Category: природа

Category was added automatically. Read all entries about "природа".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

ОБИТАТЕЛЬ БЕЗДНЫ... - II серия, последняяя

...шаг за шагом трое несчастных продвигались в этой жуткой процессии прокаженных. Отвратительного вида толпа все увеличивалась; по мере продвижения в глубь пещеры перед ними открывались все новые и новые залы, где они обнаруживали все новых и новых мерзких существ, дремлющих во мраке ночи. Их сковывало вначале слабое, но постепенно усиливающееся чувство сонливости, какое обычно вызывают зловонные ядовитые испарения. Они пытались противиться этой зловещей и губительной сонливости. Дурман все усиливался, и, наконец, они приблизились к источнику внушающих ужас эманации.
Между толстыми, уходящими ввысь колоннами пол пещеры образовывал возвышение в виде алтаря, состоящего из семи наклонных пирамидальных ярусов. Наверху алтаря виднелась фигура из светлого металла, не превышающая зайца, но невообразимо чудовищная и отвратительная.
Странная, неестественная сонливость землян, казалось, усилилась, когда они стали рассматривать это изображение. Марсиане беспокойно проталкивались вперед, как идолопоклонники, собирающиеся перед своей святыней. Беллман почувствовал, как чьи-то пальцы сжимают его руку. Обернувшись, он увидел у своего локтя совершенно неожиданное и удивительное существо. Такое же бледное и грязное, как и обитатели пещеры, с зияющими пустыми глазницами вместо глаз, но создание это, безусловно, являлось (или, по крайней мере, было когда-то) человеком! Он был бос, из одежды на нем сохранилось только несколько полуистлевших от времени лохмотьев цвета хаки. Его белая борода и волосы на голове были покрыты слизистой грязью и забиты всевозможным сором. Вероятно, когда-то он был одного с Беллманом роста, но сейчас согбенная спина и крайняя истощенность сделали его не выше окружающих карликовых марсиан. Он дрожал в лихорадочном ознобе и почти идиотский вид безнадежности и ужаса был запечатлен на чертах его лица.
– Боже мой! Кто вы? – вскрикнул Беллман, внезапно приведенный шоком в состояние бодрствования.
В течение нескольких мгновений человек этот бормотал что-то невразумительное, словно забыл слова человеческой речи, или уже больше не был способен произносить эти звуки. Затем прохрипел слабым голосом, постоянно запинаясь и прерывая свое повествование;
– Вы земляне! Земляне! Они сказали мне, что вас захватили… так же, как они захватили меня… Когда-то я был археологом… Меня звали Чалмерс… Джон Чалмерс. Это было давно… Я не знаю, сколько лет прошло. Я прибыл в Чаур исследовать древние руины. Они захватили меня – эти существа из бездны… И с тех пор я нахожусь здесь. Побег невозможен… Обитатель Бездны следит за этим.
– Но кто эти существа? И чего они хотят от нас? – спросил Беллман.
Чалмерс, казалось, несколько восстановил свои силы. Его голос зазвучал более отчетливо и ровно.
– Они – дегенерировавшие остатки Йорхи, древней марсианской расы, которая существовала еще до Айхаи. Все полагают, что они полностью вымерли. Руины некоторых их городов все еще сохранились в Чаур. Насколько я мог узнать (а я теперь могу говорить на их языке), это племя было загнано под землю высыханием Чаур, и они следовали за уходящими водами подземного озера, лежащего на дне этой бездны. Сейчас они мало чем отличаются от животных, и они поклоняются таинственному монстру, живущему в озере… Обитателю Бездны, как они его называют… существу, которое может подниматься по отвесной скале. Маленький идол, которого вы видите на алтаре, – это изображение этого монстра. Сейчас они собираются провести одну из своих религиозных церемоний, и хотят, чтобы вы приняли в ней участие. А я должен проинструктировать вас… Это станет началом вашего посвящения в жизнь Йорхи.
Беллман и его спутники, слушая странное заявление Чалмерса, испытывали смешанное чувство кошмарного отвращения и удивления. Бледнеое, безглазое, со спутанной бородой лицо существа, стоявшего перед ними, казалось, несло на себе отпечаток той же деградации, которую они заметили у жителей пещеры. Его уже вряд ли можно было назвать человеком. Без сомнения, его надломил ужас долгого плена, в темноте, среди чуждой ему расы.
Путешественники чувствовали, что находятся среди отвратительных тайн, а пустые глазницы Чалмерса невольно наталкивали на вопрос, который никто из них не решался задать.
– А что это за церемония? – спросил Беллман, помолчав некоторое время.
– Пойдемте, я покажу вам. – В срывающемся голосе Чалмерса прозвучала странная живость. Он потянул Беллмана за рукав и начал подниматься на пирамиду алтаря с легкостью и уверенностью, говорящими о том, что путь этот был ему хорошо знаком. Двигаясь, как во сне, Беллман, Чиверс и Маспик последовали за ним. Изображение идола не было похоже ни на что из всего, что они видели когда-либо на красной планете – или где бы то ни было еще. Изваяние из странного металла, казавшегося светлее и мягче золота, представляло собой фигуру горбатого животного, покрытого гладким нависающим панцирем, из-под которого по-черепашьи выглядывали голова и конечности. Голова, плоская и треугольная, как у ядовитых змей, была безглазой. По углам разреза безжалостного рта изгибались вверх два длинных трубчатых хоботка с присосками на концах. Существо обладало двумя рядами коротких ножек, расположенных на одинаковом друг от друга расстоянии под панцирем, а под припавшим к земле телом спиралью извивался странный длинный хвост. Основания лап были круглыми и напоминали по форме маленькие перевернутые бокалы.
Грязный и животный – плод воображения чьего-то атавистического безумия – идол, казалось, дремал на алтаре. Он излучал эманации медленного, незаметно подкрадывающегося ужаса, притуплял чувства исходящим от него оцепенением. Такие же эманации исходили когда-то от первобытных миров до того, как появился свет, когда жизнь кипела и лениво пожирала все вокруг в темном, слепом иле.
– И это чудовище действительно существует? – казалось, Беллман слышал свой собственный голос через наползающий покров дремоты, как будто кто-то другой заговорил и разбудил его.
– Это Обитатель Бездны, – пробормотал Чалмерс. Он наклонился над идолом, и его вытянутые вперед пальцы затрепетали в воздухе, двигаясь взад и вперед, как будто он хотел приласкать бледный ужас. – Йорхи создали этого идола очень давно, – продолжил он. – Я не знаю, как он был сделан… И металл, из которого его отлили, ни на что не похож… Какой-то новый элемент.
– Поступайте, как я… и вам уже не будет так противна темнота… Вам не будут уже нужны ваши глаза. Вы будете пить гнилую, вонючую воду озера, будете поедать сырых слизней, слепых рыб и озерных червей и находить их вкусными… И вы не узнаете, когда Обитатель Бездны придет и возьмет вас.
С этими словами он принялся ласкать изваяние, поглаживая горбатый панцирь и плоскую змеиную головку. Его слепое лицо приняло выражение мечтательной апатичности курильщика опиума, его речь превратилась в бессвязное бормотание и стала напоминать звуки плещущейся густой жидкости. Его окружал ореол странной, нечеловеческой порочности.
Беллман, Чиверс и Маспик, с удивлением наблюдая за ним, внезапно заметили, что на алтарь хлынули бледные марсиане. Некоторые из них протиснулись на другую сторону и, расположившись напротив Чалмерса, также принялись гладить изваяние, совершая как бы некий фантастический ритуал прикосновения. Они водили тонкими пальцами по его отвратительным очертаниям; их движения, казалось, следовали четко прописанному порядку, от которого ни один из них не отклонялся. Они издавали звуки, напоминающие писк сонных летучих мышей. На их мерзких лицах был написан наркотический экстаз. Совершив свою причудливую церемонию, стоявшие у алтаря фанатики отходили от изваяния. Но Чалмерс, уронив голосу на покрытую лохмотьями грудь, продолжал ласкать его медленными и сонными движениями. Со смешанным чувством отвращения и любопытства земляне, подталкиваемые стоящими позади марсианами, подошли ближе и положили свои руки на идола. Вся эта процедура казалась им чрезвычайно таинственной и в какой-то степени отталкивающей, но представлялось разумным следовать обычаям захвативших их марсиан.
Изваяние было холодным на ощупь и липким, будто совсем недавно лежало в куче слизи. Но под кончиками пальцев оно казалось живым, пульсируя и увеличиваясь. Тяжелыми нескончаемыми волнами от него исходили эманации, которые можно было описать только как наркотический магнетизм или электрические колебания. Создавалось впечатление, что неизвестный металл испускал какой-то мощный алкалоид, воздействующий на нервные окончания благодаря поверхностному контакту. Беллман и его спутники почувствовали, как быстро, без всякого сопротивления таинственная вибрация пронизывает их тела, заволакивает их глаза и наполняет кровь тяжелой сонливостью. Дремотно размышляя, они пытались объяснить самим себе этот феномен в терминах земной науки; но когда наркоз стал усиливаться все подавляющим опьянением, они забыли о своих предположениях.
Чувствами, как бы плавающими в странной темноте, они смутно ощущали давление толкающихся тел, сменяющих друг друга на вершине алтаря. Вскоре часть из них, видимо, пресытившись наркотическими эманациями, вынесла с собой путешественников по наклонным ярусам алтаря, и вместе с обмякшим, отупевшим Чалмерсом они оказались на полу пещеры. Все еще держа фонари в онемевших пальцах, изыскатели увидели, что пещера кишела бледным народцем, собравшимся на эту дьявольски жуткую церемонию. Сквозь неясные очертания теней изыскатели наблюдали, как люди из бездны бурлящим потоком взбегали наверх пирамиды и затем скатывались вниз, как живая, пораженная проказой, ворсистая лента.
Чиверс и Маспик, первыми испытавшие на себе влияние излучения, опустились на пол пещеры и забылись тяжелым сном. Но Беллман, обладавший большей сопротивляемостью организма, казалось, медленно падал и плыл в мире темных грез. Он испытывал аномальные, доселе совершенно неизвестные ему ощущения. Вокруг него нависла некая почти осязаемая могущественная Сила, для которой он не мог подобрать видимого образа: Сила, источающая миазмы, вызывающие дурной сон. В этих сновидениях, по какой-то неощутимой традиции, забывая последние проблески своего человеческого «Я», Беллман каким-то образом отождествлял себя с безглазым народцем; он жил и двигался как они – в глубоких кавернах, на темных дорогах. И в то же время – как будто благодаря участию в непотребном мерзком ритуале – он был чем-то еще; Существом без имени, управляющим слепым народцем и обожаемом ими; созданием в древних зловонных водах, в непостижимых глубинах и периодически выходящим на поверхность, чтобы с жадностью набрасываться на все живое и пожирать его. В этой двойственности бытия Беллман одновременно и насыщался безглазым народцем на своего рода пиршествах, и сам был пожираемым вместе с ними. В качестве третьего элемента, составляющего полную гармонию этой личности, был идол – но только в осязательном, а не в зрительном плане, поскольку здесь не было ни проблесков света, ни даже воспоминаний о нем.
Беллман так и не понял, когда он перешел от этих неясных кошмаров к тяжелому беспробудному сну, и были ли они вообще. Его пробуждение, темное и летаргическое, вначале напоминало продолжение сновидений. Приоткрыв слипшиеся веки, он увидел на полу луч света выроненного им фонаря. Свет падал на что-то, чего он сначала не мог распознать, его сознание было все еще притуплено. Сначала им овладело какое-то беспокойство; наконец, зарождающийся ужас пробудил к жизни все его чувства.
Постепенно он пришел к осознанию того, что увиденное им лежащее на полу нечто было ни чем иным, как наполовину съеденным телом Чалмерса. На обглоданных костях виднелись лохмотья из полуистлевшей материи; и хотя голова отсутствовала, останки явно принадлежали землянину.
Беллман, шатаясь, поднялся и осмотрелся вокруг взглядом, затуманенным пеленой мрака. Чиверс и Маспик лежали рядом с ним в каком-то тяжелом оцепенении, а вдоль пещеры и на всех семи ярусах алтаря лежали поклоняющиеся изваянию марсиане.
Пробуждающемуся от летаргического сна Беллману показалось, что он слышит какой-то знакомый шум: звуки скользящего тела и равномерного всасывания, одновременно постепенно стихающие среди массивных колонн за спящими телами. В воздухе повис запах гнилой воды.
На каменном полу Беллман различил множество мокрых отпечатков странной круглой формы, какие могли бы оставить, например, ободки перевернутых больших чашек. Подобно отпечаткам следов ног, они уходили от тела Чалмерса во мрак внешней пещеры, обрывающейся в бездну: в том же направлении, в котором удалялся странный шум, теперь уже почти неслышимый. Безумный ужас охватил Беллмана, окончательно разрушая чары, все еще опутывавшие его. Он наклонился над Маспиком и Чиверсом и стал по очереди грубо трясти их, пока они не открыли глаза и не начали протестовать, сонно бормоча что-то.
– Поднимайтесь, черт вас возьми, – пригрозил им Беллман. – Если когда-нибудь нам и представился случай сбежать из этой адской дыры, то самое время сделать это сейчас.
После многочисленных проклятий и упреков, с помощью огромных физических усилий, ему удалось поднять своих спутников на ноги. В полусонном состоянии они, казалось, не заметили останков того, кто был когда-то несчастным Чалмерсом. Шатаясь, как пьяные, они последовали за Беллманом среди лежащих повсюду марсиан, прочь от пирамиды, на которой светлое изваяние по-прежнему тягостно нависало зловещей дремотой над своими почитателями.
Клубящаяся тяжесть нависала над Беллманом, одновременно ощущалась и расслабленность, вызванная наркотическими чарами. Но он уже ощутил возвращающееся чувство собственной воли и огромное желание сбежать из этой бездны, от всего того, что обитало в ее темноте. Его спутники, совершенно порабощенные погружающей в сон силой, восприняли его руководство и предводительство оцепенело и бессмысленно, подобно скотам.
Беллман был уверен, что сможет вернуться назад тем же путем, по которому они следовали к алтарю. Этот путь оказался также и маршрутом, по которому продвигалось существо, оставившее на камнях кругообразные отметки зловонной мокроты. Проблуждав, как им показалось, очень долго, среди колонн с отвратительными барельефами, изыскатели подошли, наконец, к обрыву в пропасть, к тому самому портику черного Тартара, из которого открывался вид вниз, в зияющую бездну. Там, далеко внизу, в гниющих водах, разбегались расширяющиеся фосфоресцирующие круги, как будто воды только что приняли погружение тяжелого тела. У самых ног, вплоть до края пропасти, на скале виднелись влажные круглые отпечатки.
Они повернулись и пошли прочь от обрыва. Беллман, содрогаясь от воспоминаний о своих безумных грезах и от ужаса пробуждения, разыскал в углу пещеры начало ведущей вверх дороги, поднимающейся по кромке обрыва дороги, которая должна будет привести их назад к утраченному солнцу. По его приказу Маспик и Чиверс выключили свои фонари, чтобы иметь в запасе батарейки. Было неясно, сколько еще времени они могли идти, а свет был первой необходимостью путешественников. Света одного фонаря Беллмана будет достаточно, и он послужит им всем, пока батарейки полностью не разрядятся. Из пещеры черного сна, в которой марсиане лежали вокруг гипнотизирующего изваяния, не доносилось ни звука. Не было видно там и никакого движения. Но страх, подобного которому он никогда не испытывал за время всех своих приключений, вызвал у Беллмана приступ тошноты и едва не привел к обмороку, в то время как он стоял, прислушиваясь, у выхода из пещеры.
В пропасти тоже царила тишина, и фосфоресцирующие круги перестали разбегаться в пучине ее вод. И, тем не менее, эта тишина каким-то образом затуманивала чувства, сковывала все члены тела. Она поднималась вокруг Беллмана, как липкая слизь, идущая с самого дна преисподней, в которой, казалось, ему суждено было утонуть.
С невероятным усилием он начал подниматься вверх по дороге, таща за собой своих спутников, проклиная их и награждая пинками, пока они, наконец, послушно не пошли за ним, как сонные животные.
Это был подъем из преддверия ада, восхождение из бездны тьмы, казавшейся осязаемой и вязкой. Все дальше и вверх с трудом тащились земляне, двигаясь по однообразному, едва заметно изгибающемуся уклону, где все меры расстояния были утрачены, а время измерялось только вечным повторением шагов. Темнота ночи редела перед слабым лучом фонаря Беллмана, сзади она смыкалась за ними все поглощающим морем, неумолимым и терпеливым, дожидаясь своего часа, когда свет фонаря, наконец, погаснет.
Заглядывая периодически через край провала, Беллман замечал, что свечение глубинных вод постепенно ослабевало. Фантастические образы рождались в его воображении. Это было похоже и на последние отблески адского огня в некоем погасшем инферно, и на погружение галактических туманностей в черное межзвездное пространство за пределами Вселенной. Он чувствовал головокружение, как у смотрящего в бесконечное пространство… Вскоре внизу осталась только густая чернота, и по этому признаку Беллман определил, какое огромное расстояние они преодолели на пути вверх.
Чувства голода, жажды, усталости были подавлены чувством страха, охватившим Беллмана. С Маспика и Чиверса также стала, хотя и очень медленно, спадать пелена сонливости, и они тоже стали ощущать довлеющую над ними тень ужаса, бескрайнего, как сама ночь. Чтобы заставить их идти вперед, уже больше не требовалось пинков и угроз Беллмана.
Ночь повисла над ними – зловещая, древняя, усыпляющая. Она напоминала густой и зловонный мех летучих мышей: нечто материальное, забивающее легкие, умертвляющее все чувства. Она была молчалива, как тяжелый сон мертвых миров… Но из этой тишины, по прошествии, казалось, целого ряда лет, вдруг возник и застигнул врасплох беглецов такой знакомый двойной звук: шум чего-то скользящего по камням далеко внизу в бездне и одновременно чмокающий звук существа, вытаскивающего свои лапы из трясины. Необъяснимый и вызывающий безумные, неуместные мысли, как звуки, услышанные в бреду, он довел ужас землян до неистового сумасшествия.
– Боже! Что это? – выдохнул Беллман. Казалось, он вспомнил слепых существ, вызывающих отвращение, но вполне реальных на ощупь, формы первобытной ночи, которые не были разумной частью человеческих воспоминаний. Его сновидения, кошмарное пробуждение в пещере, гипнотизирующий идол, наполовину съеденное тело Чалмерса, намеки, которые ронял Чалмерс, мокрые круги, ведущие к бездне, – все это возвратилось к Беллману как плод страдающего безумием воображения, чтобы наброситься на него на этой ужасной дороге, на полпути от подземного моря к поверхности Марса.
Ответом на вопрос Беллмана был только продолжающийся шум. Казалось, он становился громче, поднимаясь снизу по вертикальной стене. Маспик и Чиверс, включив свои фонари побежали, делая отчаянные прыжки; и Беллман, потеряв последние остатки контроля над собой, следовал за ними. Это был бег наперегонки с неизвестным ужасом. Заглушая учащенное биение сердец, громкий топот их ног, в ушах землян по-прежнему раздавался этот зловещий, необъяснимый звук. Казалось, они пробежали уже целые мили темноты, а шум все приближался, поднимаясь из бездны под ними, как будто его издавало существо, взбирающееся по отвесной скале.
Сейчас звук уже казался пугающе близким – и доносился откуда-то впереди. Внезапно он стих. Лучи фонарей Маспика и Чиверса, двигающихся рядом, высветили припавшее к камням существо, заполнявшее всю двухъярдовую ширину уступа.
Хотя они и были видавшими виды искателями приключений, земляне зашлись бы истерическим криком или бросились бы со скалы в пропасть, если бы вид этого монстра не вызвал у них оцепенения. Будто бледный идол с пирамиды, разросшийся до огромных размеров и отвратительно живой, поднялся из бездны и, припав к скале, сидел перед ними!
Это, очевидно, и было существо, которое изображало то, внушающее ужас, изваяние: существо, которое Чалмерс назвал Обитателем Бездны. Горбатый, чудовищных размеров панцирь, смутно напоминающий броню глиптодонта, сиял блеском влажного белого металла.
Безглазая голова, настороженная и в то же время дремлющая, была выдвинута вперед на непристойно выгнутой шее. Дюжина или больше коротких ножек с чашеобразными присосками косо выступали из-под нависающего панциря. Два хобота, каждый длиной в ярд, с теми же присосками, выходили из углов прорези ужасной полости и медленно покачивались в воздухе перед землянами.
Это создание казалось таким же древним, как и сама умирающая планета – неизвестная форма первобытной жизни, обитающая в застоявшихся пещерных водах.
Стоя перед монстром, земляне чувствовали себя опоенными той же зловещей и губительной сонливостью, вызываемой гипнозом того же минерала, из которого было выполнено его изваяние. Несчастные оставались стоять, направив лучи фонарей прямо на этот Ужас. Они не могли ни двинуться, ни закричать, когда он внезапно поднялся и выпрямился, показав покрытое костяными пластинами брюхо и необычайный раздвоенный хвост, скользящий с металлическим скрежетом по скале. Открывшиеся многочисленные лапы были полыми внутри и напоминали перевернутые чаши; из них сочилась зловонная жидкость. Без сомнения, они служили присосками чудовищу, помогая передвигаться по вертикальной поверхности.
Короткими, быстрыми и уверенными движениями задних лап, опираясь на хвост, монстр приблизился к беспомощным людям. Два хобота безошибочно изогнулись и опустились на глаза Чиверса, стоящего с запрокинутым вверх лицом. На какое-то мгновение они покоились там, целиком закрывая глазницы. Затем раздался дикий, агонизирующий крик, и стремительным движением, гибким и энергичным, подобно броску змеи, полые концы хоботов оторвались от лица Чиверса.
Изгибаясь от боли, усыпленный наркотическим воздействием чудовища, он медленно покачивался. Стоящий рядом с ним Маспик, как в тусклом сне, отметил зияющие пустотой глазницы товарища… И это было последним, что он увидел. В это же мгновение монстр бросил Чиверса, и ужасные присоски, сочащиеся кровью и зловонной жижей, опустились на его глаза.
Беллман, стоявший позади своих спутников, осознавал происходящее как сторонний свидетель отвратительного и мерзкого кошмара, не имеющий сил ни вмешаться, ни убежать. Он стоял и наблюдал за манипуляциями органов с присосками, слышал единственный ужасный вскрик Чиверса и вскоре последовавший за ним вопль Маспика. Мелькнув над головами его спутников, продолжавших сжимать в онемевших пальцах теперь уже бесполезные фонари, хобот, наконец, опустился на его лицо…
…С залитыми кровью лицами, в сопровождении дремлющего и в то же время бдительного и неумолимого безглазого монстра, который следовал за ними по пятам и подгонял их, не давая свалиться с обрыва в пропасть, трое землян начали свой второй спуск по дороге, ведущей вниз, в покрытый мраком ночи Авернус.

КЛАРК ЭШТОН СМИТ (1893 – 1961)

ОБИТАТЕЛЬ БЕЗДНЫ... - I серия из двуххх

распухая и быстро поднимаясь, как джинн, выпущенный из одного из сосудов Соломона, над горизонтом планеты появилось большое облако. Огромная колонна цвета ржавчины неслась над мертвой равниной, пересекая небо, темное, как соленая вода морей пустыни, высохших и ставших похожими на лужи среди песков.
– Похоже, опять надвигается песчаная буря, – заметил Маспик.
– Чем же еще это может быть? – отрывисто бросил Беллман. – В этих краях ни о каких других стихиях и слыхом не слыхивали. Эту адскую мешанину население планеты – Айхаи – называют зоорт; и, кстати, он движется в нашу сторону. Я думаю, нам следует поискать укрытие. Меня как-то однажды настиг зоорт, и я не порекомендую никому хотя бы раз вдохнуть пыли из этой ржавой окалины.
– Там, справа, на берегу бывшей реки, есть пещера, – сказал Чиверс, третий член группы, тщательно осматривающий пустыню беспокойным взглядом проницательных глаз.
Трое землян, заядлые искатели приключений, отказавшиеся от услуг марсианских гидов, вышли пять дней назад из сторожевого поста Ахум в безлюдный район, называемый Чаур. Здесь, в руслах великих рек, по которым уже многие столетия не текла вода, по слухам можно было натолкнуться на лежащее кучами, как груды соли, бледное, похожее на платину, золото Марса. Если фортуна окажется к ним благосклонна, их вынужденному изгнанию, длившемуся на красной планете много лет, скоро придет конец. Их предупреждали об опасностях Чаура, и они слышали в Ахуме странные, жуткие истории о том, почему не вернулись отправившиеся ранее золотоискатели. Но опасность, какой бы ужасной или экзотической она ни была, являлась всего лишь частью их повседневной рутинной жизни. Имея хорошие шансы найти груду золота в конце путешествия, они отправились бы в путь и через весь Хинном.
Их запасы провианта и бочонок с водой покоились на спинах трех странного вида млекопитающих, называемых вортлапы. Своими удлиненными ногами и вытянутыми шеями, покрытыми роговыми пластинами телами, они напоминали мифический гибрид ящера и ламы. Эти животные, хотя и неописуемо безобразные, были ручными и послушными, хорошо приспособленными к путешествию в пустыне, будучи в состоянии идти, не имея воды в течение месяцев.
Последние два дня искатели следовали по высохшему руслу безымянной, шириной в милю, древней реки, извивающейся среди холмов, которые благодаря тысячелетиям воздействия разрушительных сил природы превратились в небольшие пригорки. Вокруг не было ничего, кроме истертых валунов, гальки и мелкого шуршащего песка. Все замерло – молчаливое неподвижное небо, высохшее русло реки, голые, высохшие камни, лишенные признаков всякой растительности. Зловещий столб зоорта, увеличиваясь, приближался – единственный признак оживления в этой безжизненной стране. Покалывая своих вортлапов стрекалами с железными наконечниками – только они и могли увеличить скорость этих медлительных монстров – земляне направились к входу в пещеру, замеченному Чиверсом. Пещера находилась на расстоянии примерно в треть мили, и вход в нее располагался довольно высоко на отлогом берегу. Зоорт полностью закрыл солнце еще до того, как они оказались у подножия древнего склона, зловещие сумерки окутали все вокруг цветом высохшей крови. Вортлапы, издавая негодующий рев, стали взбираться по отлогому берегу, спускающемуся более или менее правильными уступами, отмечающими когда-то медленное отступление вод древней реки. Колонна песка, поднимаясь и грозно закручиваясь, достигла противоположного берега в тот момент, когда искатели вошли в пещеру. Вход в пещеру находился на лицевой стороне низкого утеса, пронизанного жилами железной руды. Часть входа обрушилась и лежала грудами окислившегося металла и темной базальтовой пыли. Но отверстие еще оставалось достаточно свободным, чтобы впустить землян и вьючных животных. Темнота, тяжелая, свитая из черных нитей паутины, заполняла внутренность пещеры. Путешественники не могли представить себе ее размеров, пока Беллман не вынул из вьюка фонарь и не направил луч в окружающий их мрак.
Он едва пробил несколько метров, не определив всего размера пещеры, которая, гладко отполированным когда-то текущими здесь водами полом, уходила в темноту и постепенно расширялась.
Отверстие входа потемнело, и на пещеру налетел зоорт. Слышались какие-то неземные стоны. Налетевшие вихрем мельчайшие частицы песка жалили подобно измельченному алмазу.
– Песчаная буря продлится, по меньшей мере, с полчаса, – сказал Беллман. – Может, нам пройти в глубь пещеры? Возможно, мы и не найдем там ничего ценного. Но исследование поможет нам скоротать время. А, может, нам повезет, и мы натолкнемся на фиолетовые рубины или янтарно-желтые сапфиры – они иногда встречаются в этих заброшенных дырах. Вам двоим тоже лучше взять фонари.
Его спутники сочли это предложение достойным, чтобы ему последовать. Вортлапов, благодаря чешуйчатой броне совершенно равнодушных к песчаному урагану, оставили у входа в пещеру. Чиверс, Беллман и Маспик, разрывая лучами фонарей сгустившийся мрак, который за все истекшие тысячелетия, возможно, никогда не испытал вторжения света, стали продвигаться в расширяющуюся глубь пещеры.
Она была голой и отдавала пустотой смерти давно заброшенных катакомб. Свет фонарей не давал ни единого блика на покрытом ржавчиной полу и стенах. Дно пещеры отлого шло вниз, на стенах, на высоте шести-семи футов, виднелась отметка уровня когда-то текущей здесь воды. Без сомнения, в давние времена здесь был тоннель подземного русла реки. Камни и мусор давно были унесены водой, и сейчас катакомбы напоминали зал некоего циклопического акведука, ведущего к гигантской подземной каверне. Ни один из искателей приключений не страдал избытком воображения и не был подвержен излишней нервозности, но всех троих охватили неясные предчувствия. Под покровами загадочной тишины снова и снова они, казалось, слышали невнятный шепот, подобно вздоху погребенного на недосягаемой глубине моря. В воздухе ощущался еле заметный привкус влаги, и чувствовалось почти неуловимое дуновение ветра. Самым странным было присутствие необъяснимого запаха, напоминающего одновременно логово животного и специфический дух жилья марсиан.
– Как считаете, встретится нам что-нибудь живое? – спросил Маспик, с сомнением принюхиваясь.
– Вряд ли, – кратко ответил Беллман. – Даже дикие вортлапы избегают Чаур.
– Но в воздухе совершенно четко ощущается влага, – настаивал Маспик. – Это означает, что где-то есть вода; а там, где есть вода, может быть и жизнь – возможно, опасного вида.
– У нас есть револьверы, – сказал Беллман. – Но я сомневаюсь, что они нам понадобятся – разве что встретим соперников – золотоискателей с Земли, – цинично добавил он.
– Послушайте, – донесся приглушенный голос Чиверса. – Вы слышите что-нибудь?
Все трое замерли. Где-то впереди, во мраке, они услышали протяжный невнятный звук неприятного на слух тембра. Он напоминал одновременно шуршание или дребезжание, будто по скальному грунту тянули что-то металлическое, и чмоканье мириадов мокрых, огромных ртов. Вскоре он стал удаляться и стих где-то глубоко внизу.
– Странно это все, – неохотно признался Беллман.
– А что это может быть? – спросил Чиверс. – Одно из тех многоногих подземных чудовищ, в полмили длиной, о которых рассказывают марсиане?
– Ты наслушался слишком много местных сказок, – упрекнул его Беллман. – Ни один землянин ничего подобного никогда не видел. Многие из этих глубоко залегающих каверн на Марсе были тщательно исследованы; и все пещеры, находящиеся в пустынных регионах, подобно Чаур, оказались полностью безжизненны. Не могу представить, что могло издавать подобный звук, – в интересах науки мне бы хотелось спуститься вниз и выяснить.
– Мне становится что-то не по себе, – сказал Маспик. – Но я пойду, если вы оба решитесь.
Без дальнейших споров или комментариев трое изыскателей продолжили движение в глубь пещеры. Они шли довольно быстрым шагом уже минут пятнадцать и углубились на расстояние по меньшей мере в полмили от входа. Наклон дна пещеры становился круче, изменилась и структура стен: по обе стороны высились уступы из отливающего металлом камня, чередующиеся с колоннообразными нишами, глубину которых с помощью фонаря определить было невозможно.
Воздух стал тяжелым – обилие в нем влаги уже не вызывало сомнений. Чувствовалось дыхание застоявшихся древних вод. Липнущим зловонием пронизывал мрак подземелья запах диких животных и жилых помещений Айхаи, жителей Марса.
Беллман шел впереди. Внезапно его фонарь осветил край пропасти – старый канал здесь резко обрывался, а уступы стен расходились в разные стороны на неизмеримое расстояние. Подойдя к самому краю, он направил луч света в бездну, осветив уходящий вертикально вниз утес, обрывающийся у его ног в темноту. Дна пропасти не было видно. Мощности фонаря не хватало, чтобы осветить противоположную стену провала; вероятно, до нее было несколько миль.
– Похоже, когда-то именно отсюда срывался поток, – заметил Чиверс. Оглядевшись, он подобрал небольшой булыжник и что есть силы зашвырнул далеко в пропасть. Земляне прислушивались, стараясь уловить момент падения, но прошло несколько минут, а из черной бездны так и не донеслось ни звука.
Беллман принялся обследовать скалистые уступы по обе стороны обрывающегося в бездну прохода. Справа он различил полого спускающийся вниз выступ, ведущий по краю пропасти на неопределенное расстояние. Начало спуска находилось несколько выше уровня пола пещеры, и к нему вели грубо вырубленные в стене ступени. Уходящий вниз выступ был шириною в два ярда, с небольшим уклоном и поразительно ровной поверхностью. Все указывало на то, что перед ним древняя дорога, вырубленная в скальном массиве. Над уступом нависала стена, образуя как бы разрубленную пополам сводчатую галерею.
– Вот и наша дорога в преисподнюю, – сказал Беллман. – И спуск к тому же достаточно легок.
– А есть ли смысл идти дальше? – спросил Маспик. – Что касается меня, то мрака и темноты уже довольно. И если впереди мы и найдем что-нибудь, оно вряд ли будет представлять, какую-либо ценность, а то и просто окажется неприятным.
Беллман стоял в нерешительности.
– Возможно, ты и прав. Но мне хотелось бы пройти по этому уступу, чтобы получить представление о величине каверны. Если вы с Чиверсом боитесь, вы можете подождать здесь.
Было очевидно, что Чиверс и Маспик не хотели признаваться в том тревожном беспокойстве, которое они испытывали. Они последовали за Беллманом вниз, прижимаясь к внутренней стене. Беллман же беззаботно шел по самому краю пропасти, часто направляя луч фонаря в огромный провал, поглощавший его слабый свет. Уступ все больше утверждал землян в правильности их догадок: перед ними была дорога – неизменная ширина, уклон, гладкая поверхность, сверху – нависшая арка скалы. Но кто мог построить эту дорогу и пользоваться ею? В какие забытые века и для какой загадочной цели была она задумана? Воображение землян пасовало перед колоссальной бездной из марсианской древности, зияющей перед ними и навевающей мрачные вопросы.
Беллман заметил, что по мере их продвижения стена медленно, но верно изгибалась вовнутрь. Вне всякого сомнения, следуя по этой дороге, они со временем обогнут всю пропасть. Дорога раскручивалась медленной, огромной спиралью, постепенно спускаясь вниз, возможно, к самой сердцевине Марса.
Искатели продвигались дальше в благоговейном молчании. Они были ужасно поражены, когда вдруг услышали в мрачных глубинах тот же своеобразный долгий звук или комбинацию звуков, слышанных ими чуть раньше наверху у входа в пещеру. Сейчас эти звуки рисовали в воображении другие образы: шуршание стало напоминать скрежет напильника; мягкое, равномернее чмоканье смутно напоминало звуки, производимые каким-то громадным существом, пытающимся вытащить свои лапы из трясины.
Звук был необъясним и наводил ужас уже потому, что его источник находился далеко, что, в свою очередь, указывало на огромные размеры того, кто его издавал, и подчеркивало глубину пропасти. Услышанный в каверне под безжизненной пустыней, этот звук удивлял и поражал. Даже Беллман, до этого момента бесстрашно шагавший вперед, стал поддаваться необъяснимому ужасу, поднимающемуся как некая эманация из ночных глубин.
Шум стал слабеть и, наконец, прекратился, создавая впечатление, что его источник спустился по перпендикулярной стене в самые отдаленные глубины провала.
– Может вернуться? – спросил Чиверс.
– Пожалуй, да, – без колебаний согласился Беллман. – Чтобы обследовать это место, понадобится целая вечность.
Они начали подниматься обратно по уступу. Все трое, ощущая каким-то шестым чувством приближение скрывающейся опасности, были обеспокоены и насторожены. Хотя с исчезновением странного звука каверна вновь погрузилась в тишину, изыскатели испытывали смутное чувство, что они были не одни. Откуда может прийти опасность, или какую она примет форму, они не могли предположить, но тревожное ощущение начинало перерастать в панику. Будто сговорившись, никто из них не стал упоминать об этом, не стали и обсуждать жуткую тайну, на которую так случайно натолкнулись.
Сейчас уже Маспик шел несколько впереди других. Они прошли, по меньшей мере, половину обратного пути до обрывающегося в пропасть канала, когда его фонарь, освещающий на двадцать футов дорогу впереди, высветил бледные фигуры, выстроившиеся по трое в ряд, загораживая им дорогу. Свет фонарей Беллмана и Чиверса, идущих сзади, также с ужасающей четкостью выхватил из темноты лица и тела этой неопределенной толпы.
Существа, стоявшие совершенно неподвижно и молчаливо, будто в ожидании землян, в общих чертах походили на Айхаи, аборигенов Марса. В то же время они, казалось, принадлежали к какому-то деградировавшему и отклонившемуся от нормы виду – мертвенная бледность их тел, казавшихся покрытыми плесенью, могла означать только одно – жизнь в подземелье в течение многих поколений. Ростом они были ниже взрослых Айхаи, в среднем всего пять футов. Огромные, широко раздутые ноздри, выступающие, торчащие в стороны уши, бочкообразные грудные клетки, тонкие руки и ноги марсиан – но все они были безглазые. На лицах одних, там, где должны были быть глаза, еще можно было различить остатки рудиментарных отверстий; лица других зияли пустыми глазницами, по-видимому, глазные яблоки были удалены.
– Боже! Что за ужасная компания! – вскричал Маспик. – Откуда они взялись? И чего они хотят?
– Не могу себе представить, – сказал Беллман. – Но наше положение довольно щекотливое – разве что они окажутся дружественно настроенными к нам. Они, должно быть, прятались вверху на выступах каверны, когда мы вошли в нее.
Выйдя смело вперед и оттеснив Маспика, он обратился к существам на гортанном языке Айхаи, многие из звуков которого с большим трудом едва могли произнести земляне. Некоторые из существ тревожно зашевелились и стали издавать пронзительные, похожие на писк звуки, имевшие мало сходства с марсианским языком. Было ясно, что они не могли понять Беллмана. Язык жестов, по причине их слепоты, также был бесполезен.
Беллман вынул револьвер, приглашая других последовать его примеру.
– Нам так или иначе необходимо прорваться через них, – сказал он. – А если не позволят нам пройти без борьбы -…щелчок взведенного курка закончил его мысль.
Этот металлический звук как будто послужил давно ожидаемым сигналом – толпа слепых бледных существ внезапно ожила и хлынула на землян. Это было похоже на наступление автоматов – неотразимое движение машин, согласованное и методичное, находящееся под управлением скрытой силы. Беллман нажал на курок раз, два и три, стреляя в упор. Промахнуться было невозможно; но пули оказались так же тщетны, как камешки, брошенные в неудержимо несущийся потек. Безглазые существа не дрогнули, хотя у двоих из них потекла желтовато-красная жидкость – кровь марсиан. Один из них, двигавшийся с дьявольской уверенностью, – пули его не задели, – схватил руку Беллмана и своими длинными четырехсуставными пальцами вырвал у него револьвер прежде, чем тот смог еще раз нажать на курок. К удивлению Беллмана, существо не пыталось отобрать у него фонарь, который он и сейчас держал в левой руке; брошенный в темноту и пустоту рукой марсианина, сверкнул стальным блеском кольт. Мертвенно-бледные тела, давясь и толкаясь на узкой дороге, окружили его, придавив так плотно, что активное сопротивление оказалось невозможным. Чиверс и Маспик, успев сделать всего несколько выстрелов, также лишились оружия, но по какой-то необъяснимой причине им тоже сохранили фонари.
Весь этот эпизод продлился всего несколько мгновений. Надвигающаяся толпа задержалась лишь на секунду, когда нескольких ее членов, застреленных Чиверсом и Маспиком, их собратья поспешно сбросили в пропасть. Наконец, передние ряды, ловко расступившись, окружили землян и заставили их повернуть обратно. Вновь тесно сжав путешественников в тиски отвратительных тел, толпа понесла их вниз. Они ничего не могли сделать с кошмарным потоком и заботились лишь о том, как бы не потерять фонари. Они мчались с ужасающей скоростью по тропе, которая вела еще глубже в бездну, изыскатели сами стали частью этой безглазой и таинственной армии, видя перед собой только освещенные спины кошмарных существ. Десятки марсиан неумолимо подгоняли их. Спустя некоторое время положение, в котором они оказались, стало оказывать на них парализующее действие. Казалось, они идут уже не человеческими шагами, а двигаются с быстротой и автоматизмом, подобно холодным и липким существам, тесно обступившим их. Мысли, желания даже ужас были притуплены неземным ритмом ведущих в пропасть шагов. Скованные этим гипнотическим ощущением, чувством полной нереальности происходящего, они лишь переговаривались друг с другом, произнося односложные фразы, слова, которые, казалось, утратили свое значение. Это напоминало речь механических автоматов. Безглазые люди не произносили ни слова – единственным звуком было непрекращающееся шлепанье бесчисленных ног по камню.
Они продвигались все дальше и дальше, и на смену часам мрака так и не приходило время рассвета. Медленно, мучительно дорога поворачивала вовнутрь, как будто делая витки внутри огромного слепого Вавилона. Землянам казалось, что они уже многократно обошли пропасть по этой ужасающей спирали; но расстояние, которое они прошли, и действительные размеры ошеломляющей бездны были непостижимы.
Не считая света фонарей, мрак вокруг оставался абсолютным, неизменным. Он был древнее солнца и заполнял пещеры всю прошедшую вечность. Чудовищным бременем мрак нависал над ними, пугающе зиял под ногами. Откуда-то снизу поднималось все усиливающееся зловоние застоявшихся вод. И по-прежнему не раздавалось ни звука, кроме мягкого и равномерного шлепанья ног, спускающихся в бездонный Абаддон.
Но вот, наконец, как будто по прошествии столетий ночи и мрака, движение в бездну остановилось. Беллман, Чиверс и Маспик почувствовали, как ослабло давление скучившихся тел, почувствовали, что стоят на месте, хотя мозг по-прежнему продолжал пульсировать нечеловеческим ритмом ужасного спуска. Здравый смысл и ужас происходящего медленно возвращались к ним. Беллман поднял фонарь, и пятно света осветило толпу марсиан, многие из которых уже разбрелись по большой каверне, где заканчивалась окружающая пропасть дорога. Другие же оставались поблизости, будто сторожили землян. Они настороженно вздрагивали при каждом движении Беллмана, как будто улавливали их каким-то сверхъестественным чувством.
Рядом, справа, ровный пол пещеры резко обрывался. Подойдя к краю, Беллман увидел, что пещера была образована открытой каверной в вертикальной стене. Далеко-далеко внизу во мраке играли фосфоресцирующие отблески, как светящиеся огоньки подводного царства океана. Его обдало зловонным дыханием теплого ветра; и он услышал вздохи вод, накатывающихся на скалы, – вод, колышущихся в этой бездне неисчислимые тысячелетия, пока происходило высыхание планеты.
Преодолевая головокружение, он отошел прочь. Его спутники стали обследовать внутренность пещеры. Похоже, она была искусственного происхождения – то в одном, то в другом месте лучи фонарей выхватывал из мрака громадные колонны, испещренные глубоко врезанными в них барельефами. Кто и когда их вырезал, оставалось такими же неразрешимыми загадками, как и происхождение вырубленной в скалах дороги. Детали барельефов были так же непотребны, как и видения сумасшедших; в тот краткий миг, когда их обегал луч фонаря, они шокировали взгляд подобно сильному удару, передавая нечеловеческое зло, бездонные низменные чувства.
Пещера была действительно огромных размеров и уходила далеко в глубь скалы, с многочисленными выходами, дающими доступ к ее дальнейшим разветвлениям. Лучи фонарей изгоняли тени, колышущиеся в стенных нишах, высвечивали неровности дальних стен, уходящих вверх в недоступный мрак, дрожали на существах, бродящих взад и вперед подобно чудовищным комкам живой плесени, оживляли на короткое мгновение бледные, похожие на полипы растения, прилипшие отвратительными формами к темным камням. Место это угнетало, оно подавляло чувства, сокрушало мозг. Сами камни являлись воплощением мрака, а свет и зрение были эфемерными незваными гостями в этих владениях слепых. Почему-то землян угнетала убежденность, что бегство отсюда невозможно. Странная летаргия охватила их. Они даже не обсуждали свое положение, а просто стояли, равнодушные и молчаливые.
Вскоре из зловонного мрака появилось несколько марсиан. С таким же контролируемым автоматизмом, отмечающим все их действия, они вновь собрались возле путешественников и принялись подталкивать их в зияющую внутренность пещеры.
Шаг за шагом трое несчастных продвигались в этой жуткой процессии прокаженных…

КЛАРК ЭШТОН СМИТ (1893 – 1961)

В ПОИСКАХ (золота! и) АНАКОНДЫ. - IX серия

МИЛЛИОНЕР?
год спустя мы с Андраде снова очутились в Льянганати. У нас было больше носильщиков и провианта, снаряжение значительно превосходило прошлогоднее. Не буду описывать долгий путь до того места, откуда нам пришлось вернуться в первый раз: мы преодолевали примерно те же препятствия и трудности. Андраде вышел неделей раньше меня во главе большинства носильщиков. Встреча была назначена в «Лагере зеленых лягушек». Там я догнал Андраде, но перед этим успел заблудиться и пробродить несколько дней по лесу вместе с носильщиками. Из лагеря мы отослали почти всех пеонов обратно в Пильяро. Остались только двое: Давид, который ходил с нами в прошлый раз, и его брат Сегундо. Передохнув один день, мы выступили по направлению к Серрос Льянганати.
Разрешите процитировать сделанную двумя неделями позже запись в дневнике, рассказывающую о нашей второй попытке отыскать тайник:
«…Вот уже несколько суток не прекращается дождь. Мы разбили лагерь на склоне горы, и вода проносится сквозь него без задержки. Сколько мы ни искали, нам не удалось найти ровной площадки для лагеря. Все промокло насквозь, дрова сырые, и Андраде пришлось три часа подряд раздувать тлеющие головешки, чтобы вскипятить котелок воды. Сейчас девять часов утра, мы выступаем к тайнику. По нашим расчетам, он находится где-то совсем близко.
Кажется, я скоро поверю, что Льянганати — тьерра энкантада, заколдованная страна, непрерывно изменяющая свой вид, чтобы сбить с толку кладоискателей. Прошлый раз, покидая Льянганати, мы были уверены, что нам оставалось всего несколько дней до цели. Но вот прошло уже две недели, как мы миновали крайнюю точку прошлого похода, а до клада, похоже, все так же далеко. Правда, до сих пор все указания дерротеро оправдывались, но теперь, кажется, начались расхождения. Видимо, за пятьсот лет, прошедших со времени похода Вальверде в Льянганати, землетрясения и обвалы изменили местную географию. Впрочем, Андраде отнюдь не падает духом — напротив, он убежден, что через два-три дня мы будем у цели…»
После этой записи прошло еще три дня, а нашему путешествию все не было видно конца. Больше того, мы убедились, что в пределах доступного нам времени вряд ли вообще дойдем до нужного места, если будем и дальше следовать избранным путем — он оказался почти непроходимым. Расселины и ущелья преграждали нам дорогу, и пришлось в конце концов поворачивать обратно к исходной точке у подножия Серрос Льянганати. Оттуда мы снова двинулись в обход, который обещал затянуться самое малое на неделю, чтобы атаковать гору с другой стороны. Зато на этот раз я впервые был по-настоящему убежден, что мы оказались на верном следу. Наконец-то чары разрушены — всё до мелочей совпадало с дерротеро!
Мы проверили свои запасы продовольствия. Хватит ли нам на оставшийся путь? Взвесили все продукты — оказалось не так уж много. Если уменьшить дневной паек, на неделю хватит, но уж на две — никак… А нам требовалось две недели, если не три. Волей-неволей вторично приходилось поворачивать, не дойдя до цели… Мы чувствовали себя отвратительно. А может быть, все это было только к лучшему? Погода вдруг испортилась, начались бури и ливни, реки выходили из берегов, то и дело происходили обвалы. Мы до того измотались, что, когда наконец добрели до Тамбо-де-Мама-Рита, я спрашивал себя: стоит ли все золото на свете таких мучений?
Итак — снова крах! А значит, и конец всей истории? О нет!
Еще до окончания похода мы назначили начало следующей экспедиции на сентябрь будущего, 1952 года. Разве можно было сдаваться теперь! Еще одно усилие — и мы будем точно знать, — существует клад или нет. В четырнадцатый раз предстояло Андраде идти в Льянганати!
Вскоре после нашего возвращения в Кито Андраде как-то раз пришел ко мне в страшном возбуждении.
— Тебе приходилось раньше слышать о двоих кладоискателях, которые давным-давно побывали как раз в тех же местах, что мы? — спросил он. — Один из них якобы упал в ущелье и разбился насмерть…
— Нет, никогда не слыхал.
— И я тоже, — продолжал Андраде задумчиво. — А уж, казалось бы, кому знать, как не мне! Видно, все это выдумка…
— Да кто тебе рассказал об этих кладоискателях?
— Гм… об этом ты узнаешь в другой раз.
А спустя еще две недели Андраде появился снова, сияющий от радости.
— Послушай, оказывается — это правда! — воскликнул он.
— Что правда?
— Это случилось лет девяносто или сто назад. Двое англичан, морские офицеры, отправились на поиски клада Вальверде. Они были совершенно уверены, что идут правильно, причем следовали, по-видимому, там же, где и мы. При переходе через ущелье один из них сорвался и погиб. Тогда второй вернулся. Обо всем этом говорится в английской книге, которая вышла восемьдесят лет назад. Так что теперь подтвердилось все, что она мне говорила!
— Да кто она?
— Ворожея.
И тут наконец Андраде рассказал мне о своих делах. Среди знакомых моей тещи в Кито была одна ворожея, которая славилась потрясающей проницательностью. Теща позвала Андраде с собой к этой ясновидящей; меня она пригласить не решилась, зная, что я отношусь к прорицательницам без должного доверия.
— Вот этот человек собирается в путешествие, — сообщила теща ворожее. — Чем оно кончится?
Старуха зажгла свечу, долго глядела на ее огонек, потом заговорила:
— Это будет трудное путешествие, по очень дикой стране. Надо прорубать себе путь через дебри, переходить топи и реки. Многие ходили туда на поиски чего-то, но никто не нашел искомого… Да, я вижу, что они искали. Золото древних инков. Золото язычников. Два человека были очень близко от золота. Они нашли верный путь. Но один из них сорвался в ущелье; тогда второй возвратился. Я вижу, что вы тоже, — старуха указала узловатым пальцем на Андраде, — вместе с тремя другими были у этого самого ущелья. Да только вам не удалось спуститься. И не пытайтесь! Иначе случится беда. Обойдите кругом, тогда вам легче будет найти клад. Но будьте осторожны!
— Да она просто читала твои мысли! — сказал я Андраде.
— Какое там читала! Ведь я же не знал ничего о тех двоих кладоискателях, никогда и не слыхал о них! И старуха, конечно, не слыхала. Нет, называй это чтением мыслей, жульничеством или чем хочешь, но только я верю в ее предсказание!
Наша третья экспедиция началась в условленный срок. Я считаю себя вправе говорить «наша», хотя сам не мог в ней участвовать, так как был вынужден срочно выехать на родину. Однако финансировал экспедицию я, как и предусматривало наше соглашение. Меня заменил в составе экспедиции один мой хороший друг. Кладоискатели собирались взять с собой новейший прибор, который определяет местонахождение руд и металлов с помощью электромагнитного излучения. Аппарат прибыл в Кито своевременно — об этом позаботился Гюстав Альгорд, но полагающиеся к нему батареи почему-то так никогда и не были получены. У Андраде не хватило терпения дожидаться, и он решил отправиться в путь без современного прибора, вооружившись обыкновенным «волшебным» прутом (- с помощью такого "знатоки" из народа искали подземные источники воды. - germiones_muzh.).
Я с волнением ожидал в Швеции вестей от Андраде. Наконец из Экуадора пришло письмо.
«Я нашел место, которое мы искали, — писал он. — Прут указал на тайник. Впрочем, я и без того знал, что пришел к заветному месту. Все в точности соответствует указаниям дерротеро Вальверде. Однако я не мог, да и не решался, раскапывать сокровище. С одной стороны, я не доверял своим спутникам; с другой стороны, у меня не было нужного инструмента. Приезжай как можно скорее!»
Не может быть! Неужели я миллионер?..
Читатель, может быть, сочувственно улыбнется на этом месте.
Но согласитесь: не будь у меня веских причин верить в существование клада Вальверде, разве стал бы я тратить заработанные упорным трудом денежки на его розыски, выбиваться из сил и рисковать жизнью в дебрях Льянганати! Я не сомневаюсь в существовании клада. Но тогда кому-то ведь предстоит найти его, так почему не мне и Андраде? Разумеется, такой случай может показаться почти невероятным. Однако столь же невероятной кажется мне возможность выиграть первый приз в лотерее — и все-таки кто-то же его получает!
Но экспедиции требуют денег, а чтобы иметь деньги, надо работать, что-то производить — например, совершать такие экспедиции, на которых и в самом деле можно заработать. Как ни хотелось мне этого, я не мог сесть на первый же самолет и отправиться в Экуадор. Я совершал лекционное турне, к тому же мне предложили одну интересную работу, которая как раз сулила нужную сумму.
Итак, я написал Андраде и попросил его подождать, объяснив, как обстоит дело: прежде чем мы вместе добудем золотой клад, я должен добыть в Амазонас гигантскую змею.

РОЛЬФ БЛОМБЕРГ (1912 - 1996)

В ПОИСКАХ (золота! и) АНАКОНДЫ. - VIII серия

У ЦЕЛИ
вспоминая совершенную вместе с Бошетти экспедицию в Льянганати, экуадорский географ Андраде Марин рассказывает о старом носильщике-индейце. Старик упал с ношей в озеро, и тяжелый тюк потянул его на дно. Тогда индеец стал звать на помощь, — но не ради себя!
«Спасайте ношу, обо мне не думайте!» — кричал он.
Его вытащили на сушу и спросили, почему он больше беспокоился о провианте, чем о собственной жизни. Индеец ответил: «Лучше мне утонуть, чем если десять человек погибнут с голоду. К тому же вы молодые, а я старик».
Этой поучительной историей Андраде Марин хотел показать, насколько добросовестны и надежны, порой даже самоотверженны, чистокровные индейцы. Метисов он считает вероломными, трусливыми и ленивыми. Впрочем, обобщать рискованно и несправедливо. Сам я думаю, что раса тут ни при чем: мой опыт говорит, что попадаются и хорошие и плохие метисы, как попадаются хорошие и плохие индейцы.
В числе наших людей были и индейцы и метисы; все без различия работали прекрасно. Возможно, они были не прочь немного полениться и сознательно «заблудиться», как уверял Андраде, чтобы тем самым продлить поход и заработать побольше, — но на такие вещи смотришь сквозь пальцы. Все они — были бедные люди; дневной заработок в нашей экспедиции представлял для них значительную сумму. За жалкие три кроны в день они с утра до вечера тащили на спине тридцать — сорок килограммов… Восьмичасовой рабочий день — для них понятие неизвестное! Как не понять после этого их маленькие хитрости, тем более что в их глазах каждый гринго богач! И они по-своему правы…
Итак, из «Лагеря зеленых лягушек» шестеро носильщиков пошли обратно в Пильяро. На прощание они обняли нас, перекрестили и благословили, даже поцеловали честно заработанные, но довольно грязные ассигнации. Двое пеонов — Давид и Даниель — остались. Это были симпатичные парни, не боящиеся тяжелой работы. Всем своим поведением они убедительно опровергали болтовню о пороках метисов. Давид оказался к тому же отличным поваром — желанное лицо в любой экспедиции!
Мы задержались на один день отдохнуть в «Лагере зеленых лягушек». Андраде отправился с лотком для промывки золота к реке, но не добыл ни крупинки. Я занялся — с большим успехом — сбором живых экспонатов; мне удалось, в частности, поймать полдюжины лягушек, неизвестных дотоле науке — или, во всяком случае, еще никем не описанных.
А на следующий день наш отряд снова выступил в поход. Мы искали путь к Серрос Льянганати, «золотой» горе. Во главе каравана шли Давид и Даниель. Они прорубали проход своими мачете соответственно указаниям Андраде. Мне приходилось и раньше иметь дело с труднопроходимой местностью, но ничего подобного я еще не видел. Деревья и камни поросли густым мхом, напоминавшим на ощупь мокрую губку. Хватаясь за сук или ствол, невозможно было заранее знать, не гнилой ли он; толстый ковер мха скрывал многочисленные углубления в почве. Невольно вспоминались мангровые заросли. Стволы и ветви протягивались во все стороны, словно извивающиеся змеи, образуя непролазный лабиринт.
Прорубиться сквозь этот заколдованный лес оказалось почти невозможным. Порой мы лезли точно обезьяны, на расстоянии одного-двух метров от земли, в других местах прокладывали туннели. Раз за разом наш отряд упирался в отвесную скользкую скалу, и приходилось искать обход. Два дня мы бились впустую: каждый новый маршрут оказывался тупиком. Все же спустя еще два дня упорнейших усилий мы выбрались из лабиринта и вскарабкались наконец на четвереньках, тяжело дыша, на высотку, с которой открывался изумительный вид.
На севере и северо-востоке возвышались вершины Серрос Льянганати, на востоке вырисовывались четкие силуэты многочисленных безымянных и неисследованных пиков. А еще дальше простиралось море джунглей, из которого, точно остров, торчал вулкан Сумако.
По расчетам Андраде, мы были недалеко от цели. Теперь предстояло отыскать описанные Вальверде ущелье и озеро — заветный тайник, где хранится клад.
И тут разразилось! Шесть дней и шесть ночей непрерывно лил дождь, все небо над Льянганати затянули холодные тучи, видимость была равна нулю. Я заболел: у меня начался жар, голова раскалывалась от боли, и каждый шаг стоил мне неимоверных усилий. Местность была почти непроходимой: глубокие ущелья сменялись скользкими отвесными скалами. В отдельные дни мы продвигались всего на несколько сот метров. Каким-то чудом никто не разбился насмерть, хотя мы то и дело летели кубарем в провалы и трещины, прикрытые сверху мхом и кустарником.
Животные попадались редко: здешние заросли явно были слишком густы для крупных млекопитающих. В первую неделю похода, как я уже говорил, мы ежедневно видели следы пумы, медведя, оленя, горного тапира, а порой наталкивались и на самих зверей.
Андраде Марин метко прозвал горного тапира «инженером джунглей». Он считает его неоценимым помощником путешественников: тропы и туннели тапиров безошибочно указывают надежный путь. В частности, тапиры умеют находить самый удобный проход через перевалы.
Теперь же мы оказались в местности, куда не заходили даже горные тапиры. Уже по одному этому можно судить, в какие дебри нас занесло. Правда, иногда нам попадались птички. Они совершенно не знали страха и с любопытством разглядывали нас, подпуская почти вплотную. Пернатые явно удивлялись необычным существам. Забавнее всего выглядели крохотные зеленые колибри, словно одетые в белые штанишки.
Если животный мир не отличался разнообразием, то тем богаче была растительность. Кругом цвели чудесные огромные орхидеи и другие прекрасные редкие цветы, которых мне нигде больше не приходилось видеть.
После недели непрерывных дождей выдалось несколько дней получше; ясная погода с утра позволяла нам кое-как ориентироваться. Андраде был доволен. Все совпадало с указаниями дерротеро, уверял он, оставалось пройти только каких-нибудь два-три километра, отделявших нас от определенного пункта… Только… Мы петляли и кружили, передвигались со скоростью улитки, а на третий день нам опять преградило путь глубокое ущелье с крутыми стенками. Попытались спуститься с помощью веревок; они оказались слишком короткими. Снова надо была искать обход! А обход грозил затянуться…
Наши запасы продовольствия сократились угрожающим образом, как ни старались мы экономить. Джордж Хоуден должен был сбросить нам пополнение. Мы ждали его во второй день нашего пребывания в «Лагере зеленых лягушек» на берегу Сан-Хосе, но ему не удалось отыскать нас.
Луис Ариас (шеф компании «Ареа», которому я должен 2 миллиона долларов) обещал, если позволит погода, направить один из своих самолетов в Льянганати, чтобы доставить нам продовольствие и почту. В условленный день стояла чудесная погода — на небе ни облачка. Утром в начале восьмого мы услышали далекий гул авиационного мотора. Я не сомневался, что Джордж обнаружит нас.
Мы расстелили на земле брезент и одеяла и подбросили в костер сырого мху, чтобы получился густой дым.
И вот на западе показался самолет… Но он шел прямиком… на те горы, которые Джордж — не Андраде! — считал кладовой Вальверде. А они находились к северу от нашего лагеря… Неужели Джордж действительно уверен, что мы пошли туда, хотя мы совершенно ясно просили его искать нас южнее реки Льянганати? Или его притягивает невидимый магнит?..
Самолет описал круг около горы и скрылся в восточном направлении. Немного спустя он показался опять, высоко-высоко над нами, и снова курсом на проклятую гору Джорджа!
«Ну, теперь-то он должен нас увидеть!» — думали мы. Увы! Костер дымил вовсю, но дым стелился по земле, вместо того, чтобы подниматься кверху. Сверху он должен был казаться туманом. К тому же на лагерь падала густая тень от горы. Мы орали, не думая о том, как это нелепо, махали одеялами. Все напрасно. В течение получаса самолет кружил над Льянганати и трижды подлетал к горам, облюбованным Джорджем… Пропал долгожданный провиант и письма моих родных!
Когда мы вернулись из Льянганати, Джордж заявил, что твердо рассчитывал найти нас у «его» горы, а не у горы Андраде. Конечно, он помнил наш наказ, но был уверен, что мы просто не хотели признаваться, а на самом деле пойдем именно к тем горам, которые так приглянулись ему.
Так или иначе, наши запасы продовольствия не были пополнены. И вот настал день, когда нам пришлось признать необходимость возвращения в Пильяро. Андраде готов был рыдать от злости.
Обратный путь был нелегок. Погода стояла наисквернейшая; непрекращающийся дождь заставил все реки выйти из берегов. Высокая температура и дикая головная боль доводили меня до исступления. Когда мы добрались до хижин Тамбо-де-Мама-Рита, я был готов тут же свалиться; только предельное напряжение помогло мне дойти туда. Ни в одном первоклассном отеле я не наслаждался отдыхом так, как в этих примитивных, полуобвалившихся хижинах. После непрерывных дождей и ночевок в сырых местах — иметь возможность растопить очаг сухими дровами, просушить одежду и обувь, спать на сухом земляном полу… Было время, когда это казалось мне недосягаемой мечтой.
Один из вакеро одолжил мне лошадь, так что завершающую часть пути до Пильяро я проделал с бóльшими удобствами. А там мы, разумеется, не замедлили объесться, прежде чем отправились в Кито. Почти целый месяц мы не видали мяса — если не считать поделенного на десятерых зайца — и теперь уписывали за обе щеки свинину и другие лакомые блюда, по которым так истосковались. Зная заранее, что такого рода излишества чреваты тяжелыми последствиями, и желая предупредить революцию в желудках, мы распили в качестве «успокоительного средства» бутылку крепкого вина. Его действие было подобно атомной бомбе!
Дон Панчо, на долю которого выпало встречать столько разочарованных кладоискателей, изобразил на лице глубокое сочувствие (одновременно он с явным удовлетворением пересчитывал полученные с нас за пиршество деньги), вздохнул и сказал:
— Что ж, похоже, на этот раз ваши надежды не оправдались — ведь вы не везете с собой золотых слитков, не правда ли? — но я надеюсь увидеть вас опять в следующем году…
Мы заверили его, что через год обязательно вернемся.

РОЛЬФ БЛОМБЕРГ (1912 - 1996)

В ПОИСКАХ (золота! и) АНАКОНДЫ. - VII серия

ТРИ ВЕРШИНЫ
путь от озер Антеохос до Яна-Коча — Черного озера, также упоминаемого в дерротеро Вальверде, — занял еще около часа; мы шли сначала через топкое болото, затем сквозь густые заросли по извилистой тропе.
Несколько раз нам попадались свежие следы пумы. Это был на редкость крупный экземпляр; возможно, тот самый, который производил опустошения в стадах Гейнца. Андраде показал нам место, где застал как-то пуму, пожиравшую убитого ею оленя.
Медведей здесь также было немало, если судить по объеденным растениям пуйя по обе стороны тропы. Сочная сердцевина этих колючих растений — самое любимое блюдо обитающих в парамос медведей. Если сорвать лист пуйя, на стволе получается чашеобразное углубление, которое во время дождя заполняется водой.
Как-то на вулкане Пичинча мне пришлось вместе со своими спутниками разбить лагерь в совершенно безводном месте.
К счастью, медведи лакомились здесь пуйя, и мы смогли набрать из «чаш» много литров воды. Выходит, медвежья услуга может быть полезной! Кстати, в этот раз у нас было плохо и с провиантом. Мы последовали примеру медведей и стали есть пуйя. Оказалось, что это довольно вкусно, вроде пальмовых почек. Как ни странно, ни один из пеонов, ходивших с нами в Льянганати, не знал, что пуйя съедобна. Мы дивились: уж кто-кто, а они-то должны были знать все, что можно употреблять в пищу в этом диком краю!
В Льянганати обитает очковый медведь — «Урсус орнатус», причем здесь встречаются два-три подвида, различающиеся и цветом и размерами. Капитан Лох сообщает, что крупнейшие экземпляры достигают в весе 550 фунтов! Очковый медведь нападает только в исключительных случаях, но зато оказывает яростное сопротивление, если сам подвергнется нападению. В период спаривания он, подобно многим другим животным, становится раздражительным; это испытал на себе один вакеро — из тех, которых мы встретили в Тамбо-де-Мама-Рита. Он ехал верхом по парамос и заметил двух медведей — они ухаживали за медведицей и время от времени обменивались оплеухами. Вдруг один из медведей обнаружил всадника, забыл о сопернике и о прекрасной даме и стремглав помчался на чужака. Вакеро пришлось пришпорить коня, чтобы спастись, да и то рассерженный медведь долго преследовал его. В тот же день вакеро вернулся туда с ружьем и собаками, но медведей уже и след простыл.
Нам попадались следы не только пум и медведей, но и — что гораздо важнее для кладоискателя! — древних дорог, по всей вероятности проложенных еще инками.
— Что, кроме золота, могли инки перевозить по этим дорогам! — воскликнул Луис Андраде убежденно.
Мы продолжали идти согласно указаниям дерротеро: «…по ту сторону Черного озера тебе следует спуститься по склону пригорка таким образом, чтобы попасть в ущелье, в которое низвергается водопад. Здесь ты найдешь мост из трех бревен; если же его нет, то сделай сам в наиболее подходящем месте и переходи».
— Тут легко ошибиться, — сообщил Андраде, — и многие ошибались. Дело в том, что водопадов два. Один ближний — в конце Черного озера, второй — на Рио-Гольпе, одном из правых притоков Рио-Льянганати. Если перейдешь реку, вытекающую из Черного озера, — это и есть Рио-Льянганати, — то выйдешь к горам Кордильера-де-Мулатос, окажешься слишком далеко на севере, и местность уже не будет соответствовать указаниям дерротеро. Правда, там тоже есть гора с тремя вершинами, есть также озеро и водопад, но они расположены слишком высоко, поэтому совсем нет лесов, о которых говорится в дерротеро. Капитан Лох, Бошетти и дʼОрсей тщетно искали клад у этой горы. Один пеон, ходивший с дʼОрсеем, рассказывал, что когда дʼОрсей пришел туда, то сел и зарыдал; от радости или огорчения, сказать трудно. Глядя на него, пеон и сам прослезился. Именно вокруг этой горы кружил Джордж Хоуден, когда мы летали над Льянганати. Но я готов поклясться, что все, кто искал клад Вальверде севернее Рио-Льянганати, только зря тратили время.
Со спуском в долину Рио-Льянганати все вокруг изменилось. Мы очутились внезапно в сказочных субтропических дебрях. Деревья казались бородатыми от влажного мха, рядом с громадными папоротниками росла высокая трава эспаданья со штыковидными листьями, а еще ниже склоны были покрыты густыми зарослями бамбука. Проход, который прорубил Андраде годом раньше, совершенно зарос, и нам пришлось пустить в ход тесаки. Откуда ни возьмись, налетели тучи насекомых. Огромные злые слепни и тысячи маленьких кровожадных мух, так называемых аренилья, набрасывались на малейший незащищенный участок кожи и сосали кровь до того, что едва не лопались. К счастью, у меня было с собой несколько бутылочек жидкости против комаров — она творила чудеса.
Нелегко приходилось носильщикам с их тяжелыми, громоздкими ношами. Тюки цеплялись за ветки, ноги застревали в корнях. Чтобы пробиться вперед, приходилось либо совершать акробатические номера, либо ползти на четвереньках. В итоге пеоны с ног до головы вымазались в глине.
На маленькой прогалине в лесу, откуда открывался вид на восток, Андраде вдруг схватил меня за руку и взволнованно прошептал:
— Постой!.. Пусть носильщики пройдут немного, я тебе покажу что-то…
Мы пропустили вперед носильщиков, и, когда исчезла спина последнего из них, Андраде указал рукой в восточном направлении:
— Серрос Льянганати! Три вершины!
Мне не пришлось напрягать зрение, чтобы увидеть их: они вырисовывались ясно и отчетливо.
Во второй половине дня отряд вышел к Эль-Гольпе — небольшой вырубке в лесу, с которой мы услышали гул водопада. Здесь мы разбили лагерь. А на востоке на фоне ясного неба высились голубым силуэтом три вершины!
Андраде ни капельки не сомневался, что это и есть Серрос Льянганати, указанные Вальверде. В подтверждение он сослался на мнение других путешественников. Некий Грегорио Асунья из Пильяро тоже видел три вершины сначала с горы Гуапа, со стороны озер Антеохос, а затем — притом не один раз — с Эль-Гольпе, где теперь расположился наш лагерь. Асунья прожил здесь три месяца подряд — расчищал поляны в лесу. Своими наблюдениями он поделился с Бошетти и ходил с ним однажды проводником. Но Асунья не сумел сориентироваться, и, проблуждав некоторое время, экспедиция вынуждена была вернуться. Удачнее сложилась следующая экспедиция: путешественникам удалось выйти к реке Сан-Хосе у подножия трех гор. Однако погода стояла в это время на редкость отвратительная: проливной дождь не позволял даже костра разжечь. Прождав три дня, Бошетти снова вынужден был отступить со своим отрядом.
«Нос фальто карактер! (Выдержки не хватило!)» — говорил потом Бошетти.
— Много экспедиций доходило сюда, до водопада Рио-Гольпе, следуя дерротеро Вальверде, — рассказывал Андраде. — Но дальше начинали путаться. Стали даже поговаривать, будто имеющийся текст дерротеро не соответствует оригиналу. А вот для меня в дерротеро все ясно. Если только клад по-прежнему лежит там, где его видел Вальверде, то мы обнаружим сокровище. Все дело в том, что еще никто не искал клад в том месте, где я надеюсь его найти!
— А если ты найдешь клад, что ты станешь потом делать, Андраде?
— Даже не знаю… Только не думаю, чтобы моя жизнь сильно переменилась. Ведь меня влечет не столько золото, не столько возможность разбогатеть, сколько желание во что бы то ни стало разгадать загадку. Раскусить орешек, о который столько людей обломали зубы. Много лет назад мне точно так же захотелось отыскать «Клад сорока разбойников». Говорили, будто он спрятан в одной пещере в провинции Имбавура. Правда, потом я бросил поиски, но только потому, что сильно сомневаюсь в существовании этого сокровища. А в клад Вальверде я верю. К тому же, ведь это страшно увлекательно — вся эта история про Вальверде, про падре Лонго и многочисленных кладоискателей, которые пытали здесь счастья на протяжении веков. Может быть, как раз на этом вот месте стоял сам Вальверде со своим тестем-индейцем. А падре Лонго пропал именно тут, если верить карте Гусмана. На ней даже пометка есть: крест и надпись «Муэрте дель падре Лонго»…
Солнце уже зашло. Я забрался в спальный мешок и при свете пылающего костра стал размышлять, что бы я сделал, если бы нашел клад…
А теперь предоставляю на некоторое время слово дневнику.
«14 ноября. Выступаем в 8.15. С утра светит яркое солнце. Переправились через Рио-Понго по стволу переброшенного на тот берег дерева. Повсюду — следы горных тапиров. Они здесь проложили длинные тропки и коридоры в зарослях. Не один час ушел на поиски прошлогодней пики Андраде. Он уверяет, будто пеоны нарочно идут неверно, чтобы подольше задержаться в Льянганати и тем самым больше заработать. Один из пеонов увидел двух тапиров, швырнул в них мачете, но промахнулся. Разбили лагерь уже в 16.15; двое продолжают рубить пику. Один пеон сильно поранил себе ногу тесаком, я только что сделал ему перевязку.
15 ноября. Первую половину дня светило солнце, потом небо затянулось тучами, пошел дождь. Весь день рубили пику, прокладывали дорогу сквозь густые заросли бамбука и эспаданьи. Напали на свежие следы большого тапира, а потом увидели и самого зверя. Он удрал со страшным треском и шумом. Около 18 часов пересекли вброд оба рукава Парка-Яку, в 18.30 разбили лагерь. Здесь нам впервые за все время попались пальмы. Высотомер показывает 2800 метров. Все устали, настроение скверное, но несколько глотков рома помогают. Одному только Андраде все нипочем, он при всех обстоятельствах сохраняет хорошее расположение духа».
…Здесь я должен вставить несколько замечаний.
Успех экспедиции зависит от многих обстоятельств, но важнее всего, на мой взгляд, — согласие между ее участниками. Если кто-то не захочет работать наравне с другими и попытается облегчить себе труд за счет других, то ссоры и раздоры неизбежны, а тогда отношения могут стать просто невыносимыми. Поэтому предпочтительно выступать в поход с людьми, которых хорошо знаешь и на которых можно положиться.
Впрочем, тут очень легко промахнуться. Мне пришлось однажды совершить длинный переход в джунглях с человеком, которого я считал идеальным спутником. Мне казалось, что я хорошо его знаю, мы всегда отлично ладили, к тому же он уверял, что привык ко всяким лишениям и обожает жизнь в джунглях. Но едва дело дошло до настоящих трудностей, нередко сопряженных с опасностью, как мой храбрый друг резко переменился. Выдержка изменила ему: он стал раздражительным, оказался настоящим эгоистом. Ел он, совершенно не считаясь с тем, что у нас ограниченные запасы. А когда я вынужден был сделать ему замечание, что мы все одинаково хотим есть и никто не имеет права получать больше других, он воскликнул, что я хочу уморить его, и пригрозил объявить голодовку. То он угрюмо молчал, то обрушивал на нас истерическую ругань; один раз дело чуть не дошло до драки. Чтобы предотвратить трагедию, пришлось нам отнестись к нему, как к больному, и предоставить льготы, которые он без зазрения совести принял.
Андраде я совершенно не знал, когда мы выступали из Льянганати, и поначалу меня беспокоило, как мы будем ладить на протяжении нескольких недель, не надоедим ли друг другу. Вероятно, Андраде испытывал такие же сомнения в отношении меня. Он рассказывал мне кое-что о своих прежних спутниках в Льянганати, причем отзывался о них довольно критически.
Один был такой скупой, что покупал продовольствие только самого низшего качества. В конце концов пеоны возмутились и ушли обратно в Пильяро.
А вот что рассказывал Андраде о другом своем спутнике:
«Вообще-то он был ничего, только совершенно беспомощный. Называл себя эксплорадор — исследователь — и для пущей важности ходил с двумя пистолетами за поясом и с ружьем. Уверял, что совершил в свое время большие переходы в Гран-Чако; ну, я и поверил в его выносливость. Да только Льянганати сбило с него спесь. «Лучше месяц в Гран-Чако, чем день в Льянганати», — говорил он потом. Каждый переход был для него страшным мучением; он не поспевал за остальными и сильно тормозил всю экспедицию. Помню один дождливый и ветреный день. Мы начали разбивать лагерь, а он стоит и дрожит. «Сои ун мисерабле, — говорит. — Я — ничтожество. Хочу помочь и не могу». Наконец впал в такое отчаяние, что хотел прыгнуть со скалы, покончить с собой. В последний миг мне удалось помешать ему. Понятно, что тут нечего было и думать о том, чтобы идти дальше, оставалось только несолоно хлебавши брести потихоньку обратно в Пильяро…»
К счастью, наши с Андраде взаимные опасения оказались необоснованными. Мы отлично ладили все то время, что находились в Льянганати. Андраде был идеальный спутник — всегда уравновешенный, уживчивый, готовый помочь другому. Хотя он вовсе не казался таким уж сильным, можно было только позавидовать его бодрости и выносливости.
А теперь снова вернемся к дневнику.
«16 ноября. Всю первую половину дня держалась чудесная солнечная погода, затем хлынул ливень. Прорубали себе путь, не останавливаясь. Перешли реку Павамикуна, к полудню вышли к реке Сан-Хосе. Река бурная, множество порогов и водопадов. Затем последовал крутой подъем по труднопроходимой местности. Сейчас разбили лагерь на берегу ручья. Над нами свисает громадная скала — кажется, что она вот-вот упадет… «Не храпеть ночью, а не то она нас накроет!» — предупреждает Андраде. Пеоны испуганно кивают и крестятся, бормоча молитвы.
17 ноября. Выступили в 7.45, за ночь основательно продрогли. Идем всё в гору, пробиваясь сквозь бамбуковые заросли. В 13.45 выходим на зеленую прогалину на берегу Сан-Хосе. Андраде говорит, что это место упомянуто в дерротеро Вальверде. Мы вышли к подножию тех гор, которые Андраде считает Серрос Льянганати. Пеоны торопятся разбить лагерь, ставят большой навес. Завтра шестеро из них пойдут обратно, двое останутся.
Здесь множество маленьких зеленых лягушек, и наш лагерь получает название «Кампаменто де лос сапос Вердес» — «Лагерь зеленых лягушек». По пути сюда и здесь поймал несколько штук для коллекции, а также улиток и других тварей; тут можно сделать интересные находки. Предложил одному из пеонов помочь мне; он засмеялся и ответил: «Много раз ходил я в Льянганати — все искали золото, а су мерсед (ваша милость) ищет лягушек! На что они вам?..»
Я постарался доходчиво объяснить, как важно изучать животных, рассказал, как удалось открыть, что некоторые из них распространяют заболевания, и так далее. Позже я услышал, как пеон сообщал товарищу: «Гринго говорит — от этих лягушек можно заболеть!»

РОЛЬФ БЛОМБЕРГ (1912 - 1996)

В ПОИСКАХ (золота! и) АНАКОНДЫ. - VI серия

СВИНОВОДЫ И КЛАДОИСКАТЕЛИ
мы медленно взбирались вверх по склонам Гуапы; дороги, поля, дома остались позади. Здесь росла только высокая, по колено, жесткая трава да кое-где торчали растения пуйя с копьевидными листьями и редкие кустики.
Погода прояснилась. Мы увидели вдали под собой, в зеленой плодородной долине, Пильяро; по ту сторону бурной реки Патате сквозь мглу можно было различить Амбато. Лишь вздымающиеся к самым небесам снежные вершины Чимборасо и Тунгурагуа продолжали кутаться в плотные белые облака. Прекрасная, величественная картина… Однако лирические излияния, которыми мы с Гюставом приветствовали чудесный вид, совершенно тонули в потоке брани: пеоны никак не могли поладить со своими несчастными ослами.
(Здесь уместно упомянуть, что ослы настолько привыкли к самым нехорошим и оскорбительным словам, какие только способен придумать пеон, что другими словами их и не «подбодришь». Не раз я пытался ободряюще гикать — впустую! Зато стоило мне извергнуть несколько звучных карахос, как осел тут же ускорял ход.
— Увы, это распространяется и на некоторых людей, — заметил Гюстав, когда я поделился с ним своими наблюдениями.
Возможно, он прав…)
К полудню мы достигли перевала Эль-Понго, устроили привал и перекусили. Пеоны освободили ослов от вьюков и взвалили тюки себе на спину. Снова пошел дождь, на перевале дул холодный ветер. Пытаться увидеть три вершины Серрос Льянганати было, разумеется, бесполезно: серая пелена дождя и низкие тучи закрыли вид на восток. Такая погода держится здесь большую часть года; путешественникам приходилось днями и неделями выжидать прояснения, чтобы хоть мельком увидеть с перевала горы Вальверде. Лишь однажды за все двенадцать предыдущих походов Андраде выдалась такая ясная погода, что он мог отчетливо различить знаменитые три вершины.
От Эль-Понго наш отряд двигался под гору, затем вышел на ровное топкое место, где лошадь Гюстава пробиралась с большим трудом, погружаясь местами по самое брюхо. Впрочем, Гюстав, хотя он уже не молод, умело справлялся со всеми трудностями, а когда конь почему-либо падал, всадник легко соскакивал с седла, обнаруживая завидную сноровку. Видно было, что Гюстав не новичок в седле; не зря его учили аргентинские гаучо (- пастухи. – germiones_muzh.)
Мы перешли вброд две неглубокие реки, затем одолели небольшой подъем, после которого начиналась Ла каррера ларга — «Большая магистраль». Так называли пеоны несколько параллельно идущих удобных троп. Вышло солнце, тучи рассеялись, и под вечер нашим взорам открылась замечательная картина. Внизу в обрамлении гор и лесистых холмов простирались в свете предвечернего солнца сверкающие озера. Те самые горы и озера, которые мы рассматривали с воздуха, — и все-таки совсем не те. Красивее, суровее, красочнее! В тот самый миг, когда солнце скрылось за горами, наш маленький караван подошел к Тамбо-де-Мама-Рита. Здесь на высоте 3600 метров над уровнем моря, на берегу озера Коча-де-Тамбо, мы увидели несколько жалких лачуг — последнее поселение на пути в Льянганати. Теперь, чтобы увидеть населенный пункт, надо было, подобно капитану Лоху, идти до самой реки Напо. (Как вы помните, ему потребовалось на этот путь больше двух месяцев.)
Мы узнали, что Тамбо-де-Мама-Рита принадлежит немцу по имени Гейнц, который небезуспешно занялся в этом захолустье животноводством. Парамос (обширные степи выше границы лесов) богаты кормовыми злаками. Свиньи поедают питательное, способствующее отложению жира растение чикориа; для крупного рогатого скота пастбищ тоже достаточно. Местные свиньи выглядели довольно забавно: в прохладном климате они обрастают длинной курчавой шерстью.
Мы не застали Гейнца дома, зато встретили двоих вакеро (так называют по-испански ковбоев); они предложили нам переночевать в их лачугах и вообще приняли нас очень дружелюбно. Вакеро наведываются в эти края для того, чтобы собрать бродящие на воле полуодичавшие стада. Вскоре появился еще один вакеро, мокрый насквозь. Он искупался нечаянно в реке вместе со своей лошадью, пытаясь выследить с собаками пуму, которая утащила немало свиней.
Судя по тому, что нам рассказали о Гейнце, это был довольно необычный человек. Уже много лет он жил здесь совсем один. Во время второй мировой войны его объявили нацистом и отправили в лагерь для интернированных в США. Целая полицейская экспедиция прибыла сюда из Пильяро и увезла с собой связанного пленника! Однако после конца войны он вернулся в Тамбо-де-Мама-Рита. (Был ли он нацист и в самом деле, так и не выяснено. Сам Гейнц объявил себя пацифистом, ненавидящим всё и вся, что имеет отношение к войне; на этом основании он обстрелял из своего маузера не то американский, не то экуадорский военный самолет, пролетавший над Тамбо-де-Мама-Рита. Именно за это Гейнца и арестовали. Говорил ли он правду, объясняя свое донкихотство, я, понятно, судить не могу.)
Вакеро описали Гейнца, как атлетически сложенного молодого человека, не боящегося никаких трудностей. Он явно сумел завоевать их уважение, пользовался авторитетом и среди других людей, наведывавшихся в Льянганати. Хотя его никто не уполномочивал на это, он выступал тем не менее в качестве охотничьего инспектора, грозя вздуть каждого, кто убьет лань с теленком, утку с утятами или хотя бы разорит птичье гнездо. Стоило Гейнцу прослышать, что к его владениям приближается компания охотников, как он немедленно отправлялся верхом в парамос в сопровождении своих собак и разгонял всю дичь, стреляя в воздух. По этой и по другим причинам у него не раз были столкновения с людьми, однако диктаторские повадки Гейнца не мешали ему быть довольно популярным. Пеоны уверяли, что он справедлив и всегда готов помочь другому. Вместе с тем, продолжали они, Гейнц, подобно всем гринго (так называют в Латинской Америке американцев и европейцев, причем в Экуадоре это слово не имеет оттенка неприязни), не без причуд. Так, он ест конину; каждое утро, даже в ливень, купается в озере и приходит в страшную ярость, если кто-нибудь плюнет на пол!
Наши носильщики устроились в одной хижине с животноводами, туда же пошел Андраде, чтобы приглядывать за вещами. (К сожалению, это было вызвано необходимостью. Один из пеонов откровенно заявил мне, что если у них, бедняков, появится возможность украсть что-нибудь и они ею не воспользуются, то их сочтут глупцами, даже преступниками. Печально, но вполне объяснимо в стране, где царит такая нищета и вопиющая социальная несправедливость.) Мы с Гюставом заняли хижину Гейнца. Это было примитивное сооружение, наподобие индейских: низкая глинобитная стена и конусообразная травяная крыша.
Мы проголодались и порядком устали после двенадцатичасового перехода. Особенно тяжело досталось Гюставу: сердце работало плохо, сказывалась высота, и он не скрывал известного беспокойства. С таким здоровьем опасно было отваживаться в длинные трудные переходы по Льянганати: в случае серьезного заболевания не было никаких надежд на скорую врачебную помощь. Но как отговорить Гюстава следовать дальше? Он приехал ради этого путешествия из самого Нью-Йорка и проявил такой энтузиазм… Ему было бы страшно обидно возвращаться ни с чем. Вместе с тем совесть не позволяла мне умолкать, что, хотя в дальнейшем мы и не будем двигаться на таких высотах, нас ожидают впереди еще большие трудности. «Ладно, — подумал я в конце концов, — завтрашний переход покажет, в состояния ли Гюстав идти с нами до конца…»
Однако он сам тоже обдумал положение и принял решение.
— Как ни горько, придется мне завтра идти обратно, — сказал Гюстав. — Если я заболею или трудности пути не позволят мне поспевать за всеми, я окажусь только бременем для экспедиции. Малейшее опоздание сорвет все замыслы, приведет к неудаче. Ясно как день, что я обязан смириться с собственным разочарованием, а не подвергать риску исход всей экспедиции…
Самопожертвование Гюстава безусловно было разумным, но мы с Андраде все-таки опечалились, теряя такого хорошего товарища.
Рано утром следующего дня мы распрощались. Андраде, я и восемь носильщиков двинулись на восток, а Гюстав направился в обществе одного вакеро и носильщика из нашей компании в противоположную сторону, обратно в Пильяро.
Спустя несколько часов мы вышли к месту, которое называется Милин. Здесь очень много маленьких холмиков; некоторые считают, что это толас — курганы, и время от времени тут производили раскопки. Насколько мне известно, никому не удалось обнаружить никаких памятников древности. Сам я склонен считать, что эти бугры — во всяком случае, большинство из них — возникли естественным путем. Впрочем, уже вернувшись в Пильяро, я встретил некоего сеньора Серафино Робайо, который уверял, будто может доказать, что милинские холмики — курганного характера. Робайо сделал немало интереснейших археологических находок в районе Пильяро, обнаружил замечательную керамику и даже изделия из меди и золота. Он считает вполне возможным, что и в Льянганати могли сохраниться древние могилы с богатыми кладами инкского и доинкского времени.
Робайо неоднократно раскапывал холмы Милина и уверяет, что наткнулся в одном случае на помещение, выложенное каменными плитами. На полу лежал пепел; отсюда Робайо заключил, что это могила, притом могила вождя, и надеялся обнаружить золотые предметы. Однако все его дальнейшие поиски были напрасными. Совсем недавно я получил от него известие, что он пока еще не добрался до клада.
Другой житель Пильяро, также занимавшийся раскопками в Милине, вернулся оттуда с сундучком, полным глиняных черепков и подобных редкостей. Впрочем, один из наших пеонов выдал нам секрет этой «находки». Поскольку никак не удавалось найти желающих вложить деньги в дорогостоящие раскопки, сей ловкач взял с собой черепки из Пильяро и подбросил в том месте, где рыли пеоны. Он рассчитал, что они найдут их и потом подтвердят, что эти холмы — действительно курганы.
Повсюду мы видели следы динамита, лопат, заступов, и я невольно вспомнил слова тестя: деньги, потраченные на розыски золота и кладов, неизмеримо превосходят стоимость всех когда-либо найденных кладов..
— Гейнц не занимался раскопками? — спросил я пеонов.
— Нет, он говорит, что только дураки тратят время и деньги на такую ерунду, вместо того чтобы заниматься делом.
Что ж, он, пожалуй, прав. Вряд ли у него был бы сегодня такой счет в банке (говорят, что Гейнц скопил немалую сумму), если бы он забросил своих свиней и коров и принялся искать золото…
Пройдя Милин, мы пересекли вброд реку того же названия и вышли на обширное болото, о котором упоминает дерротеро. По истечении двух с лишним часов после выступления из Тамбо-де-Мама-Рита наш отряд очутился на пригорке; с него открывался вид на два озера, «которые называют Лос-Антеохос («Очки»), потому что их разделяет полоска земли, напоминающая очертаниями нос». Описание Вальверде оказалось настолько точным, что ошибиться было просто невозможно.
В дерротеро говорится, что отсюда опять можно увидеть Серрос Льянганати; во время своего шестого путешествия Андраде и в самом деле отчетливо различал с этого места три вершины. Англичанин Дайотт тоже подтверждает это указание, причем он определил направление по компасу; судя по его данным, речь шла о тех самых горах, которые видел Андраде. Но нам не повезло. Хотя погода стояла сносная и то и дело проглядывало солнце, видимость на восток была плохая, самые высокие вершины скрылись в облаках.
Увижу ли я когда-нибудь заветный «треугольник»? Да и существуют ли они вообще — три вершины, описанные Вальверде?

РОЛЬФ БЛОМБЕРГ (1912 - 1996)

кипячёная река

единственная вмире кипящая река Шанай-Тимпишка протекает в перуанской сельве. Длина ее 9 километров. Шанай-Тимпишка разогрета разломом земной коры на дне; в ней можно яица варить - средняя температура +86 по Цельсию. По этой причине в воде реки нет ни животных, ни растений. - Тем неменее, местное племя индейцев ашанинка считает реку священной и пользоваться ею в кухонных целях недаст:)

(no subject)

"северно сияние" из космоса - если верить кружащему нашему эМКаэСу - как огнистая поземка над планетой. Стелется, опускает змеящиеся хоботы вниз, и уходит всторону плавным изгибом. И снова черная пропасть неба (Божественный мрак в котором недоступная нашему слепому пониманью, генерится истина). И звёзды, взлетающие крутосмело над непрерывным краем Земли.

В ПОИСКАХ (золота! и) АНАКОНДЫ. - I серия

ТЕЩА КЛАДОИСКАТЕЛЬ
если кого-нибудь винить, то только Карин Кобос. Это она подбила меня впервые заняться кладоискательством.
Я встретил ее в 1934 году, в свое первое путешествие на Галапагосские острова. Карин — очаровательная норвежка, вышедшая замуж за сына знаменитого в этих местах Мануэля Кобоса, который был когда-то самодержцем Галапагоса. Карин знает множество историй о сказочных сокровищах, зарытых пиратами на уединенных островах Тихого океана, и все ее рассказы звучат страшно правдоподобно и убедительно. С другой стороны, общеизвестно, что в XVII и XVIII веках Галапагосский архипелаг был излюбленным пристанищем пиратов. Здесь и в самом деле найдено несколько пиратских кладов — не такие уж неимоверно богатые, но, во всяком случае, достаточно большие, чтобы один из счастливчиков скончался от излишеств. Неудивительно, что я жадно прислушивался к рассказам Карин, пока у меня не зарябило в глазах от золота.
Я прибыл на Галапагос собирать удивительных животных для шведских музеев. Именно этому делу мне и надлежало отдаться со всем рвением. Но кладоискательская лихорадка оказалась сильнее всего. Я навьючил на осла лом, кирку, палатку и отправился в первую экспедицию за кладами. А за ней последовали многие другие…
Я искал то мраморную плиту с таинственными письменами, то старую якорную цепь, то пальмовую рощицу — всё это были подсказанные мне Карин приметы в местах зарытых сокровищ. Однако как мы с моим осликом ни трудились, все было напрасно.
Один из кладов следовало искать в земле под старым деревом манцинелла. Я нашел дерево, вырыл около него глубоченную яму, но приобрел только… мозоли. Другой клад, зарытый уже в более позднее время, хранился якобы под полом бывшего кабачка; по ночам в этой лачуге загорались голубые огоньки. Я взломал дощатый пол, разбил цементный фундамент, с помощью кирки и лопаты добрался до скалы — и снова ничего!
Карин Кобос рассказывает теперь, будто я, поддавшись на ее удочку, вырыл у них в саду глубокий колодец в погоне за пиратским золотом. Не помню… Скорее всего, она путает меня с кем-нибудь: ведь я далеко не единственный, кто пал жертвой ее богатой фантазии. А может быть, Карин просто шутит? Так или иначе, настал день, когда я решил махнуть рукой на золото и заняться животными. В этой области мне повезло больше.
Не подумайте только, что я единственный швед, убивавший силы и время на поиски кладов в этой части света, — дураков на свете хватает! Много лет назад я встретил одного земляка, отъявленного авантюриста, который потратил все свои деньги и годы труда, мечтая найти клад с инкским золотом. Ему удалось приобрести старинный пожелтевший документ с удивительными фигурами и значками. Это была карта, ее начертил в XVII веке иезуитский патер, утверждавший, что знает место хранения богатейшего клада.
Разумеется, драгоценная карта успела побывать во многих руках, прежде чем попала к шведу, и не один человек тщетно пытался отыскать сокровище. Мой земляк оказался не удачливее других. Он истратил на розыски все до последнего сентаво, и испытал горькое разочарование. «Если кто-нибудь еще станет болтать мне про инкское золото, ему не поздоровится!» — говорил он с мрачной яростью. Несколько месяцев спустя до него дошел слух о какой-то реке на восточных склонах Анд — там двое золотоискателей меньше чем за неделю добыли огромное богатство. С тех пор я не видел моего земляка, но мне говорили, что кто-то встретил его на восточных склонах Анд — он мчался верхом на муле, к седлу которого были приторочены кирка и лоток для промывания золота…
Впрочем, Аксель Паулин, автор интереснейшей книги «Шведы в Южной Америке», сообщает, что наши соотечественники искали клады в этой части света уже в конце XIX века. Шведов привлек Кокосовый остров, лежащий между Галапагосом и Панамой, самый знаменитый из всех «островов сокровищ» на свете. Сотни экспедиций пытались найти на острове сказочные богатства. Из всех кладов, которые помещает здесь молва, наиболее знаменит так называемый лимский, оцениваемый в шестьдесят миллионов долларов. Он состоит из двенадцати апостолов и мадонны в натуральную величину, различной церковной утвари и многих других предметов — всё из чистейшего золота, — которые некий капитан Томпсон украл в Лиме в начале XIX века. Знаменитый пират Дэвис тоже, по слухам, упрятал на Кокосовом острове огромные сокровища: семьсот золотых слитков, триста тысяч фунтов серебряными долларами и семь бочонков старинных серебряных монет. Немало золота оставил там и пресловутый Бенито Бенито, известный также под именем Бенито Кровавый Меч. Желающих найти все эти клады было так много, что на острове не осталось живого места — вся земля изрыта, каждый камень перевернут…
Шведских кладоискателей финансировал некий капитан Лapc Петер Люнд, поселившийся в Вальпараисо, в Чили. В числе других на остров выехали Андерсон и Хольм; последний — сын священника — раньше занимался золотоискательством в Австралии. Экспедиция провела на острове около года; когда кончился провиант, они стали ловить одичавших свиней, морских птиц и крабов, собирали кокосовые орехи. В конце концов поиски пришлось прекратить. С величайшей неохотой, глубоко разочарованные сели они на корабль, присланный за ними Люндом. Паулин пишет, что один лишь Хольм выгадал что-то от этой поездки — вскоре после возвращения он женился на дочери Люнда.
Я был уверен, что восьмимесячное пребывание на Галапагосских островах излечило меня от кладоискательской лихорадки, но стоило мне вернуться на материк, в Экуадор, как она вспыхнула с новой силой.
Поводом для этого послужило посещение одной гасиенды, где мне показали замечательные находки: маленькую статуэтку индейца, броши и слепок с лица — всё из чистого золота. Владелец гасиенды нашел в старых курганах золотые предметы общей стоимостью свыше тридцати тысяч шведских крон. На его земле оставалось еще множество необследованных курганов, и он надеялся сделать новые богатые находки. Разумеется, я немедленно предложил свои услуги. Можно ли придумать более увлекательное занятие, чем расколка курганов!
«Увы, — ответил хозяин, — сейчас я не решаюсь трогать курганы. Кто-то уже проговорился, — о моей находке проведали власти. Теперь они требуют доли в добыче. Бóльшую часть найденного я переплавил и спрятал в сейф — там оно лежит надежно, но стоит мне начать новые раскопки, как сразу появятся всякие соглядатаи…»
Я просто оторопел, услышав откровенное признание хозяина, что он переплавил бесценные археологические находки! К сожалению, в этих краях сплошь и рядом поступают подобным образом. Редчайшие золотые изделия, за которые музеи готовы уплатить сколько угодно, превращают в слитки.
На этом мои соблазны и кончились, но когда я затем попал в Орьенте (так называют восточные провинции Экуадора, лежащие в верховьях Амазонки), то убедился, что здесь только о золоте и говорят. Мне пришлось выслушать бесконечное количество историй — о сказочных реках, на которых счастливцы набивали карманы самородками, и так далее, и тому подобное.
Познакомился я и с самими золотоискателями, однако большинство из них вели далеко не завидное существование. Добытого ценой больших усилий драгоценного песка едва хватало им, чтобы прокормиться. Лица золотоискателей были помечены печатью лишений и малярии. И несмотря на это, их отличал какой-то патетический оптимизм. Все до одного были совершенно уверены, что в один прекрасный день мучениям и тяжелой жизни придет конец, фортуна повернется к ним лицом и они найдут богатые месторождения золота.
Разве я не слыхал о Пересе — одном из первых богатеев страны!.. Он тоже искал золото в Орьенте, много лет из сил выбивался, пока не набрел на речушку, где за месяц намыл на двести тысяч сукре, которые и положили начало его огромному состоянию…
Некоторые рассказчики проникались ко мне доверием и делились своими сокровенными замыслами. Появлялась грязная, измятая бумажка (карта, разумеется), затем мой новый приятель излагал шепотом длинную историю: как он совершенно случайно узнал о богатейшем месторождении. Каждый раз источником заманчивых сведений оказывался «один пьяный индеец». Не соглашусь ли я финансировать это предприятие? Всю прибыль пополам. A-а, денег нет… Жаль, жаль, больше всего меня, разумеется, теряющего такой случай. Что же до обладателя карты, то он не сомневался, что без труда найдет желающего вложить деньги в такое дело. Правда, не каждому можно доверять…
Я не прочь был быстро разбогатеть; к тому же мне хотелось испытать жизнь золотоискателя. Кончилось тем, что я купил снаряжение для промывки золота и вступил в ряды лавадорес де оро. Увы, тучи кровожадных мух, палящее солнце и жалкая добыча — всё это вместе взятое надолго отбило мне охоту искать золото.
Из первого путешествия в Южную Америку я привез в Швецию много забавных животных и ни крупинки золота. Я не сомневался, что окончательно излечился от золотой и кладоискательской лихорадки. Но в 1947 году, когда я после десятилетнего отсутствия снова приехал в Экуадор, лихорадка не замедлила вернуться. Кого я стану винить на этот раз? Разумеется, мою экуадорскую тещу!
Она страдает неизлечимой и притом крайне заразной формой кладоискательской лихорадки.
Я упоминал уже в одной из своих книг, как она подбила меня забраться в пещеру в поисках инкского золота; на ее совести еще много подобных злодеяний. Не одну пещеру облазил я по ее вине. Однажды меня чуть не похоронило заживо обвалом; я спасся каким-то чудом и несколько недель после этого был инвалидом…
Но хороший зять должен уметь мириться с мелкими неприятностями! В другой раз теща отправила меня за кладом на вулкан Пичинча. Целую неделю она ходила в церковь, жгла свечи и молилась, чтобы экспедиция увенчалась успехом. Увы! Лично мне поход на Пичинчу дал немало интересного — я собрал ценный зоологический материал, но тещу мои находки нисколько не радовали, и она дала мне понять, что не стоило тратить время на поиски никому не нужных тварей.
Моя теща — неисчерпаемый источник историй о кладах. Некоторые из них основываются на документах и звучат весьма правдоподобно, другие же — чистые басни и легенды. Ее внуки готовы слушать их без конца, что не мешает им потихоньку посмеиваться над бабушкой. Зато сама теща непоколебимо верит во все эти россказни. Верит в существование всевозможных сверхъестественных вещей и созданий, вроде заколдованных гор, косматых лесных людей с вывернутыми ступнями (чтобы их нельзя было выследить), летающих людей и так далее в этом же роде. В мире ее представлений все это кажется вполне естественным и даже не очень страшным. Каждый раз, когда я отправлялся на охоту, на поиски живых экспонатов для моих коллекций, теща не забывала напомнить, чтобы я постарался поймать животное, которое она называла карбункель. Судя по ее описанию, оно принадлежит к кошачьим, но отличается от прочих зверей прежде всего тем, что у него горит во лбу огромный алмаз. Отец тещи будто бы поймал однажды такого карбункеля на склонах Чимборасо, только зверьку удалось, к сожалению, удрать.
«Представь себе, — сказала она мне как-то раз, — сколько заплатил бы за такого зверя какой-нибудь зоопарк или музей! Я почти уверена, что его не найдешь ни в одной коллекции».
Я тоже почти убежден в этом. Что и говорить, славная была бы добыча!
Бывает, теща вдруг пропадает из дому, и ни тесть, ни кто-либо другой в семье не знает, куда она делась. А спустя недельку пропавшая возвращается; причем нередко ее возвращению предшествует телеграмма из какого-нибудь отдаленного уголка Экуадора с просьбой к мужу выслать ей денег на дорогу. Подробности тещиных путешествий всегда остаются тайной, однако никто не сомневается, что речь шла о кладе, золотом руднике или еще о чем-нибудь в этом роде.
Однажды мы с женой отправились в киноэкспедицию в провинцию Имбавура. И тут в одной индейской деревушке мы случайно обнаружили, что местные жители очень хорошо знают мою тещу.
Оказалось, она часто навещала эту деревню; один из индейцев, по имени Мессия, показал нам с гордостью дорогую куклу, которую она подарила его младшей дочери.
Дома, в Кито, жене удалось выведать, зачем теща ездила к индейцам.
Как-то раз Мессия, работая на гасиенде, заметил, что управляющий и несколько рабочих заняты раскопками. Мессию стало разбирать любопытство; вечером он прошел к тому месту и обнаружил глубокую яму. Тогда он спрыгнул в нее и стал рыться в земле…
И надо же было случиться так, что ему попался большой глиняный сосуд! А в том сосуде лежала золотая курица с изумрудными глазами да еще двенадцать золотых цыплят. Самый большой из них был величиной с обычного цыпленка, затем шли всё меньше и меньше, и самый маленький был не больше шмеля. Мессия отнес находку домой и тщательно спрятал. Когда управляющий пришел на следующий день продолжать раскопки, то сразу заметил, что кто-то побывал в яме, однако так и не смог выяснить, кто именно. А через несколько дней один из пеонов (- батраков. – germiones_muzh.) донес ему, что Мессия прячет дома золотую курицу с целым выводком цыплят. Мессию допросили, но он все отрицал, а обыск ничего не дал, потому что он успел перепрятать свое сокровище в лес.
Каким образом слух о кладе дошел до ушей тещи, не знаю; впрочем, ее агентура работала в таких случаях с поразительной эффективностью. Как бы то ни было, она отправилась в Имбавура и отыскала Мессию. А тот не имел ничего против того, чтобы обменять свою находку на хрустящие бумажки.
— Только, — сказал он, — сейчас я еще не решаюсь идти за кладом, потому что управляющий приставил ко мне шпионить одного пеона.
Теща наведывалась в деревню к Мессии довольно часто и неизменно привозила дорогие подарки: сигары и вино самому Мессии, сардины и шоколад — его жене, игрушки и конфеты — детям. Разумеется, ее принимали с неизменной радостью, и каждый раз хозяин искренне сокрушался, что шпион по-прежнему не сводит с него глаз. В конце концов теща потеряла терпение и прекратила поездки.
«Значит, мама, вы поняли, что он вас обманывал?» — спросила моя жена.
«Обманывал? Ну, нет! — ответила теща. — Скорее всего, этот мошенник уже продал кому-нибудь и курицу и цыплят…»
В доме моего тестя в Кито, обставленном на англо-экуадорианский лад, я не раз встречал странных и необычных гостей: престарелых индейцев с потухшим взором, мрачных, свирепых бородачей… В самом начале знакомства с родителями моей жены я выразил как-то удивление по поводу этих загадочных визитов.
«Это всё приятели Клары! — сообщил мне тесть доверительно, скривив лицо в гримасе. (Клара — это и есть моя теща.) — Каждый из них знает, где зарыт клад, и ищет желающих финансировать поиски. О, если бы только Клара поняла, что величайшее сокровище, которым она когда-либо обладала и будет обладать, — это я!.. Да, кстати, у тебя нет противогаза? Кларе нужен. И еще ей, разумеется, нужен кто-нибудь, кто согласился бы надеть этот противогаз и забраться в одну из ее пещер, полную ядовитого газа и золотых слитков… А теперь учти, что я тебя предупредил, и не вздумай опять обещать…»
«Но почему? — спросил я. — Вдруг там и в самом деле…»
«Господи помилуй! — простонал мой тесть. — И ты тоже! Кажется, вы все начинаете сходить с ума!»
«Гм… — ответил я. — А что вы скажете про золотой рудник Сан-Энрике в Самора?.. Говорят, он назван в честь моего тестя, Энрике Робинсона, который был одним из пайщиков!»
«О-о-о, то было совсем другое дело! — воскликнул тесть, слегка смутившись. — Совершенно другое!»
Особенно часто появляется в доме моего тестя в Кито маленький индеец по имени Хосе. Он знает одну пещеру (речь идет почти всегда о пещерах) на склоне вулкана Пичинча. Я и сам успел уже побывать в двух пещерах на этой горе, но это еще какая-то третья. Перед входом в нее стоит вытесанный в камне индеец с копьем в руках. Внутри пещеры — другие скульптуры, поменьше; они расставлены в нишах вдоль стен. И, наконец, в ней есть золотые слитки. Много лет назад Хосе ходил в эту пещеру с одним немцем, и они взяли там столько золотых слитков, сколько могли унести. Правда, Хосе лишь потом сообразил, что это были именно золотые слитки…
Немец погиб вскоре при авиационной катастрофе, и теперь никто, кроме Хосе, не знает, как пройти к пещере. Почему он до сих пор не забрал сокровище? Дело в том, что он ждал, пока его старший сын — ему сейчас десять лет — подрастет настолько, чтобы можно было взять его с собой. В такой поход надо идти вдвоем: нести палатки, канаты, провиант и все такое. Ну, и, разумеется, золотые слитки. Подойти к пещере не так-то просто. В одном месте из горы каждые пятнадцать минут вырываются газы, а путь проходит по узкому карнизу. Внизу под обрывом белеют три скелета; видно, были уже желающие, да только оказались чересчур медлительными. Особенно труден самый последний участок: надо спускаться по стене пропасти на канате, и если спутник ненадежный, то можно ждать чего угодно — ему может, например, прийти в голову перерезать канат…
Если Хосе открыл мне свою тайну, то, разумеется, исключительно благодаря теще. Она завоевала полное доверие Хосе и даже устроила его на работу на фабрике тестя. («Дай только волю Кларе, — говорил тесть, — и скоро на фабрике будут работать одни кладоискатели».) Теща рассказала индейцу, какой я замечательный, благородный человек и какое у меня замечательное снаряжение, и вот Хосе, после некоторых колебаний, решил предложить мне выступить в поход вместе с ним. А я, не в силах сказать «нет», конечно, обещал рискнуть жизнью ради тещи. Придется когда-нибудь исполнить это обещание…
Даже в самой столице Экуадора, Кито, орудуют кладоискатели, вооруженные ломами и кирками. Впрочем, это не так уж удивительно. История Экуадора полна смут и политических переворотов. Освобождение от испанского владычества стоило потоков крови и многих человеческих жизней; немало жертв потребовали и частые революции. В смутные времена люди нередко зарывали в землю или прятали иным образом свои деньги и драгоценности. А потом могло случиться, что владелец клада скоропостижно умирал, унося с собой тайну в могилу.
Многие клады были впоследствии обнаружены. Огромное состояние одной из самых известных семей страны зародилось именно из такой находки. Эта семья купила в Кито старый дом, а когда его начали сносить, чтобы построить новый, то под каменным полом нашли целое сокровище!
Еще один клад был найден года два-три назад. Несколько рабочих, занятых на прокладке водопровода, откопали сундук с церковной утварью, иконами и распятиями из серебра и золота. Предполагают, что эти предметы были спрятаны каким-нибудь монахом в 1767 году, когда из Экуадора выслали всех иезуитов.
Разумеется, моя теща тоже искала клады в Кито; пока что безуспешно. А однажды она попала в неприятную историю. Она сняла старый дом, в котором надеялась найти сокровище, и принялась взламывать полы. Кончилось тем, что стены дома обвалились и ей пришлось потом объясняться не только с хозяином, но и с полицией!
Впрочем, теща знает столько заветных мест, что, сколько бы надежд ни рушилось, у нее в запасе остаются еще тысячи новых. К тому же ей приснился вещий сон, будто бы я разыскал самый большой из всех существующих кладов: инкское золото, скрытое в Льянганати, таинственной горной стране на востоке Экуадора. Разве этого не достаточно, чтобы спокойно смотреть в будущее?
Недоверчивый читатель спросит, вероятно: существуют ли вообще на свете какие-либо инкские клады или все это полнейшая ерунда? Но нет, история сообщает нам немало достоверных данных…

РОЛЬФ БЛОМБЕРГ (1912 – 1996)