Однако, — тихо сказал смущенный американец, — я в жизни не слышал о подобных авариях. Вы совершенно уверены, что там не было ни одной машины? Только эти двое на велосипедах?
— Только! — загрохотал старик. — Если кто жмет, так что пот прошибает, то, считай, накручивает миль тридцать пять в час, а если под гору, то и все пятьдесят — пятьдесят пять миль. То-то у них, голубчиков, и посшибало начисто все фары.
— Разве это не запрещено?
— К черту правительство с его постановлениями! Вот они гонят из города домой без огней, как будто дьявол сидит на запятках, и — трах! — оба по одной стороне дороги на перекрестке. Всегда держись противоположной стороны, так безопасней, вот что они говорят. Но посмотри-ка теперь на этих парней: местечка целого нет, и все из-за этих болтунов в правительстве. Один, скажем, помнит про это правило, а другой забыл. Уж лучше бы эти чиновники помалкивали. Вот эти двое умирают…
— Умирают?.. — Ужас сковал американца.
— Что же помешает, кроме тумана, двум здоровенным парням, которые как оглашенные несутся по дороге из Килкока в Мейнут, разбить свои котелки в лепешку? Двое сшибаются, как крикетные шары — только воротца летят! Представляешь, два таких лба налетают друг на друга, будто всю жизнь не виделись. Велосипеды вон сцепились, как коты на крыше. А потом — бряк на землю и ждут смерти.
— Нет, правда, неужели они?..
— В прошлом году в нашем свободном государстве ночи не проходило, чтобы кто-нибудь после такого вот столкновения не отдал богу душу.
— Вы хотите сказать, что больше трехсот велосипедистов в Ирландии…
— Милосердный бог тому свидетель.
— Я никогда не езжу ночью. — Гебер Финн взглянул на стойку. — Я хожу пешком.
— Тогда он собьет тебя. — Старик был неумолим. — На колесах или пешком, всегда найдется идиот, который торопит свою смерть. У него скорее кишки лопнут, чем он окликнет человека. Какие люди были изувечены или остались калеками! А у других голова потом болела всю жизнь.
Старик дрожал и щурил глаза.
— Иной раз думаешь, что людям нельзя давать в руки такой сложный механизм, правда?
— Три сотни каждый год! — Американец не мог прийти в себя. — Мы так и будем стоять здесь? — Он беспомощно показал рукой на стойку. — Здесь есть больница?
— Когда луна не светит, — гнул свое Гебер Финн, — лучше идти полем, подальше от дьявольских дорог. Я вот дожил до пятого десятка.
— Ну-у… — Люди зашевелились.
Врач увидел, что он слишком долго хранил молчание и начал терять аудиторию. Теперь он завладел всеобщим вниманием, выпрямившись у стойки и издав протяжное «та-а-ак…».
Ропот быстро смолк.
— У этого, — показал врач, — синяки, рваные раны и безумная головная боль на две недели. А вот другой… — он сосредоточенно вглядывался в восковое, смертельно бледное лицо. — Сотрясение мозга.
— Сотрясение! — Громкий вздох вырвался из грудей.
— Он выживет, если быстро доставить в клинику Мейнута. Кто отвезет его на машине?
Все, как один, обернулись к американцу. Ему показалось, будто одним мягким толчком его перебросило с дальнего края этого мистического происшествия в самую середину. Он вздрогнул, вспомнив площадку перед заведением Гебера Финна — там сейчас стоял только один автомобиль. Он торопливо кивнул.
— Ну, вот и прекрасно. Ну-ка, тащите этого парня в машину нашего хорошего друга!
Все бросились поднимать тело — и вдруг замерли: американец что-то проговорил, потом обвел всех рукой и поднес пальцы с остриженными ногтями ко рту. Этого жеста здесь, где напитки водопадами низвергались со стойки, не требовалось:
— Кружку на дорогу!
Теперь и один из потерпевших внезапно пришел в себя, увидел протянутую к губам кружку.
— Хлебни, парень, да расскажи, что с вами стряслось.
Одним телом на стойке стало меньше; другого унесли, и было слышно, как на улице его все сразу впихивают в машину. В комнате остались лишь американец, врач, второй потерпевший и два приятеля, тихо бранившихся между собой.
— Допейте свой стакан, мистер… — сказал доктор.
— Мак-Гир, — машинально ответил американец.
— Господи, да вы ирландец!
«Какой из меня ирландец!» — думал американец по имени Мак-Гир, тоскливо оглядываясь вокруг; его взору представился велосипедист, который дожидался, когда все вернутся и начнут расспрашивать его, пол в пятнах крови, два велосипеда, оставленные возле двери, как реквизит в ярмарочном балагане, темная ночь, поджидавшая его за дверью; он слышал мерный гул и рокот голосов, мягко звучавших в подушке ирландского тумана.
«Нет, — подумал американец по имени Мак-Гир, — может быть, я и ирландец, но не совсем». (- и даже далеко. Но ведь живут зачемто и янки. – germiones_muzh.)
— Доктор, — услышал он свой голос и звон монеты о стойку, — у вас часто бывают аварии автомобилей, столкновения людей в машинах?
— Только не в нашем городе. — Врач презрительно махнул головой на восток. — Если вам нравятся такие развлечения, поезжайте в Дублин.
Они двинулись к двери, и доктор взял американца под руку, как будто хотел сообщить что-то чрезвычайно важное, и горячо шептал на ухо, а американец чувствовал, как пиво переливалось внутри него.
— Послушайте, Мак-Гир, признайтесь, вы ведь мало ездили по Ирландии, не так ли? Так вот слушайте! Поедете в Мейнут — туман и всякая дрянь по дороге, — так уж лучше ехать быстрее. Чтоб грохот стоял! Пусть велосипедисты и коровы прыгают в кювет. Если ехать медленно, они и очухаться не успеют, как очутятся под колесами. И еще: если впереди машина, гасите свет. Пропускайте друг друга без огней, так безопасней. Горящие свечи дьявола совсем слепят, и лучше уж ничего не видеть, чем с открытыми глазами лететь к черту в пекло. Значит, договорились: побыстрей и гасить свет при встрече с машиной.
У двери американец кивнул. Он слышал, как позади скрипнул стул под человеком, попавшим в аварию, — он булькал пивом, размышлял, готовился начать свое повествование: «Так вот, спешу я, значит, домой, все идет как по маслу, спускаюсь под гору — и вдруг…»
На улице, в машине, где другой потерпевший тихо постанывал на заднем сиденье, но уже начинал поднимать изумленно голову, — а где же его кружка, черт побери! — врач дал последний совет:
— И носи, парень, кепку. Она спасет тебя от страшной мигрени, если ты повстречаешься с Келли, или Мораном, или еще каким-нибудь сумасшедшим, у которого от рождения чугунный череп и неистребимое желание снести все на своем пути. У нас в Ирландии, знаешь, свои правила для пешеходов, и главное из них: носи ночью кепку!
Ни слова не говоря, американец пошарил под сиденьем, вытащил только что купленную в Дублине коричневую твидовую кепку и надел ее на голову. За стеклом ночь кипела черными клубами тумана.
Он прислушался к пустынному шоссе, поджидающему его впереди, — бесшумная, беззвучная, тихая мгла звенела напряженной тишиной, и там, где по холмам Ирландии летели сотни длинных странных миль, его стерегло вкрадчивое тревожное безмолвие.
Потом, глубоко вздохнув, он нажал на стартер.

НА ЗАСТАВЕ БОГАТЫРСКОЙ (пересказ былины незнаючей - но неплох)

под городом Киевом, в широкой степи Цицарской стояла богатырская застава. Атаманом на заставе старый Илья Муромец, податаманом Добрыня Никитич, есаулом Алёша Попович. И дружинники у них храбрые: Гришка — боярский сын, Василий Долгополый, да и все хороши. Три года стоят богатыри на заставе, не пропускают к Киеву ни пешего, ни конного. Мимо них и зверь не проскользнёт, и птица не пролетит. Раз пробегал мимо заставы горностайка, да и тот шубу свою оставил. Пролетал сокол, перо выронил. Вот раз в недобрый час разбрелись богатыри-караульщики: Алёша в Киев ускакал (- на блядки, небось. Ходок известный. – germiones_muzh.), Добрыня на охоту уехал, а Илья Муромец заснул в своём белом шатре…
Едет Добрыня с охоты и вдруг видит: в поле, позади заставы, ближе к Киеву, след от копыта конского, да не малый след, а в полпечи. Стал Добрыня след рассматривать: — Это след коня богатырского. Богатырского коня, да не русского: проехал мимо нашей заставы могучий богатырь из казарской земли — по-ихнему копыта подкованы. Прискакал Добрыня на заставу, собрал товарищей: — Что же это мы наделали? Что же у нас за застава, коль проехал мимо чужой богатырь? Как это мы, братцы, не углядели? Надо теперь ехать в погоню за ним, чтобы он чего не натворил на Руси. Стали богатыри судить-рядить, кому ехать за чужим богатырём. Думали послать Ваську Долгополого, а Илья Муромец не велит Ваську слать: — У Васьки полы долгие, по земле ходит Васька заплетается, в бою заплетётся и погибнет зря. (- Васька известен в былинах как пьяница. Должнобыть, это и имеет ввиду Илья. – germiones_muzh.)
Думали послать Гришку боярского. Говорит атаман Илья Муромец: — Неладно, ребятушки, надумали. Гришка рода боярского, боярского рода хвастливого. Начнёт в бою хвастаться и погибнет понапрасну. Ну, хотят послать Алёшу Поповича. И его не пускает Илья Муромец: — Не в обиду будь ему сказано, Алёша роду поповского, поповские глаза завидущие, руки загребущие. Увидит Алеша на чуженине много серебра да золота, позавидует и погибнет зря. А пошлём мы, братцы, лучше Добрыню Никитича. Так и решили — ехать Добрынюшке, побить чуженина, срубить ему голову и привезти на заставу молодецкую. Добрыня от работы не отлынивал, заседлал коня, брал палицу, опоясался саблей острой, взял плеть шелковую, въехал на гору Сорочинскую.
Посмотрел Добрыня в трубочку серебряную — видит: в поле что-то чернеется. Поскакал Добрыня прямо на богатыря, закричал ему громким голосом: — Ты зачем нашу заставу проезжаешь, атаману Илье Муромцу челом не бьёшь, есаулу Алёше пошлины в казну не кладёшь?! Услышал богатырь Добрыню, повернул коня, поскакал к нему. От его скоку земля заколебалась, из рек, озёр вода выплеснулась, конь Добрынин на колени упал. Испугался Добрыня, повернул коня, поскакал обратно на заставу. Приезжает он ни жив, ни мёртв, рассказывает всё товарищам. — Видно мне, старому, самому в чистое поле ехать придётся, раз даже Добрыня не справился, — говорит Илья Муромец. Снарядился он, оседлал Бурушку и поехал на гору Сорочинскую. Посмотрел Илья из кулака молодецкого (- оптикой незапасся. – germiones_muzh.) и видит: разъезжает богатырь, тешится. Он кидает в небо палицу железную весом в девяносто пудов, на лету ловит палицу одной рукой, вертит ею, словно перышком. Удивился Илья, призадумался
. Обнял он Бурушку-Косматушку: — Ох ты, Бурушка мой косматенький, послужи ты мне верой-правдой, чтоб не срубил мне чуженин голову. Заржал Бурушка, поскакал на нахвальщика. Подъехал Илья и закричал: — Эй ты, вор, нахвальщик! Зачем хвастаешь?! Зачем ты заставу миновал, есаулу нашему пошлины не клал, мне, атаману, челом не бил?! Услыхал его нахвальщик, повернул коня, поскакал на Илью Муромца. Земля под ним содрогнулась, реки, озёра выплеснулись. Не испугался Илья Муромец. Бурушка стоит как вкопанный, Илья в седле не шелохнется. Съехались богатыри, ударились палицами,- у палиц рукоятки отвалились, а друг друга богатыри не ранили. Саблями ударились, — переломились сабли булатные, а оба целы. Острыми копьями кололись, — переломили копья по маковки! — Знать, уж надо биться нам врукопашную! Сошли они с коней, схватились грудь с грудью.
Бьются весь день до вечера, бьются с вечера до полночи, бьются с полночи до ясной зари, — ни один верх не берёт. Вдруг взмахнул Илья правой рукой, поскользнулся левой ногой и упал на сырую землю. Наскочил нахвальщик, сел ему на грудь, вынул острый нож, насмехается: — Старый ты старик, зачем воевать пошёл? Разве нет у вас богатырей на Руси? Тебе на покой пора. Ты бы выстроил себе избушку сосновую, собирал бы милостыню, тем бы жил-поживал до скорой смерти. Так нахвальщик насмехается, а Илья от русской земли сил набирается. Прибыло Илье силы вдвое,-он как’вскочит, как подбросит нахвальщика! Полетел тот выше леса стоячего, выше облака ходячего, упал и ушёл в землю по пояс. Говорит ему Илья: — Ну и славный ты богатырь! Отпущу я тебя на все четыре стороны, только ты с Руси прочь уезжай да другой раз заставу не минуй, бей челом атаману, плати пошлины. Не броди по Руси нахвальщиком. И не стал Илья ему рубить голову. Воротился Илья на заставу к богатырям. — Ну, - говорит, - братцы мои милые, тридцать лет я езжу по полю, с богатырями бьюсь, силу пробую, а такого богатыря не видывал!

НА МРАМОРНЫХ УТЕСАХ (немецкая аллегория. 1938). - XXVIII серия

проходя библиотеку, я обнаружил книги и пергаменты в строгом порядке, какой наводят, отправляясь в дальнее путешествие. На круглом столе в холле стояли изображения ларов — они были красиво обставлены цветами, вином и жертвенной пищей. Само помещение тоже было празднично убрано и ярко освещено высокими свечами рыцаря Деодата. Я почувствовал себя в нём очень по-домашнему, когда нашёл его приготовленным к торжеству.
Пока я рассматривал результаты его труда, из кабинета с гербариями наверху вышёл брат Ото, оставив двери широко открытыми. Мы крепко обнялись и, как когда-то в паузах боя, поделились друг с другом нашими приключениями. Когда я рассказал, как нашёл молодого князя, и извлёк из своей сумки трофей, то увидел, как лицо брата Ото оцепенело — потом, вместе со слезами, его осветило чудесное сияние. Вином, стоявшим подле жертвенной пищи, мы начисто омыли голову от крови и смертного пота, потом поместили её в одну из больших благоухающих амфор, в которых мерцали лепестки белых лилий и ширазских роз. Теперь брат Ото наполнил два кубка старым вином, которые, предварительно совершив libatio (- возлияние. Как древримляне или греки. - germiones_muzh.), мы осушили, а потом разбили о цоколь камина. Так мы отметили прощание с Рутовым скитом и в глубокой печали покинули дом, ставший тёплой одеждой для нашей духовной жизни и нашего братства. Ведь нам нужно уходить из любого места, которое давало нам приют на земле.
Теперь, покинув наше имение, мы через ворота торопливо направились к гавани. Я обеими руками сжимал амфору, а брат Ото укрыл на груди зеркало и светильник. Достигнув поворота, где в холмах терялась тропа к монастырю Фальциферы, мы ещё раз задержались и оглянулись на дом. Мы увидели его лежащим в тени мраморных утёсов, с его белыми стенами и широкой шиферной кровлей, на которой отражалось матовое мерцание дальних пожаров. Подобно тёмным полосам вдоль светлых стен тянулись терраса и балкон. Так строят в красивых долинах, в которых на южном склоне живёт наш народ.
Пока мы рассматривали Рутовый скит, его окна осветились, а из фронтона на высоту мраморных утёсов ударило пламя. По цвету оно было похоже на маленькие язычки пламени в светильнике Нигромонтана — глубоко тёмно-синее — и крона его была зазубрена как чашечка цветка горечавки. Здесь мы увидели, как результат многих лет работы становится добычей стихии, и вместе с домом в прах обращался наш труд. Но на этой земле мы не можем рассчитывать на завершение, и счастлив тот, чья воля не слишком болезненно связана с его стремлениями. Не построить дома, не создать плана, в фундаменте которого не была бы заложена гибель, и не в наших трудах покоится то, что непреходяще живёт в нас. Это нам открылось в огне, но в блеске его лежало также и что-то радостное. Со свежими силами мы торопливо двигались по тропинке. Было ещё темно, но от холмов с виноградниками и с береговых лугов уже поднималась утренняя прохлада. И душе казалось, будто огни на небосводе немного умеряют свою гибельную силу; вмешивалась утренняя заря.
Мы увидели, что монастырь Марии Лунарис на склоне тоже окутан пожаром. Языки пламени взвивались по колокольне, так что раскалился золотой рог изобилия, который как флюгер раскачивался на капители. Высокое окно церкви со стороны алтаря с иконой уже лопнуло, и в его пустой раме мы увидели стоящего отца Лампроса. За спиной у него как в огненной печи бушевал жар, и мы поспешили к монастырскому рву, чтобы окликнуть патера. Он стоял в пышном облачении; на его лице, как мы увидели, светилась незнакомая улыбка, словно оцепенение, обычно пугавшее нас в нём, расплавилось в пламени. Он, казалось, внимательно вслушивался, но наших призывов не слышал. Тогда я вынул голову князя из благоухающей амфоры и высоко поднял её правой рукой. От вида её у нас мороз пробежал по коже, ибо лепестки роз впитали влагу вина, так что теперь голова, казалось, засверкала в тёмно-пурпурном великолепии.
Но была ещё и другая картина, которая захватила нас, когда я поднял голову, — мы увидели, как в зелёном блеске лучится розетка, закрывающая ещё невредимое закругление оконной арки, и её внешний вид был нам каким-то чудом знак о м. Нам показалось, будто её прообраз высветился для нас в том подорожнике, который отец Лампрос показал нам однажды в монастырском саду, — теперь обнаружилась скрытая связь этого осмотра.
Патер обратил на нас взор, когда мы протянули в его сторону голову, и медленно, наполовину приветствуя, наполовину указывая, как при consecratio (- освящение. Видимо, имеется ввиду: Святых Даров. – germiones_muzh.), он поднял руку, на которой пламенел крупный карнеол. И будто этим жестом он подал знак ужасной силы, мы увидели, как розетка разлетелась во все стороны золотыми искрами, и со сводом как горы на него обрушились колокольня и рог изобилия.

ЭРНСТ ЮНГЕР (1885 – 1998. герой Германии, 14 ран в ПМВ, мыслитель и боевой офицер, военный теоретик и мистик)

ДЖОАНН ХАРРИС

ЖЕЛАЕТЕ ВОЗОБНОВИТЬ СВЯЗЬ?

там, в Сети, никто по-настоящему не умирает. Это истина, которую я только теперь начинаю постигать. То, что кажется абсолютно эфемерным, собрано здесь и хранится вечно; оно может оказаться даже хорошо спрятанным, и все же его вполне можно вновь отыскать и извлечь, чем и занимаются те, кто действительно хочет восстановить некие тонкие ломтики прошлого, отдельные страницы из архивов забвения.
Я впервые воспользовалась Твиттером два года назад, чтобы поддерживать связь со своим сыном Чарли. Ему было девятнадцать, и он учился в университете вдалеке от меня. Мы всегда были с ним очень близки, и я понимала: когда он уедет, в моей жизни возникнет некая пустота. Вот только ни размеров, ни глубины этой пустоты я себе не представляла; как не представляла и того, сколько долгих часов проведу в ожидании звонка от него, снедаемая вечным беспокойством. И не то чтобы я чего-то боялась, но жить одной, без него, в этом просторном доме, оказалось гораздо труднее, чем я ожидала.
У нас очень большой дом; возможно, даже слишком большой для двоих — матери и сына. Сад, занимающий целых четыре акра; большой луг, лес, речка, протекающая через этот лес. Но Чарли как-то ухитрялся заполнить собой все пространство вокруг меня, и оно оживало, взрывалось, жужжало от его беспокойной энергии. А теперь смотреть вокруг стало почти невыносимо. Нет, мне не казалось, что я окружена пустотой, но привычное пространство словно населили призраки прошлого: пятилетний Чарли в своем домике на дереве; Чарли с полной банкой головастиков; Чарли, играющий на гитаре; Чарли, устраивающий с помощью старого деревянного театра марионеток представление под музыку «We Will Rock You» из альбома «Queen’s Greatest Hits» в СD-записи. Пока он не уехал, я и не подозревала, как много места способен занять один-единственный мальчик и как много тишины обрушится на меня в его отсутствие; той тишины, которая давит на наш дом так, словно у него вдруг увеличилась сила тяжести.
Но затем сын ввел меня в мир социальных сетей — в Facebook, YouTube и, самое главное, Twitter, который я сперва отвергла как наименее значимый из всех, но который, как я теперь понимаю, и стал для меня спасательным кругом. Теперь я обрела способность почти касаться своего сына и знать все, что происходит в его новом мире; я получила возможность связаться с ним в любую минуту, когда только захочу, — и все это имело для меня огромное значение, и все это я, несмотря на всю свою нелюбовь к технике, приняла. Приняла всей душой. Ради сына, конечно.
Мое имя в Сети — @MTnestgirl, что-то вроде «девушки из гнездышка», — явно связано с любовью Чарли к музыкальному театру и ко мне, его дорогой матери. Себе Чарли выбрал сетевой ник @Llamadude, довольно нелепое имечко, по-моему, но странным образом очень ему подходящее.
— Я всегда буду на связи, — сказал он. — Обещаю. Где бы я ни находился.
И он всегда был на связи: связывался со мной по мобильному BlackBerry из университета; из разных кафе и разных стран; во время концертов, загородных поездок и всяких фестивалей. Мобильная связь, разумеется, есть не везде, но Чарли свое слово держал: мы каждый день общались с ним в Твиттере. На это нужно совсем мало времени; максимум сто сорок знаков, несколько мгновений, чтобы кликнуть адрес или послать фото со своего телефона…
И вдруг оказалось, что я больше не одна; теперь я была там , вместе с Чарли и его друзьями. Я вместе с ними ходила на лекции, вместе с ними смотрела интересующие их фильмы, слушала музыку, которая им нравится. Чарли пользовался Твиттером для связи с невероятно широким кругом людей: не только с друзьями из своей реальной жизни, но и с театральными режиссерами, которых он никогда в жизни не видел, с актерами, певцами, писателями, представителями различных технических специальностей. И его виртуальные друзья стали и моими друзьями тоже. Я заходила на их вебсайты и блоги; смотрела их клипы и концерты; участвовала в их жизни. Словно загадочным образом заглядывая в зазеркалье, я могла наблюдать за тем, как мой сын взаимодействует с людьми. Я не могла прикоснуться к нему «во плоти», но участвовала буквально во всем, чем он занимался, — точно некий любящий призрак, недремлющее око, призрак из машины.
Новости в Твиттере разносятся чрезвычайно быстро. И с той же скоростью могут разбиваться сердца. Зимнее утро, обледенелая дорога, грузовик, появившийся невесть откуда, и мой сын на своем байке — на том самом, что я ему подарила на восемнадцатый день рождения…
Сто сорок знаков — этого более чем достаточно, чтобы твоему миру пришел конец. Сперва посыпались разные сообщения как у меня в Фейсбуке, так и у него — OMG , это правда — насчет @lamadude? Что нового о нем слышно? Кто хоть что-нибудь о нем знает? А на связь с @MTnestgirl выходили?
А потом, почти сразу же, повторявшееся все снова и снова восклицание: Ах, мать твою!..
Смерть должна быть безмолвной, сказала я себе. Смерть должна походить на черную дыру. Но весть о гибели Чарли разнеслась по Твиттеру с тем же морфическим резонансом, с той же мистической, загадочной силой, какая удерживает тысячи птиц в стае и придает этой стае форму расширяющейся спирали, исходящей пронзительным полубессознательным криком…
Говорят, что птицы — это посланники между мирами живых и мертвых. В то утро птицы в Твиттере, эти виртуальные предвестники смерти, выступили необычайно мощно; они кричали дико и беспомощно, и шелест их крыльев был точно стена белого шума.
До смерти Чарли у меня было всего около дюжины фолловеров. Теперь же со мной на связь выходили люди, совершенно мне незнакомые.
Сотни людей! Чего они хотели? Выразить сочувствие? Тайно позлорадствовать? Или, может, разделить со мной трагедию, произошедшую в реальной жизни?
Я сказала себе: я должна уйти из Сети. Мне стало почти невыносимо в Фейсбуке. Там страшная весть о гибели Чарли разнеслась всего за несколько минут. Тысячи пользователей Твиттера вышли со мной на связь. Незнакомые люди выражали мне соболезнования; певцы и актеры, с которыми виртуально общался мой сын, присылали слова сочувствия. Я чувствовала, что это выше моих сил, что мне этого не вынести, но отключиться не могла.
Я помню, как Чарли однажды рассказал мне о Коте Шрёдингера, существе одновременно и живом, и мертвом, помещенном как бы между двумя реальностями. Так вот, в Твиттере Чарли был еще жив; я по-прежнему видела его страницу в Фейсбуке, понимая, что всего за час до того, как отослать свой пост, он с восхищением предвкушал поездку в Лондон на спектакль «Les Miserables»; что на завтрак он съел сэндвич с беконом; что сменил свой прежний аватар на фотографию, которую я сделала много лет назад, — двенадцатилетний Чарли с торжествующим видом стоит на берегу моря, широко расставив ноги над монументальным замком из песка, а на парапет обрушиваются приливные волны с белыми гребешками, и чайки стремительно ныряют в воду…
А в том, другом, реальном, мире я продолжала совершать некие телодвижения, словно все еще была жива. Но теперь все вокруг казалось мне чем-то вроде фотографий, выполненных в технике сепии. Подготовка к похоронам; похороны; мужчины и женщины, похожие на стаю черных птиц с картин Магритта, вьющихся вокруг дыры в земле. И я ринулась обратно в Твиттер, испытывая смешанное ощущение страшного горя и вместе с тем облегчения — облегчения, потому что покинула этот мертвый мир; горя, потому что вынуждена была собственными глазами видеть, как количество посещений на странице Чарли все уменьшается, и последние уже имеют пометку не «24 часа назад», а куда более отдаленные даты.
Тогда я решила удалить аккаунт Чарли. Но для этого мне был нужен его пароль. Впрочем, этот пароль одинаково подходил для всех его аккаунтов; его страница в Фейсбуке была по-прежнему открыта, и на стене у него было полно посланий. И на его канале в YouTube кипела жизнь; там было полно его видео; а когда я снова залогинилась в Твиттере, то первое, что я увидела, это рекомендованный список лиц, с которыми мне, возможно, захочется вступить в переписку, и среди них был, разумеется, @Llamadude.
Еще хуже обстояло дело с электронной почтой. Она автоматически поступала на мой адрес через определенные интервалы с сообщением: «Пользователь, страницу которого вы смотрите (@Llamadude), не выходил в Сеть 14 дней. Хотите возобновить связь?»
Сперва я подобные послания удаляла. Пыталась блокировать их доступ, но Чарли когда-то давно сам меня подключил, и теперь я не знала, как изменить настройку.
«Хотите возобновить связь?»
Я подумывала о том, чтобы вообще перестать пользоваться Сетью. Но Твиттер уже стал для меня чем-то большим, чем просто средство связи. Там я чувствовала себя ближе к Чарли. Там, среди его виртуальных друзей. Там люди по-прежнему упоминали его имя, и в таких случаях оно непременно появлялось на моей странице в Фейсбуке. А иногда и все комменты с тегом сетевого имени Чарли; и было так легко представить его среди живых — слушающим других людей, участвующим в общей беседе. Мне кажется, что таким способом и сами они как бы сохраняли ему жизнь среди живых, убеждая себя и других, что все мы его по-прежнему помним.
— Тебе надо чаще выходить из дома, — твердила мне моя мать. — Это же просто нездорово, наконец! Ты все время сидишь здесь и хандришь. Если ты будешь часами торчать в Твиттере, это все равно не вернет назад нашего мальчика…
Да, конечно, мама, Твиттер его не вернет, однако…
У египтян были пирамиды.
У викторианцев — мраморные гробницы. А у Чарли был Твиттер; может, это и нездорово, но именно там мой сын продолжал жить; там он преуспевал в делах, там он был похоронен и навеки помещен в священную крипту. Я обнаружила, что невольно включаю его имя в каждый свой твит. Мои комментарии заполняли его страницу в Фейсбуке. Все больше отдалялся от меня тот день, когда он опубликовал свой последний пост. Некоторые приходят на кладбище, чтобы поговорить с любимыми, давно уже лежащими в могиле; я же разговаривала с Чарли, сидя у себя в комнате, и рядом со мной стояла чашка с крепким чаем и тарелочка с печеньем. Я рассказывала сыну, как провела время; описывала наш сад; цитировала стихи из мюзиклов; пересылала на его адрес те посты из Твиттера, которые ему бы наверняка понравились. Постепенно число моих фолловеров стало расти. В данный момент их более двух тысяч.
И только автоматические уведомления напоминали мне о том, что он уже в ином мире: «Пользователь, страницу которого вы смотрите (@Llamadude), не выходил в Сеть 40 дней. Хотите возобновить связь?»
На этот раз я нажала на опцию «Да».
И через какое-то время у меня в «почтовом ящике» появилось сообщение:
«@Llamadude ответил на ваш твит».
Разумеется, это было невозможно. Наверняка ошибка, подумала я. Никто больше страницей Чарли не пользовался. Мой сын был очень щепетилен и всегда заботился о безопасности; пароли он выбирал очень тщательно, стараясь исключить любую попытку хакерства. Я поспешно залогинилась в Твиттере и перелистала адреса тех, кто мне писал.
Вот оно! Да, это было от него. От @Llamadude. Три маленьких символа, объединенных в триграмму — точка с запятой, тире, скобка, — одно из многочисленных изобретений, известных интернет-сообществу, как emoticons, символы эмоций. В данном случае это был как бы подмигивающий глаз с легкой улыбкой и рядом аватар моего покойного сына.
;-)
Довольно долго я просто смотрела на этот значок и не могла отвести глаз. Простое соединение знаков препинания. И я, разумеется, понимала, что это прислал не мой сын; и все же какая-то часть моей души этому пониманию противилась. Тесты, проведенные с пользователями Твиттера, давно доказали, что мы испытываем такой же прилив эндорфинов, когда смотрим на аватар своего друга, как и когда видим этого друга во плоти. Для меня это был Чарли, и это он улыбался мне оттуда, из могилы…
Должно быть, кто-то все же хакнул его аккаунт. Либо это, либо кто-то из друзей Чарли сумел узнать его пароль. Я с тревогой ждала неизбежной волны всяких дурацких посланий, которые должны были бы последовать, если в его аккаунт действительно влезли; или, что еще хуже, пьяных откровений кого-то из его приятелей, с которым они вместе снимали квартиру и который решил присвоить себе его сетевое имя. Но ничего подобного не произошло. Там была только эта улыбка…
;-)
И никто больше, похоже, ее не заметил. Большинство френдов Чарли с моей страницы ушло. Мои фолловеры тоже постепенно расплывались в разные стороны, их куда больше интересовали всякие вооруженные столкновения и войны. Я рассказала об этом матери, и та настоятельно потребовала, чтобы я обратилась к хорошему врачу, «способному исцелить меня от тяжелой депрессии».
Но я уже чувствовала, как во мне что-то меняется. Моя мать никогда бы не сумела меня понять. Крошечное послание, полученное мной от сына, успело изменить как бы саму структуру моего горя. И нечто, казалось бы, утраченное навсегда, стало медленно выплывать из беспросветной черноты…
Не всегда легко поддерживать контакт. Интернет при всей его сложности все еще продолжает развиваться и не везде работает одинаково хорошо. В самых отдаленных уголках света все еще приходится порой ожидать несколько минут — а то и часов, — чтобы возникла жизненно необходимая вам связь.
Эта мысль представлялась мне слишком абсурдной, чтобы я смогла выразить ее словами. И все же, когда по-прежнему ночи напролет я просиживала за письменным столом, не сводя глаз с экрана компьютера, эта мысль не давала мне покоя — было в ней нечто неотразимое. Ведь когда-то Чарли обещал всегда быть со мной на связи. И теперь ему просто нужно было немного больше времени, чтобы появиться в Сети.
«Пользователь, страницу которого вы смотрите (@Llamadude), не выходил в Сеть 90 дней. Хотите возобновить связь?»
Я ждала подтверждения. И оно наконец пришло в виде некой ссылки, некой сложной цепочки кодов, которую подсократили в соответствии с требованием Твиттера: не более 140 знаков.
@Llamadude кинул вам ссылку.
Я кликнула указанный адрес. Экран опустел, и мне на мгновение стало страшно; я подумала: «Наверное, какой-то вирус». Затем появился курсор в виде песочных часов, и я поняла, что надо подождать, пока загрузится картинка. Это заняло несколько минут; затем в верхней части экрана появился текст, и я поняла, что это ссылка на чью-то страницу в GoogleEarth. А потом появилась картинка: это была фотография, сделанная с высоты птичьего полета. Я разглядела дом, несколько деревьев, речушку…
«Да ведь это же мой дом!» — догадалась я.
Мой дом, сфотографированный в один из тех дней, когда листва на деревьях начинает менять окраску. И моя машина припаркована у ворот. И дальше, на краю лужайки, на земле, лежит какой-то яркий предмет, блестя в солнечных лучах…
Это, конечно же, был мотоцикл Чарли. Тот самый, на котором он ехал в день своей гибели. И теперь я совершенно точно вспомнила, когда был сделан этот снимок: в сентябре 2009 года, как раз перед началом его учебы в колледже. Тогда у нас над головой пролетал какой-то вертолет — его тень так и осталась на фотографии; а мы с Чарли сидели вон там, в тени больших деревьев. И если хорошенько вглядеться, то сквозь густую листву вы, возможно, сумели бы нас увидеть — две крошечные фигурки, исполненные надежды и застывшие в вечности.
Я вдруг почувствовала, что меня бьет озноб. Зачем он послал мне эту фотографию? Никакой записки при ней не было, не было даже смайлика. Что он пытался мне сказать? Что не стоит считать его исчезнувшим навсегда? Что я каким-то образом смогу поддерживать с ним связь?
Я просидела перед компьютером всю ночь. Боялась, что если выйду из Сети или переключусь на другую страницу, то эту мне больше никогда не найти. Я немножко поспала, сидя на стуле, съела сэндвич, проверила почту и заглянула в Твиттер, обнаружив, что могу это делать, не теряя связи с Чарли. Весь следующий день, а потом и ночь я опять провела за компьютером, ожидая дальнейших указаний. А там, за стенами моего дома, дни и ночи мелькали, точно слившиеся в одну полосу окна мчащегося поезда.
Несколько дней назад ко мне заехала мать. Я слышала, как она стучится в дверь, но так ей и не открыла: мне не хочется оставлять компьютер без присмотра. Вскоре мать ушла. Но до сих пор время от времени пытается мне звонить, только я никогда не беру трубку.
После смерти Чарли прошло сто дней. Почти все мои фолловеры исчезли. Но теперь меня это почти не заботит — ведь Чарли по-прежнему со мной. Правда, у меня слегка кружится голова, когда я встаю из-за стола. Наверное, ем маловато. Впрочем, у меня и аппетита-то совсем нет. Но мне очень помогает, когда я смотрю на фотографию, присланную Чарли, где наш дом сфотографирован с высоты птичьего полета — словно некий ангел сделал этот снимок на память о том, что он так любил …
И когда мне удается как следует сосредоточиться, я порой могу поверить в то, что фотография немного изменилась: в левом дальнем углу появилось какое-то неясное пятно, а среди деревьев промелькнуло что-то цветное. И потом, разве мотоцикл Чарли не лежал на краю лужайки? А теперь он стоит, прислоненный к стене. Разве раньше так было? Да нет, я уверена, что раньше он лежал на земле!
«Пользователь, страницу которого вы смотрите (@Llamadude), не выходил в Сеть 120 дней. Желаете возобновить связь?»
;-)

НА МРАМОРНЫХ УТЕСАХ (немецкая аллегория. 1928). - XXVI серия

чтобы из темноты огромного леса выбраться обратно на пастбищные угодья, мне нужно было только придерживаться следа, который мы оставили, идя сюда, и я, погрузившись в думы, зашагал по белой тропинке.
Мне казалось странным, что во время бойни я находился у мертвецов, и я воспринял это как символ. Я по-прежнему пребывал в плену грёз. Это состояние не было для меня абсолютно новым; прежде мне уже приходилось переживать его вечерами тех дней, когда смерть поступала ко мне совсем близко. Тогда силой духа мы немного выходим из тела и подобно провожатому шагаем рядом с нашим подобием. Только я никогда так сильно не ощущал расторжения этих тончайших нитей, как здесь, в лесу. Сомнамбулически следуя по белому следу, я увидел мир в тёмном мерцании эбенового дерева, в котором отражались фигурки из слоновой кости. В таком состоянии я пересёк также болото возле Филлерхорна и невдалеке от высоких тополей ступил на территорию Кампаньи.
Здесь я с ужасом увидел, что небо озарено гибельными всполохами пожаров. На пастбищных угодьях также царил недобрый переполох, и мимо меня торопливо скользили тени. Среди них могли быть слуги, избежавшие резни; но я поостерёгся окликать их, поскольку многие находились, похоже, в пьяной ярости. Потом я увидел людей, размахивавших головёшками, и услышал жаргон пикузьеров. Толпы их, нагруженные добычей, уже снова направлялись к лесам. Передняя роща Красного быка была ярко освещена; крики женщин там смешивались со смехом триумфального пиршества.
Исполненный недобрых предчувствий, я торопливо направился к пастбищному хутору и уже издалека понял, что за это время лесным сбродом был убит и Сомбор со своими близкими. Богатое поселение было охвачено языками яркого пламени, добравшегося уже до стропил дома, хлева и амбаров, а «огненные черви» с улюлюканьем плясали вокруг пожарища. Грабёж был в полном разгаре; они уже распороли перины и, как мешки, набивали их добычей. Рядом я увидел группы кутивших, которые добрались до домашних запасов; они выбивали крышки наполненных бочек и шапками черпали вино.
Убийцы шатались от неумеренности, и это обстоятельство сыграло мне на руку, ибо я брёл среди них точно во сне. Ослеплённые пламенем, убийством и пьянством, они передвигались как звери, каких видишь на почве мутных трясин. Они скользили совсем рядом со мной, и один, волочивший узел, полный бутылок водки, двумя руками поднял его в мою сторону и, ругаясь, ушёл, когда я отказался его принять. Я прошёл сквозь них нетронутым, как будто мне была свойственна vis calcandi supra scorpiones (- сила ходить по скорпионам. [лат.]. – germiones_muzh.).
Когда я покидал развалины пастбищного хутора, мне бросилось в глаза одно обстоятельство, ещё более усилившее мой ужас. А именно — мне показалось, будто за спиной накал пожара поблек — но не столько потому, что я удалялся, сколько от нового, более грозного зарева, поднимавшегося на небосводе передо мной. Эта часть пастбищных угодий тоже была не совсем безлюдной. Я увидел разогнанный скот и спасающихся бегством пастухов. Прежде всего, я различил вдали лай рыжей своры, которая, похоже, приближалась. Поэтому я ускорил шаг, хотя моё сердце сжимал страх перед ужасным кольцом пламени, навстречу которому я шёл. Я уже неясно видел мраморные утёсы, возвышающиеся как чёрные рифы в море лавы. И уже слыша собак за спиной, я торопливо взобрался на крутой выступ скалы, с края которого мы в высоком опьянении так часто впитывали взглядом красоту этой земли, увиденную теперь в пурпурной мантии уничтожения.
Сейчас вся бездна гибели открылась в высоких языках пламени, а вдали на фоне заката вспыхивали древние и прекрасные города на краю Лагуны. Они сверкали в огне подобно цепи рубинов, и из тёмной глубины вод, извиваясь, вырастало их отражение. Пылали также деревни и посёлки по всему краю, а из гордых замков и монастырей в долине высоко к небу били пожары. Языки пламени как золотые пальмы бездымно поднимались в неподвижный воздух, и из венцов их падал огненный дождь. Высоко над этим искрящимся вихрем в ночи парили озарённые красными лучами стаи голубей и цапли, поднявшиеся из камыша. Они кружили до тех пор, пока оперение их не охватывал огонь, тогда они как горящие лампионы опускались в пожар.
Как будто пространство совершенно лишилось воздуха, наружу не проникало ни звука; спектакль разворачивался в жуткой тишине. Я не слышал снизу ни плача детей, ни жалобных причитаний матерей, но не доносилось оттуда и боевых кличей родовых союзов, и рёва скота, стоявшего в хлевах. Из всех ужасов уничтожения до мраморных утёсов поднималось только золотое мерцание. Так вспыхивают дальние миры для услады глаз в красоте заката.
Я не слышал и крика, изданного моим собственным ртом. Только где-то глубоко внутри меня, как будто я сам стоял в пламени, я слышал треск огненного мира. И только это тихое потрескивание я мог воспринимать, в то время как дворцы разваливались обломками, а из портовых хранилищ высоко в воздух взлетали мешки с зерном, чтобы разлететься в раскаленную пыль. Потом, сотрясая землю, взорвалась большая пороховая башня у Петушиных ворот. Тяжёлый колокол, который тысячелетиями украшал Бельфрид и звон которого сопровождал бесчисленных людей в жизни и смерти, начал сперва темно, потом всё ярче накаляться и, наконец, рухнул с опоры, круша колокольню. Я видел, как в красных лучах светятся коньки фронтона на храме с колоннами и с высоких цоколей вниз клонятся божественные изображения со щитами и копьями и беззвучно погружаются в пекло.
Перед этим морем огня меня во второй раз, и ещё сильнее, сковало сомнамбулическое оцепенение. (- незабываем: рассказчик ранен и его лихорадит. – miones_muzh.) И как в таком состоянии мы одновременно обозреваем многое, так и я услышал, как неуклонно приближаются своры и за ними лесные шайки. Вот собаки уже достигли кромки утёсов, и в паузах я чуял низкий лай Шифон Ружа, которого с воем сопровождала стая. Но в этом состоянии я был неспособен даже пошевелить ногой и чувствовал, как крик застревает у меня в горле. Лишь уже увидев зверей, я смог сдвинуться с места, однако чары не рассеялись. Мне казалось, что я мягко парю вниз вдоль ступеней мраморных утёсов; лёгким взмахом я также перелетел над живой изгородью, огораживающей сад Рутового скита. А за мной тесной стаей, громыхая, по узкой скальной тропе гналась Дикая охота.

ЭРНСТ ЮНГЕР (1885 – 1998. герой Германии, 14 ран в ПМВ, мыслитель и боевой офицер, военный теоретик и мистик)

спасавшие чашу и последний поцелуй (гибель крепости маннеев Хасанлу (800 до н.э.)

в 1958, расчищая здания крепости Хасанлу (это современное ее имя. Древние жители не оставили надписей) на северозападе Ирана близ озера Урмия, американский археолог Роберт Дайсон нашел высунутую из-под рухнувших перекрытий руку. На костях ее пальцев остались следы боевой перчатки из бронзы - зеленая окись... Продолжая раскопки, археолог обнаружил скелеты троих воинов несумевших выйти из горящего дома. И золотую чашу сакрального предназначения, которую они, вероятно, хотели спасти. На чаше чеканные изображенья богов на колесницах, девушки которую несет орел, другой - верхом на льве, женщины протягивающей ребенка мущине, героя бьющегося с человекодраконом... - По существу, это всё что нам известно о вере и надеждах тех людей.
Позднее, в 1973 были найдены останки двоих - видимо, супругов, задохнувшихся в дыму всвоем жилище. Вот эти никуда не бежали. Муж, умирая, целовал жену... Так они и остались: обняв другдруга, на две тысячи лет. Любовь бывает.
Крепость Хасанлу принадлежала царству Манна, населенному хаттами. Разрушили ее скорейвсего урарты: их цари в это время усилили натиск на Манна. Почти все мужчины Хасанлу погибли на стенах, сражаясь с врагом. Порядка 160 найденных в домах и на улицах - старики, женщины и дети. Выжившие жители стали рабами.

НА МРАМОРНЫХ УТЕСАХ (немецкая аллегория. 1928). - XXV серия

в густом чаду мне время от времени снова казалось, что я вижу проскальзывающее как тень чудовище, но всегда лишь мельком, чтобы прицельно выстрелить. И в завихрениях меня дурачили миражи, так что в конце концов я остановился, вслушиваясь в неизвестность. Тут я услыхал треск, и у меня мелькнула мысль, что бестия могла обогнуть меня, чтобы напасть сзади. Дабы поостеречься, я опустился на колено и взял ружьё на изготовку, а для прикрытия с тыла выбрал терновый куст.
Как часто в подобных ситуациях наш глаз привлекают всякие мелочи, так и там, где я встал на колено, среди мёртвой листвы я увидел цветущее растеньице и узнал в нём Красную лесную птичку. Стало быть, я находился на том самом месте, куда мы с братом Ото давеча добрались, и, следовательно, в непосредственной близости от вершины холма у Кёппельсблеека. И мне действительно удалось в несколько шагов достичь невысокого купола, точно остров поднимающегося из дыма.
С гребня его я увидел раскорчёванный участок у Кёппельсблеека, светящийся в матовом сиянии, но одновременно моё внимание привлекла к себе огненная точка вдали, в глубине лесов. Там я увидел крошечный, будто сработанный из красной филиграни замок с зубцами и круглыми башнями, он был объят пламенем; и я вспомнил, что на карте Фортунио это место было обозначено как «Южная резиденция». Пожар дал мне понять, что атака князя и Бракмара, должно быть, достигла самых ступеней дворца; и как всегда, когда мы видим последствие смелых деяний, в моей груди поднялось чувство радости. Но в то же время мне вдруг вспомнился торжествующий хохот Старшего лесничего, и мой взор спешно обратился на Кёппельсблеек. Там я увидел вещи, гнусность которых заставила меня побледнеть.
Костры, освещавшие Кёппельсблеек, ещё тлели, но уже словно серебристой накидкой покрылись слоем белого пепла. Их мерцание падало на живодёрскую хижину, стоящую с воротами нараспашку, и красным светом окрашивало череп, поблескивающий на фронтоне. По следам, оставленным как вокруг кострищ, так и на внутренней части мерзкой пещеры и которые я не хочу описывать, можно было догадаться, что лемуры справляли здесь один из своих жутких праздников, его отблеск ещё лежал на местности. Мы, люди, затаив дыхание и точно сквозь щель, взираем на подобную дикость.
И должно было так случиться, что среди всех старых и давно уже лишившихся плоти голов, глаза мои обнаружили также две новые, насаженные на высокий шест, — головы князя и Бракмара. С этих железных кольев, на которых выгибались крюки, они смотрели на пылающие угли костров, заметаемые белым пеплом. Волосы молодого князя теперь поседели, но черты его показались мне ещё благороднее, в них отражалась та высшая, утончённая красота, которую накладывает только страдание.
При виде этого я почувствовал, как к моим глазам подступают слёзы — но те слёзы, в которых вместе со скорбью нас охватывает подлинное воодушевление. На этих бледных масках, с которых лоскутами свисала ободранная кожа и которые с высоты мученического столба взирали вниз на костры, играла тень некой улыбки высшей сладости и веселья, и я догадался, как с высокого человека в этот день шаг за шагом спадала слабость — как с короля, переодетого нищим, спадают лохмотья. Тут меня до глубины сердца пронизал озноб, ибо я понял, что этот человек оказался достойным своих древних предков и победителей чудовищ; он убил в своей груди дракона страха. Здесь мне с несомненностью предстало то, в чём я часто сомневался: среди нас встречаются ещё благородные люди, в чьих сердцах живо и подтверждается знание великого порядка. И как высокий пример заставляет нас ему следовать, я перед этой головой поклялся себе, что в будущем, как бы оно ни сложилось, лучше одиноко пасть со свободными, чем подниматься к триумфу с холопами.
Черты Бракмара, напротив, выглядели совершенно неизменившимися. Он насмешливо, с едва заметным отвращением глядел со своей жерди на Кёппельсблеек, он сохранял выражение вынужденного спокойствия человека, который испытывает сильную судорогу, однако сохраняет лицо. Я бы едва удивился, увидев на этом лице монокль, который он носил при жизни. Волосы тоже ещё были чёрными и блестящими, и я догадался, что он вовремя успел проглотить пилюлю, имевшуюся при себе у каждого мавританца. Это такая капсула из цветного стекла, которую носят преимущественно в перстне и в моменты угрозы отправляют в рот. Тогда достаточно одного укуса, чтобы измельчить капсулу, в которой содержится быстродействующий яд. Это процедура, которая на языке мавританцев называется «обращением в третью инстанцию» — то есть к третьему уровню власти — она относится к представлению, какое в этом ордене имеют о достоинстве человека. Угрозой достоинству считается подчинение низшей власти; и ожидается, что каждый мавританец в любой час снаряжён для апелляции к смерти. Таким образом, это стало последним приключением Бракмара.
Я смотрел на картину в оцепенении и не помню, как долго перед ней простоял — словно оказался вне времени. Одновременно я впал в некий сон наяву, в котором позабыл близость опасности. В таком состоянии мы, точно в сновидении, проходим через угрозу — хотя без осторожности, но близко к духу вещей. Блуждая во сне, я ступил на раскорчёванный участок Кёппельсблеека, и, словно пьяному, вещи казались мне отчётливыми, но не вне меня. Они были мне хорошо знакомы, как в стране детства, и бледные черепа на старых деревьях вокруг вопросительно смотрели на меня. Я слышал поющие на прогалине выстрелы — как тяжёлое жужжание коротких стрел арбалета, так и резкие уханья нарезных ружей. Пули пролетали так близко ко мне, что на висках поднимались волосы, но я воспринимал их только как глубокую мелодию, которая сопровождала меня и придавала моим шагам ритм.
Так в сиянии серебристого жара я дошёл до жуткого места и наклонил к себе шест, на котором была голова князя. Опустившись на колени, я двумя руками снял её с железного наконечника и уложил в кожаную сумку. За этим занятием я ощутил сильный удар в плечо. В меня, должно быть, угодил один из выстрелов, но я не почувствовал ни боли, ни увидел крови на своей кожаной куртке. Только правая рука парализовано повисла вниз. Словно очнувшись от сна, я осмотрелся по сторонам и с высоким трофеем поспешил обратно в лес. Ружьё я оставил возле места находки Красной лесной птички, но оно больше не могло мне пригодиться. Я без оглядки кинулся к тому месту, на котором оставил сражающихся.
Здесь царила мёртвая тишина, факелы тоже потухли. Только там, где пылали кусты, ещё лежало мерцание красного жара. В нём глаз угадывал на тёмной земле трупы бойцов и убитых собак; они были изувечены и страшно растерзаны. В середине их, у ствола старого дуба, лежал Беловар. Голова его была расколота, и седую бороду окрасила струя крови. Красным от крови был также двойной топор рядом с ним и широкий кинжал, который ещё крепко сжимала его рука. У его ног вытянулся верный Леонтодон с совершенно изодранной пулями и уколами шкурой и, умирая, лизал ему руку. Старик славно бился, ибо вокруг него валялись скошенные люди и собаки. Так он нашёл достойную смерть, в бурном водовороте жизненной охоты, где красные охотники травят красную дичь по лесам, в которых крепко переплетены смерть и наслаждение. Я долго смотрел мёртвому другу в глаза и левой рукой положил ему на грудь горсть земли. Великая мать, чьи дикие, радующиеся крови праздники он праздновал, гордится такими сынами.

ЭРНСТ ЮНГЕР (1885 – 1998. герой Германии, 14 ран в ПМВ, мыслитель и боевой офицер, военный теоретик и мистик)