Category: отношения

Category was added automatically. Read all entries about "отношения".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

ДОДО (Монмартр, газета, тёплая решетка). - VI серия

Хуго был ангелом. Едва оправившись от встречи с дьяволом, я доверяла ему безоглядно. Полгода безоблачного счастья. Разумеется, виделись мы урывками, в те часы, что оставались у него от работы и жены. Но он был так честен с самого начала, что я и не думала на него сердиться. Я нимало не сомневалась в его любви, которая становилась все сильнее, но он был человеком высоконравственным. Поэтому отношения наши оставались платоническими, но вовсе не пошлыми, скорее – возбуждающими.
Мы ходили в музеи. В те редкие вечера, когда ему удавалось освободиться, он вел меня в Оперу или в театр.
По правде говоря, я предпочитала иные развлечения, но ему вроде бы нравилось, так что ж…
В обеденный час мы встречались в Люксембургском саду или в парке Монсо, и он перехватывал сэндвич. Иногда мы держались за руки.
Мне казалось, его любовь очищает меня. Ко мне вернулась красота. Его похвалы будто создавали меня заново.
Иногда он позволял себе заговорить о будущем – о том времени, когда мы сможем быть по-настоящему вместе, но тут же спохватывался, потому что не считал себя вправе давать обещания; которые, возможно, не сумеет сдержать.

– Так никогда и не трахались? – внезапно взвыла Квази, похотливо сверкая единственным оком.
– Мать твою и перемать, блин, я только до этого добралась, можешь себе представить, и жизнь, между прочим, моя, и рассказываю ее я, а коли не так, расскажи за меня, если хочешь, а я послушаю, и там посмотрим…
– Да я только спросила…
– Не лезь со своими вопросами, пока я не закончу. Смотреть на вас тошно, честное слово: я вам рассказываю историю, от которой за милю несет розовой водой, а вы сидите и перевариваете, как две блаженные коровы: интересно, зачем я тут распинаюсь, а главное, какого черта вы ко мне придирались, когда я, уж извините, пробовала предложить вам кое-что, где надо шевелить мозгами.
Раньше я не заметила, что радио Робера замолкло, но тут мне пришлось обратить на это внимание, потому что он прервал меня, заорав, по обыкновению, во все горло. Он уже самого себя не слышит, до того подсел на длинные волны.
– Давай я тебе скажу. Я ведь тоже слушал, представь себе, и каждый вправе мечтать и верить, что существуют красивые чувства и мы не просто вонючие свиные туши, которым один путь – в отбросы, а какая-то, самая лучшая наша часть, может, и переживет все это.
Я ушам своим не поверила – и Робер туда же. Ни на кого нельзя положиться. Они все принимали мои слова за разменную монету. Достаточно было глянуть на Салли. Она уставилась в одну точку и больше не храпела. На губах ее блуждала нежная улыбка, что вообще-то могло быть трогательным, вот только с ее круглой физиономией тупоумной луны она походила на старую девочку-недоумка.
Что до Квази, то пересмотру подверглась сама основа ее представлений о мире: любит – значит, бьет. Ладно. Мне тоже пришлось через это пройти. Только старый добрый понос может отвадить тебя от халвы. Я продолжила:
– Может, я и походила отчасти на ангела, но дурой была полной. Выздоровление мое завершилось, я приободрилась и позволила себе несколько откровенно сексуальных намеков.
Сначала он сделал вид, что не понял. Не слишком надежная защита, особенно когда однажды я прижала его к дереву в Ботаническом саду и принялась целовать на французский манер.
Он высвободился со словами: «Нет-нет, Доротея, не надо. Это было бы нехорошо. Это было бы недостойно нас».

Я пропустила мимо ушей комментарий Робера, мол, бабы только об этом и думают, тем более что в моем случае он был недалек от истины.
– Я дала ему понять, и вполне доходчиво, что он рискует потерять меня, ведь мне придется искать на стороне то, в чем он мне отказывает.
Он не желал препятствовать моему счастью. Такая обворожительная женщина, как я, однажды составит счастье мужчины. Он заранее готов принести себя в жертву.
Короче, пояс целомудрия как был, так и остался на месте. Я начала встречаться с разными людьми.
А потом наступили те самые рождественские каникулы. Хуго должен был поехать на море с женой и детьми. Он пообещал мне, что постарается время от времени отлучаться, и не захотел, чтобы я тайком поселилась в какой-нибудь гостинице неподалеку. Ему казалось это слишком унизительным. Для меня. Он всегда думал только обо мне. И я осталась в Париже.
Однажды вечером я отправилась с друзьями ужинать к «Жежен». Я выходила из туалетной комнаты, когда чья-то рука взяла меня за плечо. Как вам сказать… Еще не обернувшись, я знала, что это Поль. Мы не виделись год, но в его прикосновении была уверенность, что я принадлежу ему, и эта уверенность передавалась мне вне зависимости от голоса рассудка.
Он танцевал со мной, и это было все равно что заниматься любовью. Когда с кем-то по-настоящему танцуешь, будь уверен, что так же получится и в постели.

– Правда? – спросила Салли, уже представляя, как кружится в объятиях собственного принца.
Она глянула на Робера, который был единственно возможным принцем в нашем ближайшем окружении, но тот, подсев к нам на девичью скамейку, уже наклонился вперед, крайне возбужденный, и пояснил, что все именно так и есть, даже фильм был, где два героя понимают, что любят друг друга, когда танцуют вместе, словно всю жизнь только этим и занимались.
– Вот только актерам пришлось три месяца репетировать, и они друг друга на дух не выносили.
– Ты псих. То есть психичка. И все это вранье, что такое случилось именно с тобой, До! – воскликнула Салли, впавшая в полное исступление.
– Расслабьтесь, девочки. – И я продолжила: – Короче, он привез меня к себе в гостиницу, и мы виделись каждый день до самого приезда Хуго, которому я во всем призналась, как только мы встретились.
– Зачем? – недоверчиво спросила Квази.
– Потому что я не хотела, чтобы между нами была ложь.
– А еще зачем? – не отставала она.
Робер и Салли смотрели на нас – один справа, другая слева.
– Потому что он читал во мне, как в раскрытой книге. Квази удовольствовалась тем, что зашипела, как пробитая покрышка, и я решила уточнить:
– Похоже, у тебя уже наготове верный ответ. Давай, поделись.
– Чтобы заставить его трахаться.
– Ух! – хором воскликнули шокированные Робер и Салли и уставились на меня.
– Чушь какая, – слабо возразила я.
– Разве ты не хотела заставить его ревновать? И любой ценой стать его любовницей? Ты ж уверена, что мужика только за это место и можно удержать.
– А ты удерживаешь, как груша для битья.
– Ну и что? Это разве не одно и то же? Терпеть не могу баб, которые уверяют, будто секс – это высший кайф и они это дело просто обожают, и все для того, чтоб остальным казалось, будто рай мимо носа прошел и соваться туда у них и права нету. Это все твои понты, понты и еще раз понты.
– Ладно, хватит, не заводись, Квази. И потом, ты отчасти права, но из этого все равно ничего не вышло. Хуго опять оказался на высоте. Он счел все случившееся срывом, впрочем, вполне понятным. И нашел, что его вина в этом тоже есть. Он не мог обманывать жену, потому что тем самым обманывал бы и меня. Я сделала вид, что все понимаю. Он заверил, что я не должна чувствовать себя виноватой и все обойдется. Он на моей стороне и всегда будет рядом. Некоторое время мне казалось, что я нашла идеальное сочетание, дуэт моей мечты: один мужик для секса, другой для сердца.
Когда Поль говорил, что уходит и не знает, когда вернется, я с легким сердцем отвечала: конечно. А когда я видела Хуго, тело мое было удовлетворено, что избавляло его от приступов моего дурного настроения, которые рано или поздно ему бы надоели.
Жизнь – забавная штука, потому что едва все устроилось ко всеобщему удовольствию, как Поль, удивленный переменой моего поведения, заподозрил что-то неладное.
«Ты меня обманываешь!» – говорил он.
Смешнее ничего не придумаешь, учитывая все, что он заставил меня пережить. Я отвечала, что ничего подобного, и он неохотно отбывал и даже тревожился. Случалось, он являлся ко мне без предупреждения, но, разумеется, никаких подтверждений своим подозрениям не обнаруживал.
«Ты меня больше не любишь», – жаловался он.
«Но я тебя никогда не любила», – безмятежно отвечала я.
Это его вроде бы нервировало. Он все больше времени оставался со мной. И беспрерывно тянулся ко мне. А поскольку все мы существа противоречивые, мое собственное желание стало ослабевать.
Хуго очень меня поддерживал все это время. Он был убежден, что Поль пробуждал самые низменные мои чувства.
Чем больше ослабевало мое желание, тем сильнее распалялся Поль, доходя до пылких признаний в любвu, которые годом раньше переполнили бы меня счастьем.
Так продолжалось до дня катастрофы. Как он умудрился? Я так никогда и не узнала.
Он заявился без предупреждения однажды вечером и сразу выпалил: «Он и впрямь очень хорош. Высший класс. Богат. Образован. Прямая моя противоположность, в сущности».
«О ком ты говоришь?»
«О Хуго Мейерганце, разумеется».
«Я запрещаю тебе произносить это имя».

В свою реплику я вложила весь пафос, на который была способна, и сорвала аплодисменты.
Я сделала знак рукой, чтоб меня не прерывали.
– «Ну уж теперь ты ни в чем не сможешь мне отказать…» – продолжил он.
Я почувствовала, как это многоточие вонзается в мою плоть уколами раскаленного железа. Ужас леденил и лицо и голос, который пытался звучать твердо, но дрожал, как целлюлитный…

Все трое глазели на меня, раскрыв рты, и глотали не разжевывая.
– «Что ты хочешь сказать?» – не без труда выговорила я.
«Мне ведь нетрудно предупредить его жену».
На какое-то мгновение я почувствовала, что силы оставили меня. Зная Поля, я предполагала, что подоплека его шантажа была не любовной, а чисто финансовой. Я заявила, что он блефует, клялась, что больше не увижу Хуго. На него ничего не действовало. Что до моих упреков, он имел наглость ответить: «Я хочу сделать тебе так же больно, как ты сделала мне».
Это ж надо уметь так все повернуть.

Короче, Поль принялся пить из меня все соки, а вот нас труба зовет, потому что сейчас время помоек.
Только с третьей попытки мне удалось выпутаться из своего флотского вещмешка, успевшего слегка похудеть, и я насмешливо наблюдала, как троица моих слушателей пытается скрыть разочарование.
Квази поднялась, бормоча, что она все одно и на секунду не верила этой истории для наивняков-недоумков, и в сердцах принялась трясти своей торбой с кастрюлями, обеспечив тем самым вполне уместную музыкальную интермедию.
Салли повела затуманенным взором на Робера и прошелестела:
– Он что, с нами идет?
– На помойку?! Кто, я?! – воскликнул тот, вскакивая на ноги. Я собралась заметить, что с его липкой крысиной головкой там бы ему и место… Он спросил: – А в каком часу ты дальше расскажешь?
– Завтра, не раньше.
– Чего?
– Чего?
– Чего?
– Я вам не обезьянка с шарманкой.
– Что за обезьянка с шарманкой? – втуне вопросила Салли.
– Если как следует поработаете на помойке, там будет видно.
Но, как часто бывает, переговоры были прерваны появлением Фредди, чья фигурка карликового Деда Мороза на всех парах неслась к нам, несмотря на короткие ножки. Когда он добрался до верха лестницы, мы увидели, что вся грудь у него залита кровью, но он заорал издалека:
– Доротея, Доротея, он опять… я нашел вторую, такую ж мертвую.
Захваченная собственным рассказом, я позабыла, для чего я его завела. Но тут пришлось сразу все вспомнить, прежде чем я осознала, что и во второй раз осталась жива. Может, я только зря столько слюны перевела.
Сперва я спросила, предупредил ли он полицию, и Фредди глянул на меня, как на полоумную. Он прав. Полиция не обслуживает ни бомжей, ни собак.
Поскольку связного рассказа из него не вытянуть, я стала задавать самые простые вопросы. Случилось еще одно убийство? Кто убит – мужчина или женщина? Мы ее знаем? Бомжиха, как и мы?
Робер отвернулся, снова прижав к уху орущее радио. Фредди жалобно хныкал, икая и всхлипывая вместо ответов.
Я тряхнула его за лацканы, которые тут же оторвались с жутким треском. А я ведь не так уж сильно дернула.
– Ты-то с чего весь в крови, а? Может, ты ее и убил?
– Зачем мне ее убивать? – простонал он.
– Может, ты ее натянуть хотел, а она была против?
Внезапно он перестал плакать и напыжился:
– Каждый вправе искать человеческого тепла, верно? И потом, у нас вроде свиданка была, ну и вот…
Ну и вот – поиски человеческого тепла завели его с полчаса назад под своды хорошо нам всем знакомого самодельного шалаша, что на улице Габриэль, на небольшом пустыре, по недоразумению забытом земельными спекулянтами. Это было жилище Жозетты, которая одно время работала официанткой в ресторане на площади Тертр, но из-за склонности выпивать с клиентами сначала потеряла мужа, а потом и детей, лишившись родительских прав. Такое горе можно залить только еще большим количеством алкоголя, и, как гласит предание, она опустилась с невиданной в квартале скоростью. Но в конце концов, опуститься – еще не значит умереть, и каждый имеет право на жизнь наравне со всеми прочими, пусть даже это единственное равенство, которое нам остается, а Жозетта была равнее других, потому что много смеялась, приговаривая, что лучше смеяться, чем плакать, хотя от ее смеха иногда просто кишки скручивало.
Фредди рассказал, что зашел перемолвиться словечком с Жозеттой, а потом, раз она ничего не отвечала, решил, что молчание – знак согласия, и заполз к ней в шалаш: она была еще теплая, но странно липкая, и тут он наткнулся на нож, который торчал у нее из груди. Подскочив, как пружина, он обрушил шалаш себе на голову. Вопя и выбираясь из-под обломков, он обнаружил послание и помчался меня предупредить. Какое послание?
Несмотря на пару оплеух, которые я ему навесила, он и слова больше не выдавил, в отличие от проходившей мимо дамы, заявившей, что стыдно нападать на того, кто слабее тебя, а поскольку на меня снова накатил страх, я взорвалась – с некоторым перебором, должна признать, тем более и Квази вмешалась, добавив, что если кому не хватает оплеух, то у нее приличный запас накопился за все годы, что она их получала, а руки так и чешутся поделиться… словом, дама удалилась весьма быстро, втянув голову в плечи, но никто даже не засмеялся.
Я собрала вещмешок и спросила, есть ли добровольцы. Робер уплыл на своих радиоволнах, покинув мир живых. Салли была не против: она рассудила, что идея обзавестись собственным почти настоящим домом очень неплоха. Фредди уселся на землю, дабы обозначить, что в эти руки он уже подавал, а Квази обратила наше внимание на то, что если мы прошляпим помойку, то конкуренты дремать не будут. Короче, я отправилась одна.
Как уже было сказано, со страхом можно договориться. В любом случае я должна была увидеть. Все равно это не могло быть хуже, чем то кино, что прокручивалось у меня в голове. Я так думала.

СИЛЬВИ ГРАНОТЬЕ

из "АЛЫП-МАНАШ" (алтайского богатырского сказания). - XII серия

х х
х
Бело-серый конь богатырский,
Как ремень вытягиваясь,
Как жила надуваясь,
Быстрее стрелы,
Легче сказанного слова,
На родину летит.
Прыгая через широкие реки,
Хвостом воды не касается.
Перемахивая через горы,
Камней копытами не касается.
Много гор он перевалил,
Много рек переехал.
На пути величайшая река встретилась,
Ширину которой
Крылатому коню не перелететь,
На многовесельной лодке не переплыть.
Белую пену переворачивая,
Точно буря, градом секущая.
Река шумит.
Алып-Манаш с коня соскочил,
Всем телом встряхнувшись,
Тас-Таракаем стал.
(- Тастаракай – плешивый дурак. Это шутовской народный персонаж. – germiones_muzh.)
Рваная шуба на нем появилась,
Торчащая косичка
У него выросла,
Выпуклый кадык оказался,
По губам слюни потекли.
Бело-серый конь богатырский
По земле покатался —
В малорослую клячу превратился.
Шерсть на нем клочковатой стала,
Кожа, как на дереве, сморщилась,
Ребра во все стороны выставились,
Грива и хвост перепутались.
Вместо хорошей,
Узда из прутьев тополя
На нем появилась.
Седло таловую валежину
Стало напоминать,
Токум (- потник под седло. – germiones_muzh.) гнилым сеном сделался.
Бело-серый конь богатырский
Перестал на лошадь походить.
Таловым прутиком помахивая,
Таловым седлом поскрипывая,
Тас-Таракай к бурной реке
Торопливой рысью подъехал.
Носом сопя, Тас-Таракай
Лодочника белого, как лебедь,
Вызывать принялся.
Старый перевозчик
На голос оборванца отозвался,
С другого берега к нему приплыл.
Когда они в лодку сели
И от берега оттолкнулись,
Перевозчик загрустил,
По его морщинистому лицу
Слезы покатились.
— Какое горе у вас?
Почему вы слезы льете? —
Тас-Таракай спросил.
Лодочник слезы смахнул,
Свой рассказ начал:
— Много лет назад
Алып-Манаша богатыря
На этой лодке я перевозил.
Лицо его цветком алело,
Глаза его, как звезды, горели.
Видом своим
Он на тебя походил.
Ак-Кобен богатырь другом его был,
На моей лодке
Однажды он ехал,
О смерти Алып-Манаша
Мне сказал.
Белые кости богатыря
Его родителям вез.
Услышав это, я горько заплакал,
Девятигранную стрелу,
Алып-Манашем подаренную,
Начал рассматривать.
Ак-Кобен эту стрелу у меня выдернул,
В белопенную воду бросил.
После месячного труда
Я неводом стрелу выловил.
Ржавчины—знака смерти Алып-Манаша —
На ней не оказалось.
Сейчас она, подобно солнцу, блестит.
Если бы я костей Алып-Манаша не видел—
Не поверил бы, что он умер.
Если бы Кюмюжек-Ару замуж не выходила—
Я бы о нем сейчас не плакал.
Пока лодочник рассказ вел,
Лодка к берегу пристала.
Выйдя из лодки, перевозчик
Девятигранную стрелу вынул,
Тас-Таракаю показал.
Из тусклых глаз лодочника
Слезы ручейками бежали.
В это время оборванец,
Всем телом встряхнувшись.
Вновь Алып-Манашем стал.
Ладонь свою,
Широкому полю подобную,
Перевозчику подал.
Заморенная кляча.
По земле покатавшись,
Вновь чистошерстным бело-серым конем
стала.
Грива и хвост лошади
Пламенем начали плескаться.
Увидев это, лодочник
От радости онемел.
Молча постояв,
Разговор завел:
— Славный Алып-Манаш богатырь,
Глаза твои огнем горят,
Грудь твоя широка и сильна,
Мудростью ты наделен.
Жена твоя Кюмюжек-Ару
За богатыря Ак-Кобена
Замуж выходит.
Сегодня на стойбище отца твоего
Большой той (- праздник. – germiones_muzh.) начнется.
Пока косы ей не заплели,
Пока новый чегедек (- одежда замужней. – germiones_muzh.) на нее не надели,
До стойбища доехать успеешь ли?
У бело-серого коня
Не встретится ли
Каких-нибудь препятствий?
Громко засмеявшись, Алып-Манаш
Старику так ответил:
— Пока бело-серый конь
По земле ходит,
Пока я на свете живу —
На постель из бобровых шкур
Ак-Кобен не ляжет,
Жене моей Кюмюжек-Ару
Шелковых кос не заплетут,
Той не отпразднуют.
Старый человек, до свидания!
В гости ко мне приезжай!
Будем вкусную пищу есть,
Хороший разговор будем вести.
Алып-Манаш богатырь
Вновь Тас-Таракаем сделался.
Бело-серый конь
В паршивую клячу превратился,
В родные места богатыря повез...

ИЗАБЕЛЛА, или ТАЙНЫ МАДРИДСКОГО ДВОРА (1840-е). - XXII серия

ПРЕРВАННОЕ СВИДАНИЕ
нежное чувство, возникшее в сердце королевы Изабеллы, разгорелось еще сильнее от непрошенного появления масок в саду и теперь вспыхнуло уже настоящим пламенем.
Расцветающая, юная королева привязалась к прекрасному дворянину со всей страстью, которую только может родить золотое южное солнце и теплая, мягкая южная ночь. Она с восхищением видела, что он также горячо отвечал на ее любовь.
Дон Франциско Серрано, командор войска королевы, с обаятельной уверенностью, подымавшей его в глазах современников, чувствовал, что Изабелла отдавала ему предпочтение.
Умный Олоцага своим наблюдательным, опытным взглядом тотчас заметил, что Франциско нравилась прелестная, пышно расцветающая королева и что взоры Изабеллы на всех придворных праздниках охотнее всего устремлялись на его друга.
Прим, любимец генерал-капитана Нарваэца, был командирован с частью войска под Бургос.
Топете же еще оставался со своими друзьями в столице и в своем роскошном отеле задавал пиры. Он обладал громадным состоянием, был весьма гостеприимен и лучшим удовольствием его было собирать вокруг себя близких ему людей.
Франциско в первые недели после карнавала, приложил все усилия, чтобы отыскать таинственную гадальщицу и узнать от нее более подробные сведения об Энрике и ее ребенке, но все было напрасно: незнакомка, которая, по всей вероятности, принадлежала к высшему кругу, так как была приглашена на маскарад, скрылась бесследно. Никто не мог дать ему даже приблизительных сведений о таинственной гостье и, несмотря на ее обещание в скором времени известить его об Энрике и ее ребенке, он напрасно ждал хоть какого-нибудь известия от нее.
Старый Доминго, пораженный пулей Жозэ, умер и не мог напоминать своему господину о его долге перед Энрикой. Это был единственный человек, который не постеснялся бы откровенно поговорить с блестящим доном Серрано и помочь ему не забыть данных клятв. Но верный слуга крепко спал под великолепным памятником и не мог поддержать своего питомца.
Франциско Серрано был слишком опьянен наслаждениями придворной жизни и той любовной обольстительной атмосферой, которой веяло в убранных золотом покоях Изабеллы. После серьезного разговора с гадальщицей на балу в его душе ожил образ Энрики, но скоро он опять закружился в вихре удовольствий мадридского двора, где празднества и банкеты все сменялись одни другими, потому что не только принц Франциско еще считался гостем, но несколько недель тому назад приехал и младший сын Людовика-Филиппа, короля французов, Антон Монпансье, которого непременно следовало принять со всевозможным гостеприимством. Ведь Людовик-Филипп был высокоуважаемый приверженец испанского двора и, как он сам неоднократно говорил, «друг» королевы-матери, Марии Кристины.
Однажды в числе многих других гостей пригласили к ужину Олоцагу, Топете и Серрано. Мария Кристина любила похвастать умными, изящными, богатыми дворянами своего войска.
Таким образом, образовался блестящий кружок в залах королевы-матери, соединенных с комнатами Изабеллы галереями и коридорами.
Герцог Рианцарес, бывший солдат лейб-гвардии, оживленно разговаривал с Нарваэцем, герцогом Валенсии. Маленький, тщедушный принц де Ассизи, временами украдкой зевавший, вяло беседовал с герцогом Монпансье, а почтенный патер Маттео стоял в стороне с благочестивым патером Фульдженчио, сопровождавшим принца.
Королева-мать очень благосклонно приняла Серрано. Олоцага мило пошутил с очень молоденькой, часто хворавшей принцессой Луизой, которая, по-видимому, произвела глубокое впечатление на молодого Антона Монпансье. Топете обращал на себя внимание великолепной бриллиантовой булавкой, надетой им сегодня для того, чтобы не отстать от принцев, с богатством которых его состояние смело могло соперничать. Изабелла нарочно долго любовалась огромным сверкавшим всеми красками бриллиантом контр-адмирала, чтобы отвлечь свои мысли от Серрано.
Герцог Рианцарес повел свою супругу, Марию Кристину, все еще сиявшую оживленным румянцем, к длинному, изящно сервированному столу, на котором красовались самые редкие цветы, распространяя аромат. Принц де Ассизи предложил руку своей царственной кузине, герцог Монпансье — принцессе Луизе. Олоцага поспешил к маркизе де Бевилль, значительно и самонадеянно улыбавшейся.
Нарваэц без дамы пошел рядом с королевой-матерью, Серрано и Топете должны были удовольствоваться некоторыми приглашенными дамами, Маттео и Фульдженчио повели друг друга лакомиться превосходными блюдами и дорогими винами. Изабелла, не замечая принца, ведшего ее под руку, устремила свои взоры на того смелого стройного офицера, который на маскараде покрыл ее ручки поцелуями.
Серрано подошел к столу со своей донной. Взгляд его встретился со взглядом молодой королевы, которая первая должна была опуститься на свое кресло и этим подать знак всем другим усесться на свои места. Изабелла взглядом пригласила Франциско поместиться поближе к ней и тогда только села за стол. Все последовали ее примеру. Сначала, пока лакеи разносили жаркое, рагу и пучеро, разговор вертелся только вокруг армии, войске карлистов и разных новых учреждениях, к которому незаметно и очень внимательно прислушивался патер Маттео, но когда было подано шампанское, разговор принял, мало-помалу, более интимный характер. Королева украдкой пересмеивалась с Серрано, стараясь расшевелить своего кузена, сидевшего подле нее. Мария Кристина сидела со своим красавцем герцогом филлибхен, как будто еще продолжался их медовый месяц, герцог Монпансье, сын короля французов, краснощекий принц с толстым подбородком, любезничал с томно улыбавшейся принцессой Луизой, а Олоцага шутил с хорошенькой маркизой так мило и элегантно, как умел шутить только он.
Единственным молчаливым и угрюмым гостем за столом королевы, несмотря на вино, был Нарваэц, герцог Валенсии, этот железный человек без сердца и без радостей; по убеждению соправителя, он был возвышен до престола не для наслаждений, а для неусыпного и упорного труда.
После вкусно приготовленного мороженого королева подала знак встать из-за стола. Гости церемонно раскланялись и разбрелись в разные стороны, образовав отдельные маленькие группы.
Лакеи разносили мороженое, шампанское и любимый шоколад в небольших, раскрашенных в китайском вкусе чашках беседующим гостям, из которых одни удалились в ниши маленьких боковых зал, другие, весело болтая, непринужденно расхаживали взад и вперед.
Мария Кристина в сопровождении герцогов Валенсии и Рианцареса ушла в свой кабинет, а молодая королева улучила удобную минуту, чтобы незаметно обменяться несколькими словами с доном Франциско Серрано.
Олоцага, заметив удаление королевы-матери, постарался оживленным разговором отвлечь внимание маркизы от влюбленной парочки.
— Наконец, королева, настала минута, когда я могу быть подле вас! — прошептал Франциско Изабелле, жадно внимавшей его речам; они были сладкой музыкой для ее взволнованного сердца, которое с увлечением вторило им и заставляло ее забывать все окружающее.
— Пойдемте отсюда, дон Серрано, здесь, между чопорными гостями королевы, мы чувствуем радость жизни только наполовину! Там же нас никто не заметит и не услышит, — сказала с жаром молодая прекрасная королева.
Франциско влюбленным взором смотрел на красавицу, лицо которой в эту минуту пылало ярким румянцем. С сильно бьющимся сердцем шла она подле друга, горячо любимого ею, через слабо освещенные пустые салоны, и позволила проводить себя в тот самый уединенный кабинет, где некоторое время тому назад лежала на диване, томимая тревогой за него; лампа распространяла все тот же пленительный матовый свет, так что даже слишком яркий блеск не нарушал торжественного покоя этой комнаты. Издали, из комнат, где были гости, доносились тихие звуки музыки, еще больше волновавшие их сердца, без того уже с неодолимым волнением стремившиеся друг к другу.
Влюбленные были в упоении восторга. Вдруг у двери кабинета раздался шум, портьеру быстро отдернули. Нарваэц сначала в изумлении, потом гневным, осуждающим взором посмотрел на молодого командора его армии.
Суровый герцог Валенсии при виде этой сцены в первую минуту не знал, как ему держать себя, но когда он заметил, что Изабелла, недовольная, даже разгневанная его непрошенным вторжением, хотела сделать ему выговор, он быстро предупредил ее, полагаясь на влияние, которое он имел не только на королеву-мать, но и на все войско — эту опору трона.
Серрано оглянулся и теперь также с сильным испугом увидел генерал-капитана Нарваэца, главнокомандующего всей армией. В первую минуту он схватился за шпагу, с мрачным взором выслушав слова могущественного герцога Валенсии, сказанные отрывисто и сухо.
— Командор Серрано до рассвета должен отправиться с контр-адмиралом Топете в Бургос и там соединиться с командором Примом, который через три дня даст сражение генералу Кабрере!.. Там пусть господа офицеры приложат все свое усердие и сделают как можно больше завоеваний, двор же пусть предоставят дамам и инфантам, так оно будет лучше!
— Господин герцог! — воскликнул Серрано, возмущенный тоном и обращением сурового Нарваэца. — Я такой же дворянин, как и вы…
— Вы член армии, господин командор! Неужели я должен напоминать вам о военных правилах дисциплины? Вы забываете, где вы находитесь!
— Придет время, когда…
— Ваше величество, мне поручено вашей августейшей матерью отвести вас в ваши комнаты! — прервал его Нарваэц, недослушав его и не обращая внимания на гневное выражение лица молодой королевы. — Поэтому не угодно ли будет вашему величеству принять мою руку. Эта рука выиграла много сражений, и ваше величество смело может положиться на нее!
Изабелла поклонилась своему другу, бросив на него бесконечно нежный взгляд.
— Господин герцог, мы надеемся, что генерал Серрано, которого вы вместе с доном Топете для важного дела посылаете в Бургос, — обратилась королева, повернувшись к изумленному, но хранившему молчание Нарваэцу, — что генерал Серрано в скором времени, вследствие своей отличной храбрости и неустрашимости, станет вам так же дорог, как и нам! Да хранит вас Пресвятая Дева, генерал Серрано!
Франциско поклонился, ему показалось, что Изабелла, проходя мимо него под руку с Нарваэцем, шепнула ему: «Мое сердце вы уносите с собой…»
Когда Франциско, так внезапно произведенный в генералы, остался один в кабинете королевы, все случившееся еще раз, озаренное дивным светом, промелькнуло у него в голове.
При воспоминании о Нарваэце им овладевало чувство гнева, и он сам удивлялся своей сдержанности во время разговора с ним. Исключительно этой сдержанности он был обязан жизнью, потому что Нарваэц действовал с неумолимой строгостью; если бы он обнажил шпагу, то Нарваэц, без сомнения, велел бы по закону его расстрелять, и королева не смогла бы помешать его смерти.
— Наши расчеты только отложены до того времени, когда я буду на одной высоте с вами, господин герцог Валенсии!
Франциско заспешил, чтобы с наступлением дня отправиться в сопровождении Топете и его негра в Бургос, где он должен был встретиться с Примом; теперь под его командой находился значительный отряд войск, и если бы военное счастье благоприятствовало им, они с Примом через несколько месяцев могли возвратиться в Мадрид победителями, увенчанными лаврами.
В ту же самую ночь Нарваэц начал торопить со свадьбой королевы Изабеллы с принцем Франциско де Ассизи: после сегодняшней сцены он во что бы то ни стало хотел видеть замужем страстную, рано развившуюся королеву. Мария Кристина охотно согласилась на более поспешное исполнение этого плана. И через несколько дней большие пергаментные листы брачного контракта, по которому принц де Ассизи должен был принять одно только имя короля, правление же должно было сосредоточиться лишь в руках королевы, были надлежащим образом подписаны, засвидетельствованы министрами, по всей форме сообщены архиепископу Мадридскому и только тогда сданы в большой архив королевского дома.
Изабелла приняла это событие, совершавшееся по необходимости в угоду политике, без малейшего знака одобрения или участия.
Она, по-видимому, смотрела на предстоявшую ей перемену жизни как на неизбежное зло, спокойно и хладнокровно, а к своему жениху была так же приветлива, как к Нарваэцу, Маттео и Фульдженчио.
В одно и то же время младшая сестра королевы, принцесса Луиза, была помолвлена с герцогом Антоном Монпансье, так что в скором времени мадридскому народу предстояло праздновать две свадьбы сразу, с небывалой еще пышностью, блеском и всякого рода увеселениями. Юная королева и принцесса быстрыми шагами приближались к тому дню, который считается прекраснейшим в жизни каждой женщины, однако же для этих Двух сестер он должен был сыграть ужасную роль.

ГЕОРГ БОРН (1837 - 1902)

АЛЬДА МЕРИНИ (итальянка. лечилась в психиатрических клиниках, а умерла от рака)

* * *
Нежно любила сладких любовников
А они об этом не знали.
Для них сплетала паучью сеть
Но сама становилась добычей.
Бывала порой блудницей
Святой кровожадною лицемерной.
Многие изощрялись навешивая ярлыки
Я ж была лишь простой истеричкой.

КОРИННА БИЙ (швейцарка)

ОПУСТЕВШАЯ КОМНАТА
в этой огромной квадратной комнате — а лучше сказать, зале, хотя она служила спальней, — ничего не было.
Ровно ничего. Ламбрекены, маркетри, барельефы, лепные фризы, когда-то, не так уж и давно, украшавшие четыре ее стены и разделенный балками потолок, исчезли, сорванные, украденные, разрушенные. Так уж ничего? О нет, кое-что осталось — узкая кровать. Ее сразу и не разглядишь, комната слишком велика и всегда темновата, несмотря на широкое окно. Скромная, но изящная, белая с золотом, узкая деревянная кроватка — ни колонок, ни балдахина, — и места в ней — только-только для обнявшейся пары.
В общем, даже меньше чем ничего. Окно, за которым зияла пустота, и само по себе было пусто, давно лишившись и стекол, и рамы, и задвижек. Но и свет в его голом проеме не мог победить серый полумрак комнаты.
Может, это был тусклый свет севера? А может, виновато небо? Какое, собственно, имя следовало дать этому слабо мерцавшему пространству, этому пустому куполу, где колыхались лишь облака да снежные хлопья?
Однако вернемся к кровати. Она стоит справа от входа, у стены, но не в углу. Единственная, почти незаметная, дверь ничем не отличается от ободранных стен со слабыми следами былой бренной роскоши; окно, ставшее квадратной дырой, расположено как раз напротив.
На кровати этой лежат двое влюбленных. Странное сходство объединяет их. Лица сердечком; пепельные, на прямой пробор, волосы начинаются почти от самых бровей. Носы у обоих тонкие, с горбинкой; губы, пухлые и розовые лишь в середине рта, дальше идут узкой щелью, рассекающей очень бледные щеки. Их плечи и руки покрыты рыжеватыми пятнышками и смуглы, точно их опалило солнце, но тела отличаются сияющей белизной, которая разгоняет даже сумрак комнаты.
Он очень хорош собою. Она очень хороша собою.
Они неотрывно глядят друг другу в глаза, круглые, золотисто-желтые глаза, которые сейчас кажутся совсем черными. И когда они меняют позу, их головы поворачиваются туда-сюда с невероятной быстротой.
«О, какой он злой!» — думает она.
И верно, он не знает жалости, он молод.
— Ты злой!
Ее маленькие груди поставлены высоко, у самых подмышек, где еще не выросли волосы. «Сухая трава…» — презрительно бросает он, говоря о других женщинах. Он овладевает ею так неистово, словно шпагу вонзает в чрево.
— Мой юный герцог, ты овладеваешь мною так, словно шпагу свою вонзаешь мне в чрево!
— Это лучший способ любить женщину, — отвечает он.
— Но ты ошиблась, герцог— всего лишь кузен мне. А мой титул куда благороднее, он наводит страх.
Она раскидывает руки, расправляет и сжимает пальцы с красивыми загнутыми ногтями. Эти руки похожи на хризантемы по сторонам белого гроба.
Однажды он попытался вонзить свою шпагу ей в пупок (на удивление глубокий), но она издала негодующий крик, и он отступился.
— Я вовсе не злой, и я не могу жить без тебя, и ты не можешь жить без меня. Они так любят друг друга, что не расстаются ни на миг.
Да, груди у нее — словно у непорочных дев в шестнадцатом веке, с бледно-коралловыми сосками, которые звались тогда «розовыми бутонами». А волосы — какого же они цвета? Кто знает? Он-то уж не узнает никогда. Она запудривает их белым.
— Рисовой пудрой?
— Нет, просто штукатуркой — знаешь, вот этой, которая падает с потолка…
Кровать, как уже сказано, таких размеров, что на ней едва умещаются обнявшиеся мужчина и женщина, иными словами, совсем узкая, но вот приходит час, когда их одолевает сон. Да и спят они помногу. И для того чтобы подруга его могла свободно раскинуться во сне, он ложится на пол, укутавшись в старый, неразличимо выцветший флаг. Однако им, даже уснув, нужно касаться друг друга, поэтому она свешивает руку с кровати. Он берет ее в свои; а иногда она дает ему не руку, а голую ногу, но все равно он сжимает ее и ставит себе на сердце.
И все их ночи проходят именно так, и никогда они не пресыщаются и не скучают. Он неизменно стремителен и бесстрашен, она неизменно прелестна, свежа и благоуханна.
Но временами ей снится ужасный сон. И она рассказывает его своему возлюбленному:
— За дверью нашей комнаты я вижу широкую лестничную клетку. В центре — шестиугольная пустота, где нет ни верха ни низа. А по ступенькам, не имеющим начала, но, чудится мне… имеющим конец, спускаются, рядами по десять-двенадцать человек, мужчины и женщины. У них совершенно обнаженные тела — багрового цвета, как будто их озарило какое-то гигантское пожарище. И все эти мужчины и женщины сходят по лестнице в гробовом молчании.
— Но как по-твоему, они думают о чем-нибудь, страдают? — спрашивает возлюбленный.
— Нет, они ни о чем не говорят, не плачут, не улыбаются. Просто идут вниз по ступеням, ряд за рядом, держась очень прямо и с достоинством. И я не вижу ни конца, ни начала этому скопищу… Что же означает оно?
— А ты хоть раз выглядывала за дверь?
— Нет, никогда.
— Идем же, любовь моя!
В полумраке они встают с постели и идут к двери, которая легко растворяется. Они видят маленький холл, освещенный неоновой трубкой, и клетку лифта, все новенькое и блестящее. Еще там есть табличка со стрелкой:
ЧЕРДАЧНОЕ ПОМЕЩЕНИЕ
— Видишь, мы с тобой на последнем этаже небоскреба. Сюда никто никогда не поднимается. Прямо над нами крыша. С фальшивой террасой, балюстрадой, колоннами и фронтоном, в прежние времена была такая мода — украшать верхушки небоскребов в стиле одного из дворцов Короля-Солнце
— Какого же? — спрашивает девушка.
— Я не знаю, ибо архитекторы неточно воспроизвели здесь все детали. Может быть, это просто дворец теней Короля-Солнце.
— Но почему они забросили нашу комнату?
— Она слишком велика и лишена отопления. Последний живший здесь человек был художником и умер от воспаления легких.
— В нашей кровати?
— В нашей кровати.
— Я была слишком маленькой, чтобы запомнить это, — говорит она.
В оконном проеме всегда светится большой прямоугольник неба то сиреневого, то красноватого, в зависимости от времени дня или года. Но этот свет, бессильный разогнать полумрак комнаты, и не нужен любовникам, ибо глаза их отлично видят в темноте.
— Что же все-таки означало то шествие? — опять спрашивает она.
— Это шло поколение за поколением человечество, к которому мы с тобой принадлежим с виду.
Она засыпает.
Он проводит губами и лицом по сумрачно мерцающему телу, по двум розовым бутонам, по белому шелку волос и вдыхает ее аромат.
— Сестра моя, любовь моя, мой светлый бубен, я бью в тебя, я вышиваю по тебе, я…
Вдруг он замер. Дверь комнаты дрогнула, впуская крысу. Он стремглав кинулся на нее, одним движением острых губ втянул в рот и проглотил вместе с косточками, зловеще прищелкнув черным языком.
Забрезжил рассвет.
Он приходит все позже и позже, этот рассвет, и однажды утром им чудится, будто он проник в их комнату, воплотившись в нечто живое, живое без начала и без конца. Снег.
Но любовников уже нет в постели, комната уже не выдает никакого человеческого присутствия и даже — странное дело! — на снегу, занесшем пол, не осталось ни единого следа ног. Только на подоконнике чуть виден легкий мазок крыла.
В этом смог убедиться тем же днем человек — я имею в виду настоящего человека. Он вошел смело, без стука, пересек пустую комнату и взглянул на город, лежавший у него под ногами. Затем прошел, но не по прямой, к кровати, нагнулся и пощупал полотняные простыни, шерстяное одеяло, атласное покрывало и пуховую подушку, глядя на них с опасливым почтением.
— Они еще теплые, — сказал он вслух.
Резко отвернувшись, он вышел в раскрытую дверь. Его решительные шаги оставили на тонком снежном ковре правильный треугольник следов в одной половине комнаты.
Но скоро порывы снежного ветра укрыли отпечатки и нанесли по углам чистые белые холмики, оледеневшие к утру.
Когда сумрак, неизменно расцвеченный городскими огнями, этими сиренево-голубыми мерцаниями, отраженными сводом небес, затопил наконец пространство комнаты, влюбленные, как и во все другие вечера, уже опьянели от любви. Им не понадобилось много времени, чтобы простыни переняли жар их тел.
— Возлюбленная моя! Безумица моя!
— О мой король, ты пронзаешь меня до глубины естества, ты вырываешь мою душу, мое дыхание, мои перья…
Больше всего их очаровывали в собственных телах зубы — маленькие жемчужно-белые камеи у девушки и крепкие мужские клыки у юноши, — без единого пятнышка, без единой трещинки. И еще их гладкая кожа с мягкими ямочками в сгибах локтей и над ягодицами.
— Нашей любви не страшен холод, наша любовь бесконечна.
— Бес-ко-неч-на… — эхом вторила его подруга.
И погружалась в сон. Он же иногда вставал, закутывался в старый флаг и проводил ночь на полу у кровати. Временами он чувствовал на щеках или на руке чью-то ледяную ласку, но это было всего лишь касание тусклой золотой бахромы или снежинки.
Однажды ноч, когда они еще нежились на своем ложе, дверь опять растворилась. Они даже не заметили этого, упоенные любовным экстазом и сновидениями, в которых забылись, еще не разняв пылающих тел.
Но кто-то следил за ними, не двигаясь, затаив дыхание. Спустя час соглядатай покинул комнату на цыпочках, сотрясаясь от беззвучного смеха.
Утром он вернулся в сопровождении жандарма, несущего кожаную папку с гербовой бумагой.
— Вот, убедитесь сами, — сказал он, отворяя дверь.
Но в комнате никакой пары не было. И некого было допрашивать, составляя протокол, и некого выгонять из комнаты.
— Ну и ну! — воскликнул владелец небоскреба. — Второй раз прихожу сюда днем и застаю кровать пустой.
— Значит, улетучились ваши пташки?
— Да, но по ночам-то они здесь!
— Гм, охотно верю, — буркнул полицейский. — Запах любви — его ни с чем не спутаешь. Мой совет: поставьте на дверь замок с гарантией.
Что и было сделано незамедлительно, и хозяин добавил еще один ключик к связке, которую носил на золотой цепочке под рубашкой.
Однако, несмотря на запертую дверь, влюбленные по-прежнему сливались в объятиях на своей узкой бело-золотой постели. А владельцу дома и в голову не приходило беспокоить их визитами.
Но вот как-то ночью, разбуженный смутным беспокойством, он встал, накинул одежду, поднялся в лифте на верхний этаж и, очутившись перед запертой дверью, с величайшими предосторожностями открыл ее. Подобравшись к кровати, он споткнулся обо что-то длинное, лежащее рядом с ней, и тут его схватили.
Он начал было отбиваться, но юноша с орлиным носом держал, словно в тисках, этого грузного пятидесятилетнего толстяка, безжалостно нанося ему удары крепкой головой, и тот взмолился о пощаде.
— Не думайте звать на помощь, иначе я вышвырну вас в окно! — крикнул ему юный любовник, ибо это был он.
— Да по какому праву вы здесь находитесь? — завопил хозяин дома. Молодой человек не ответил.
— Вы будете говорить или нет? Если бы вы хоть попросили сдать вам комнату! Но расположиться здесь вот так, без всякого стеснения, точно кукушки в чужом гнезде!..
— Не смейте поминать эту мерзкую птицу! — строго прервал его юноша.
— Ладно, теперь уже все равно! Этот этаж будет перестроен, тут разместится аптека. Завтра утром сюда придут рабочие. Так и быть, я не стану поднимать шум. но чтобы вы очистили помещение завтра же, на рассвете!
— На рассвете.
Проснувшись, она только коротко вздохнула, улыбнулась и — фьюйть!.. Две белые молнии прорезали опустевшую комнату.
Как и обещал владелец дома, утром прибыли каменщики и маляры со своими стремянками, красками и позолотой.
Они вынесли на площадку узенькую кровать с аккуратно сложенной постелью; в десять часов за ней явился антиквар. Разобрав кровать, он спустил ее вниз на лифте.
В полдень сын одного из рабочих принес обед — горячий суп и телячьи эскалопы с рисом в сложенных стопкой судках. Он обошел комнату, встал у окна, нагнулся.
— Эй, гляньте-ка, здесь в стене дыра! Что-то там виднеется… какие-то чудные птицы… вроде бы совы. Прижались друг к дружке и сидят…
Но люди, занятые работой, не обратили на это внимания. Ремонт нужно было закончить к утру.
Перед уходом мальчишка сказал:
— Да, точно совы. Завтра приду за ними с клеткой.
К вечеру половина комнаты была уже выкрашена и обтянута малиновым репсом; все трещины скрыла штукатурка, а глубокую нишу под окном рабочие тщательно замуровали.
С особым тщанием.

женщины древГреции и оружие: женские союзы Артемиды-охотницы и защитницы девушек

считается, женщина в древней Греции была полностью отлучена от любых воинских занятий. Что значит: защищал ее в ту опасную эпоху только мущина, а она была в полной его власти... - Это несовсемтак.
С самых архаичных времен, как мы выяснили с помощью Видаля-Накэ:), мужское население Эллады готовилось к защите родины и родного очага. Мальчики-подростки, объединявшиеся в возрастные союзы, занимались подготовкой к будущей деятельности воина гоплита - они патрулировали приграничье, учились охотиться и вести партизанскую войну если что. Став взрослыми, уже стояли встрою со щитами и копьями, в шлемах и панцирях. Только тогда они могли жениться.
- Но и девушки до замужества объединялись в союзы. Покровителем девиц считалась богиня-охотница Артемида. Дама незамужняя, предпочитавшая бродить по лесам с луком и стрелами. На праздник Артемиды лук могли брать в руки и девушки. - Это преведствовалось. Ктомуже и чегото вкусненького могли на обед подстрелить. Артемида защищала честь девственниц от покушений подлых бабников: подсматривавших за нею вуайеристов она карала, превращая в жывотных (так им и надо, скотам!) и затравливала своими охотничьими псами. Нетрудно догадаться, что подобные функции могли взять на себя и девичьи союзы. Вместе-то любого мужыка отлупить легко! Конечно, подготовка тут какая-никакая нужна (ведь юноши усиленно занимались спортом в палестрах). Однако и фемины - например, в Спарте - не чурались физухи. Могли и побегать-попрыгать, и диск бросить, и копьё метнуть... Конечно, мужыки смотрели на такое ревниво. Но на слуху были истории диких девушек-охотниц, которые вели артемидин образ жызни: Аталанта скажем, пристрелившая пристававших к ней кентавров и на полных правах героя принявшая участие в опаснейшей охоте на огромного эриманфского Вепря... Чтоб убедить эту даму вступить-таки в брак, умному претенденту пришлось применить не силу. А золотые яблоки:)
Одним словом, девичьи организации древГреции - вполне конгениальные скифосарматским амазонкам - предоставляли и возможности овладения оружием, и личную защиту нежным девам. Недаром хотя Артемиду сопровождала трепетная лань, богинька могла обращаться в медведицу (берите на заметку, леди: умейте быть и такой, и эдакой, коли надо. Нечего ни хныкать, ни всёвремя рычать).

ТОНИНО ГУЭРРА

ОЖИДАНИЕ

он был так влюблён, что не выходил из дома и сидел у самой двери, чтобы сразу же обнять её, как только она позвонит в дверь и скажет, что тоже любит его. В голове звучал один вопрос: «Ты меня любишь?»
Но она не позвонила, а он сделался старым. Однажды кто-то тихо постучался в его дверь, а он испугался и убежал, чтобы спрятаться за шкаф…

сверхвозможности Ориона

Орион - великий Охотник - один из самых интересных персон древгреческой мифологии. (Вы должнобыть, убедились, что посравнению с причудливыми дальне- и южновосточными мифами, сверхчеловеки и монстры эллинов простенькие. В каждом одна какая-то дополнительная функцыя или характеристика, небольше. Но Орион другой! Он многостаночник). Красавец, великан, наделен регенеративными способностями, умением ходить поволнам... И притом неуемный истребитель зверей и похититель чести девушек. Остановить Ориона несправлялись даж армии. Поэтому отец похищенной им Меропы хиосский царь Энопион вынужден был чтоб отомстить за дочь, пойти на хитрость: ослепить Ориона удалось, только мертвецки напоив его. - И то! Посадив на шею Кедалиона, который указывал ему путь, Слепой Орион добрался до точки восхода - и бог Солнце-Гелиос вернул ему зренье... И всё началось поновой.
Чтоб унять Ориона, пришлось постараться богам! (Ведь и он был сыном бога или креатурой даж нескольких демиургов: Посейдон [основной его гадский папа, научивший ходить по волнам], Зевс и Гермес попИсали втроем в бычью шкуру и велели зарыть в навоз, где Орион и дистиллировался повсем правилам средневекового гомункуловеденья). По одной версии, Гея-Земля послала из недр своих чудовищного скорпиона, укусившего Охотника в пятку. А по другой, когда он закрутил роман с Артемидой-лучницей, ее братик тожелучник-Аполлон ненадеясь верно на собственную меткость, коварно предложил сестрице попасть в черную точку в море. Снайперша-биатлонистка недала маху и застрелила саматого незная, любовника, бежавшего поморю аки посуху насвиданье... А есть и третья версия: чтоб прекратить грязные домогательства, гнавшегося за бедными Плеядами Ориона пришлось поднять на небо и заключить на небесном своде. Где он теперь охотится внизголовой...

С МОРСКИМИ СВИНКАМИ ЗА ПАЗУХОЙ

вечером, когда совсем стемнело, в дверь к Максу постучали. Точнее сказать, в дверь заколошматили так, что весь дом задрожал.
Пожарный Макс только что вернулся с пожара и сидел в ванне, отмываясь от сажи и копоти. Вода у него в ванне уже почернела, как чернила.
«О-хо-хо, опять где-то горит!» — подумал он, выскочил из горячей ванны, от которой шел пар, и в чем мать родила побежал открывать. Но в дверях стоял не пожарный, а разбойник Грабш — и тоже в чем мать родила. Только на ногах башмаки. От холода он уже стал фиолетово-синим.
— Ах, это ты, дорогой мой друг и спаситель! — обрадовался Макс и завел его в дом.
Грабш не отвечал. Челюсти у него примерзли друг к другу. Но, стоило ему увидеть горячую ванну, он тут же ожил, скинул башмаки и сиганул в чернильную воду, так что волна плеснула через край.
— Ты с ума сошел? — испугался Макс. — Почернеешь!
Грабш поджал ноги и лег на дно ванны, ушел под воду с головой, не показываясь, пока не оттаяло все, что онемело на морозе, а потом вынырнул черный, как негр, и промычал:
— Лучше грязно, чем холодно!
Макс покачал головой, вытерся и оделся. Потом сварил огромную кастрюлю картошки и разбил в сковородку дюжину яиц, переживая, что и этого может не хватить. А во что одеть Грабша? Разбойник уже вылез из ванны, весь в черных разводах, и ходил по квартире, оставляя за собой лужи и ручьи. Макс распахнул гардероб, вывалил из него всю одежду и принес Грабшу на примерку. Тот примерял, одежда трещала по швам, штаны рвались одни за другими. В конце концов он выбрал эластичный спортивный костюм. Правда, тренировочные штаны доходили Грабшу только до колен, а куртка не закрывала живот. Но Грабш, не долго думая, схватил полотенце, обернул им мокрую часть тела между штанами и курткой — и дело с концом.
Макс положил Грабшу в тарелку яичницу и гору картошки, но тот грустно отмахнулся и промокнул глаза бородой.
— Ты не голодный? — опешил Макс. — Тогда дело плохо. Рассказывай! Выкладывай, что случилось, дружище!
Вы не поверите, что произошло дальше: Грабш, этот громадный, лохматый разбойник, заплакал. Слезы лились рекой, так что борода промокла насквозь, а потом и яичницу смыло со стола. Макс тоже растрогался и заплакал. А когда узнал о причине рыданий Грабша, то сразу принес пододеяльник и сложил туда все продукты, какие были у него в кладовке. Более подходящего мешка под рукой не нашлось.
— Спасибо, — всхлипнул Грабш и приобнял Макса, так что косточки затрещали. — За это обещаю еще раз спасти тебе жизнь, с большим удовольствием…
Они вместе вытерли лужи в квартире, а потом Грабш попрощался.
— Погоди, — сказал Макс, — пока ты не ушел, мне надо тебе кое-что показать.
И он повел Грабша в сарай, где гордо показал ему морских свинок, которых он разводил с тех пор, как вернулся из Воронова леса.
— Держи, — сказал он и сунул ему за пазуху черную свинку, — передашь от меня Салке в подарок.
— А Лисбет? — спросил Грабш.
Оказалось, что Макс еще не слыхал про Лисбет.
— Ну ничего себе! — воскликнул он. — Поздравляю! — и он положил ему за пазуху еще одну морскую свинку, беленькую.
В отличном настроении Грабш шагал по лесу домой. Он вернулся ближе к полуночи. Олли кинулась ему навстречу и хотела обнять, но, увидав черные разводы на лице, отпрянула.
— Где ты был? — в ужасе спросила она.
— Принимал горячую ванну с сажей, — ответил он.
Детей еще не отправили на чердак, и они вертелись по всей комнате. Увидев отца, они заверещали от удовольствия.
— Я тут всем принес кое-что, — пробурчал Грабш и шмякнул Олли под ноги набитый пододеяльник.
— Разбойничал? — мрачно спросила Олли.
— Все подарки от Макса, — ответил Грабш.
Тут он достал из-за пазухи черную морскую свинку и передал в объятия Салки. Хоп! — за черной выскочила и белая. Он посадил ее на пол около Лисбет, и свинка принялась весело скакать.
Дети разинули рты от удивления, а Грабш довольно улыбался. Снова было все в порядке. Олли доставала из пододеяльника сокровища Макса: в основном, картошку, морковку и копченую свинину — обнюхивала продукты и радостно ойкала.
— Он передавал тебе горячий привет, — добавил Грабш.
Вдруг он замер и сунул руку за пазуху. Это что еще такое? Опять морская свинка! Пятнистая, черно-белая!
— Дело тут нечисто, — пробормотал он в изумлении, снял куртку через голову, не расстегивая, и вытряхнул из нее четвертую свинку. — Клянусь тебе, Макс подарил всего двух!
— У них вышло то же, что и у нас с тобой, снежинка моя! — сказала Олли и все-таки бросилась Грабшу на шею, покрытую сажей.
Но через три недели идиллия кончилась, будто не бывало: пододеяльник опустел, съедено было все до последней крошки, и у Олли снова не хватало молока. Она в отчаянии варила сенной суп, тушила сено на сковородке и заваривала сенной чай.
— Эдак я скоро замычу и заблею, — вздыхал Грабш.
— Пойди раздобудь что-нибудь повкусней! — сердилась Олли. На их беду третий день, не переставая, шел снег. Грабш от отчаяния зарылся в сено. Он проспал как убитый девять часов. Когда он наконец высунул голову из сеновала, Олли с детьми нигде не было — а вместе с ними ушли ботинки Олли и ее шуба из гардероба госпожи Штольценбрук. Ему остались только морские свинки. Которых тем временем стало восемь.
Увидев у двери Олли с детьми, бабушка Лисбет, конечно, очень обрадовалась. Она осторожно взяла на руки новую малышку и расцеловала ее. А когда узнала, что правнучку зовут Лисбет, она пришла в полное умиление и восторг.
— Вот это да! — только и повторяла она, устроив ребенка в самом уютном месте — под шерстяным платком у себя на груди.
Салка тоже устроилась где потеплее: ее посадили на голландскую печку.
А вот на внучку бабушка в этот раз была сердита.
— Значит, ты сбежала, потому что он не может вас прокормить? — бранилась она. — А как ты это себе представляешь? Зимой? Учитывая, что на разбой ты его не пускаешь! Зарабатывать… Когда он носа высунуть не смеет! Его каждая собака знает. Хочешь, чтобы его опять посадили в тюрьму? Сегодня уж ладно, переночуете у меня. Но завтра утром возвращайся с детьми домой, в лес, и смотри у меня! — не запрещай мужу ходить на разбой. До следующего урожая. Он ничему другому не обучен…
Вот так на следующее утро Олли с детьми опять вернулась под круглую крышу, волоча за собой санки с продуктами. Дома она откопала из кучи сена расстроенного Грабша, попросила прощения и поцеловала его в бороду.
— Воришка мой любимый, — шептала она, — жулик, грабитель, громила ненаглядный, отправляйся разбойничать, раз уж по-другому не получается!
Тут Грабш издал такой радостный вопль, что закачались верхушки деревьев.
— Слыхала, Чапа? — шепнул собаке старый лесник Эммерих, сидевший в засаде и поджидавший кабанов на опушке близ Чихендорфа. — По голосу подозрительно похоже на убийство. Надо не забыть купить завтра «Чихенбургские ведомости».
А Грабш подхватил Олли, посадил себе на плечи и вместе с ней скатился по шесту. Он мигом сунул в пододеяльник тренировочный костюм с полотенцем, надел свои собственные штаны, башмаки и халат и с пододеяльником за спиной отправился в лес. Его густо засыпало снегом, и он побелел, еще не дойдя до болота.
Олли выглянула из-под поросячьего зада и помахала ему. И вдруг ее осенило: сегодня же День святого Николая!
— Ромуальд! — покричала она ему, — сегодня нельзя, сегодня всю ночь будут ходить переодетые Николаи с подарками, они увидят тебя и заявят в полицию!
Но Грабш уже скрылся в лесу.
— Счастливого пути к новым катастрофам… — схватилась за голову Олли.

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»