Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

РЫБАКИ (Нигерия, 1990-е). - II серия

РЕКА
Оми-Ала была страшной рекой.
Жители Акуры давно отвергли ее, словно дети, забывшие мать. Однако прежде она была чиста и снабжала первопоселенцев рыбой и питьевой водой. Она окружала Акуре, текла, змеясь, через город и, как и многие подобные реки в Африке, некогда почиталась за божество, люди поклонялись ей. Устраивали святилища в ее честь, прося обитателей речных глубин: Ийемоджу, Ошун, русалок и прочих богов и духов — о заступничестве и помощи. Все изменилось, когда из Европы прибыли колонисты и принесли с собой Библию. Она отвернула от Оми-Алы поклонников, и люди — по большей части теперь христиане — стали видеть в реке зло.
Колыбель была осквернена, ее теперь окружали мрачные слухи, один из которых гласил, что у ее вод совершаются языческие ритуалы. Подтверждением служили трупы, тушки животных и разные ритуальные предметы, плавающие на поверхности воды или лежащие на берегу. Потом, в начале 1995 года, в реке нашли изувеченный и выпотрошенный труп женщины. Городской совет тут же ввел комендантский час: доступ к реке был запрещен с шести вечера до шести утра. На реку перестали ходить. С годами таких случаев становилось все больше, они очерняли историю Оми-Алы, пятнали ее имя: одно только упоминание о ней вызывало омерзение. К тому же рядом с ней расположилась печально известная по всей стране религиозная секта: Небесная церковь, или Церковь белых одежд. Ее последователи ходили босиком и поклонялись водяным духам. Родители, узнай они о том, что мы ходим на реку, сурово наказали бы нас, однако мы не задумывались об этом, пока соседка — мелкая торговка, ходившая по городу с подносом жареного арахиса на голове, — не засекла нас по пути с реки и не донесла матери.
Дело было в конце февраля, и мы к тому времени рыбачили уже почти полтора месяца. В тот день Соломон вытащил крупную рыбу. Мы запрыгали от восторга, глядя, как она извивается на крючке, и принялись распевать сочиненную Соломоном рыбацкую песню. Мы всегда пели ее в особо радостные моменты вроде этого — когда видели агонию рыбы.
Это была переделка известной песенки: ее исполняла неверная супруга пастора Ишавуру, главная героиня самой популярной тогда в Акуре христианской мелодрамы «Высшая сила». Песенку свою женушка пела, возвращаясь в лоно церкви после отлучения. И хотя идея пришла в голову Соломону, почти каждый из нас предложил что-то свое. Боджа, например, придумал поменять «мы застукали тебя» на «тебя поймали рыбаки». Мы заменили свидетельство о силе Господа отвращать от лукавого нашим умением держать рыбу крепко и не давать сорваться. Результат нам так нравился, что мы порой напевали песню дома и в школе.
Bi otiwu o ki o Jo, Пляши вовсю
ki o ja, и бейся, рвись,

Ati mu o, Поймали мы тебя,
o male lo mo. ты не сбежишь.

She bi ati mu o? Ну что ты поймана?
O male le lo mo o. Ты не сбежишь, поверь.

Awa, Apeja, ti mu o. Тебя поймали мы, мы — рыбаки.

Awa, Apeja, Тебя поймали рыбаки,
ti mu o, o ma le lo mo o от нас ты не сбежишь!

В тот вечер, когда Соломон поймал здоровенную рыбину, мы пели так громко, что к нам вышел старик, священник Небесной церкви. Босой, он ступал совершенно бесшумно, точно призрак. Когда мы только пришли на реку и заприметили поблизости церковь, то моментально включили ее в список своих приключений. Через открытые окна красного дерева подглядывали за прихожанами, бесновавшимися в зале, — стены внутри были покрыты облупившейся голубой краской, — и пародировали их дерганые танцы. Один лишь Икенна счел недостойным смеяться над священнодействием.
Я ближе всех находился к тропинке, по которой пришел старик, и первым его заметил. Боджа был у противоположного берега и, бросив при виде священника удочку, устремился на сушу. Та часть реки, на которой мы рыбачили, оставалась скрыта с обеих сторон вытянутыми зарослями кустарника, и воду можно было увидеть, лишь свернув с прилегающей дороги на изрезанную колеями тропку и продравшись через подлесок. На берегу старик остановился и взглянул на две баночки, плотно сидящие в неглубоких ямках, которые мы вырыли голыми руками. Увидев содержимое банок, над которым вились мухи, он отвернулся и покачал головой.
— Это еще что? — спросил он на чуждом для меня йоруба. — Что вы разорались, как пьяная толпа? Разве не знаете, что тут рядом храм Божий? — Развернувшись всем телом в сторону тропинки, он указал на церковь. — Неужто в вас нет ни малейшего почтения к Господу, а?
Нас учили: если старший спрашивает о чем-то с намерением пристыдить тебя, то отвечать — пускай даже ты легко можешь ответить — невежливо. Поэтому Соломон просто извинился.
— Простите нас, баба, — произнес он, сложив ладони. — Мы больше не будем.
— Что вы ловите в этих водах? — не обращая на него внимания, спросил старик и указал на реку, цвет которой к тому времени сделался темно-серым. — Головастиков, сомиков? Что там? Шли бы вы по домам. — Он поморгал, по очереди глядя на каждого из нас. Игбафе не удержался и сдавленно хохотнул, за что Икенна шепнул ему: «Болван». Правда, было уже поздно.
— По-твоему, это смешно? — спросил старик, глядя прямо на Игбафе. — Мне жаль твоих родителей. Уверен, они не знают, что ты здесь бываешь, а узнав, сильно расстроятся. Разве вы не слышали, что власти запретили приходить сюда? Ох уж это молодое поколение. — Старик изумленно огляделся и произнес: — Останетесь вы или уйдете, больше так не кричите. Поняли?
Тяжело вздохнув и снова покачав головой, он развернулся и пошел прочь. Мы же разразились хохотом и ну изображать его, такого худого в просторном белом одеянии, похожего на ребенка в пальто не по размеру. Мы хохотали над его страхом перед рыбой и головастиками (на наш улов он взирал с ужасом) и над тем, как воняет у него изо рта (это мы, впрочем, придумали, поскольку стояли далеко и не могли унюхать никакого запаха).
— Этот старик — совсем как Ийя Олоде, сумасшедшая женщина. Хотя говорят, она еще хуже, — сказал Кайоде. В руке у него была жестяная банка, и в этот момент она накренилась; ему пришлось накрыть ее ладонью, чтобы рыбешки с головастиками не оказались на земле. Из носа у него текло, но он, казалось, не замечал висящей под носом белесой тягучей нити. — Она вечно танцует где-то в городе — чаще всего макосу. Пару дней назад ее прогнали с большого базара Оджа-Оба. Говорят, она там присела в самом центре и нагадила прямо у лавки мясника.
Мы рассмеялись. Боджа прямо весь трясся, а после согнулся пополам, как будто смех лишил его сил, и, бурно дыша, уперся ладонями в колени. Мы все еще смеялись, когда заметили, что Икенна — с тех пор как нашу рыбалку прервал священник, он не произнес ни слова, — вынырнул у другого берега. Он выбрался из воды там, где в нее окунала увядшие листья крапива, и стянул с себя намокшие шорты. Затем Икенна полностью скинул с себя рыбацкую одежду и стал обсыхать.
— Ике, ты чего? — спросил Соломон.
— Домой возвращаюсь, — резко ответил мой брат, словно только и ждал этого вопроса. — Учиться хочу. Я школьник, а не рыбак.
— Уходишь? Сейчас? — спросил Соломон. — Рано же еще, и мы…
Соломон не договорил, потому что все понял. Семя того, что делал сейчас Икенна, было посеяно еще на прошлой неделе. Он утратил интерес к рыбалке, и в тот день его даже пришлось уговаривать пойти с нами. И потому, когда он произнес: «Учиться хочу. Я школьник, а не рыбак», никто не стал его больше ни о чем спрашивать.
Мы с Обембе и Боджей тоже стали переодеваться, потому что выбора не оставалось: мы ничего не делали без одобрения Икенны. Обембе замотал удочки в старые враппы, которые стащил у матери, а я подобрал банки и маленький полиэтиленовый пакетик с неиспользованными червями: они извивались, стремясь выбраться на свободу, и медленно умирали.
— Вы что, вот так возьмете и уйдете? — спросил Кайоде, когда мы двинулись следом за Икенной, который, казалось, не думал ждать нас, своих братьев.
— Вы-то почему уходите? — спросил Соломон. — Это из-за священника или из-за того, что тогда встретили Абулу? Я же просил не останавливаться. Просил не слушать его. Предупреждал, что он — просто злобный безумец. Разве нет?
Никто из нас не взглянул на Соломона и не сказал в ответ ни слова. Мы молча следовали за Икенной, который нес в руках один только черный пакет со старыми шортами. Удочку он бросил на берегу, но Боджа подобрал ее и завернул во враппу.
— Да пусть идут, — донесся до меня голос Игбафе. — Без них обойдемся. Сами будем рыбачить.
Друзья принялись насмехаться над нами, но вскоре звуки перестали долетать до нас, и тишину больше ничего не нарушало. По дороге я думал: что это нашло на Икенну? Порой его поступки и решения оставались для меня загадкой. За объяснениями я всегда обращался к Обембе. После встречи с Абулу на прошлой неделе — той самой, о которой упоминал Соломон, — Обембе рассказал мне об одном случае, в котором якобы и крылась причина странных перемен в поведении Икенны. Я как раз размышлял над тем случаем, когда Боджа закричал:
— Господи, Икенна, гляди! Мама Ийябо!
Он заметил нашу соседку, торговку арахисом. Она сидела на скамье у церкви, вместе со священником, который чуть ранее стыдил нас у реки. Боджа поднял тревогу слишком поздно: женщина уже увидела нас.
— Ах, Ике, — позвала соседка, когда мы проходили мимо, хмурые, точно арестанты. — Ты что здесь забыл?
— Ничего! — ответил Икенна, ускоряя шаг.
Она тигром вскочила и вскинула руки, словно намереваясь закогтить нас.
— Что это у тебя в руке? Икенна, Икенна! Я с тобой разговариваю.
Икенна упрямо спешил дальше, а мы — за ним. Свернули за угол ближайшего дома, где стоял банановый куст: его сломанный в бурю лист напоминал тупую морду морской свиньи. Едва мы оказались там, как Икенна обернулся и произнес:
— Все всё видели? Вот до чего довела ваша глупость. Я же говорил, что не надо нам больше ходить на эту дурацкую реку. Так нет же, вы не послушали. — Он схватился за голову. — Вот увидите, она еще растреплет обо всем нашей маме. Спорим? — Он хлопнул себя ладонью по лбу. — Спорим?
Никто не ответил.
— Вот-вот, — сказал тогда Икенна. — Теперь-то вы прозрели. Все увидите.
Его слова стучали у меня в ушах, заставляя полностью осознать ужас ситуации. Мама с Ийя Ийябо были подружками; супруг торговки погиб в Сьерра-Леоне, сражаясь за армию Африканского союза. Половину пособия оттяпали родственники мужа, и ей остались два вечно недоедающих сына — ровесники Икенны — да море нескончаемых нужд. Мать то и дело помогала ей, и Мама Ийябо, уж конечно, в благодарность должна была предупредить подругу, что мы играем на опасной территории.
Мы этого очень боялись.
* * *
На следующий день после школы мы не пошли рыбачить, остались сидеть у себя в комнатах и ждать, когда придет мать. Соломон и остальные отправились на реку: думали, наверное, что и мы явимся, но, прождав некоторое время впустую, наведались к нам. Икенна посоветовал приятелям — и в особенности Соломону — тоже оставить это занятие, однако когда Соломон отказался, Икенна предложил ему свою удочку. Соломон в ответ рассмеялся и ушел с таким видом, будто ему нипочем опасности, которые, по словам Икенны, поджидают его у реки. Икенна смотрел ему и компании вслед и качал головой. Жалел ребят, столь упорно не желавших покидать скользкий путь.
Когда же мать вернулась с работы — намного раньше обычного, — мы сразу поняли, что соседка донесла ей на нас. Мать поразилась собственной неосведомленности: ведь мы все жили под одной крышей! Мы и правда долго и успешно скрывали свое увлечение, пряча улов под двухъярусной кроватью в комнате Икенны и Боджи, потому что знали о тайнах, окружающих Оми-Алу. Мы чем могли перебивали запах мутной воды и даже тошнотворную вонь: хилая, мелкая, рыба редко когда проживала больше суток. Дохла даже в баночках, полных речной воды. Мы возвращались из школы на следующий день, а в комнате Икенны и Боджи уже стоял смрад. Приходилось выбрасывать улов на свалку за забором, вместе с банками. Их было особенно жалко, ведь они доставались нам с большим трудом.
Бесчисленные раны, полученные на пути к реке и обратно, мы тоже хранили в секрете. Икенна с Боджей позаботились, чтобы мать ни о чем не узнала. Однажды Икенна стукнул Обембе за то, что тот распевал в ванной рыбацкую песню. Мать поинтересовалась, из-за чего вышла ссора; Обембе не растерялся и прикрыл старшего брата, сказав, что обозвал Икенну тупицей — и тем заслужил тумака. По правде же, гнев Икенны он заслужил своей глупостью: рискуя раскрыть нас, пел нашу песню, когда в доме была мать. Икенна даже пригрозил потом брату: повторишь ошибку — не видать тебе больше реки. И лишь услышав угрозу — а не получив тычок, — Обембе расплакался. Даже когда Боджа на вторую неделю нашего приключения на берегу реки порезал ногу о клешню краба и залил сандалию собственной кровью, мы соврали матери, будто он поранился, играя в футбол. По правде же, Соломону пришлось вынимать клешню из пальца Боджи, а всем нам — кроме Икенны — было велено отвернуться. Икенна тогда рассвирепел: испугался, что Боджа истечет кровью, даже несмотря на заверения Соломона в обратном, — и размозжил краба, тысячу раз прокляв его за нанесенную Бодже страшную рану.
Матери сделалось плохо, когда она узнала, как долго мы хранили все в тайне — полтора месяца, хотя мы и соврали, что всего три недели, — а она все это время и не подозревала, что мы теперь рыбаки.
В ту ночь она мерила комнату шагами. На сердце у нее было тяжело, и мы остались без ужина.
— Вы не заслуживаете еды под этой крышей, — говорила мать, нарезая круги между кухней и спальней. Она расклеилась, руки у нее дрожали. — Идите и ешьте рыбу, пойманную в этой страшной реке. Ею и насыщайтесь.
Она заперла дверь кухни на висячий замок, чтобы мы не пробрались туда, когда она ляжет спать. Впрочем, она расстроилась так сильно, что еще долго продолжала свой монолог — как обычно, когда переживала. Каждое слово, каждый звук, что слетали с ее губ в ту ночь, въедались в наши умы, точно яд — в кость.
— Я расскажу Эме о том, что вы сделали. Уверена, он бросит все и примчится домой, не сомневаюсь. Я ведь знаю его, знаю Эме. Вот. Увидите. — Она щелкнула пальцами, а потом мы услышали, как она высморкалась в подол враппы. — Вы думаете, я бы умерла, если бы с вами случилось что-то плохое или если бы кто-то из вас утонул в этой реке? Я не умру оттого, что вы навредите себе. Нет. Anya nke na’ akwa nna ya emo, nke neleda ina nne ya nti, ugulu-oma nke ndagwurugwu ga’ghuputa ya, umu-ugo ga’eri kwa ya — глаз, насмехающийся над отцом и пренебрегающий покорностью к матери, выклюют вороны дольные, и сожрут птенцы орлиные!
Мать закончила монолог цитатой из Притч Соломоновых, самой страшной для меня во всей Библии. Сегодня я понимаю: жути этой цитате добавляло то, что мать произнесла ее на игбо, наполняя каждое слово ядом. Все остальное прозвучало на английском, а не на игбо, который родители использовали в общении с нами, тогда как между собой мы с братьями говорили на йоруба, языке Акуре. Английский же, официальный язык Нигерии, использовали в разговорах с посторонними. Он обладал силой создавать пропасти между родственниками и друзьями, когда кто-то вдруг переключался на него во время разговора. Так что родители редко обращались к нам на английском — разве что в такие вот моменты, когда хотели выбить почву у нас из-под ног. В этом они были мастера, и у матери все вышло, как она и хотела: слова «утонул», «умерла», «страшная» прозвучали тяжело; в них слышались взвешенный расчет, укор и порицание. Они потом еще долго не давали нам покоя, не позволяя заснуть…

ЧИГОЗИ ОБИОМА

РЭЙ БРЭДБЕРИ

СТОЛКНОВЕНИЕ В ПОНЕДЕЛЬНИК

человек ввалился в распахнутую настежь дверь таверны Гебера Финна, шатаясь, словно растерзанный молнией. Лицо, пиджак, разорванные брюки — на всем алели невысохшие пятна крови. Громкий стон приковал внимание завсегдатаев стойки. Некоторое время было слышно только, как постреливает нежная пена в узорчатых кружках. Бледные и розовые, покрытые жилками и кроваво-красные, как петушиный гребень, лица уставились на вошедшего.
Глаза вошедшего остекленели от ужаса, губы дрожали. Люди сжали пивные кружки. «Ну! — безмолвно кричали они. — Говори же, что случилось?» Незнакомец боднул головой воздух.
— Столкнулись, — прохрипел он. — Столкнулись на дороге.
И упал как подкошенный.
— Столкнулись! — С десяток мужчин бросились к нему.
Гебер Финн перемахнул через стойку.
— Вы слышали? Столкновение! Келли, беги на дорогу! Там должны быть жертвы, без них не обходится. Джо, жми за доктором!
— Минутку! — из темного угла, прибежища философов, поднялся черноволосый человек.
— Док! — обрадовался Гебер Финн. — Это вы?!.
Ночь проглотила врача и людей. «Столкнулись», — у человека, лежавшего на полу, судорожно дернулись уголки рта.
— Осторожно, ребята! — Двое посетителей вместе с Гебером Финном положили жертву на стойку.
Он был прекрасен, как смерть, возлежа на темном полированном дереве, и зеркало у стойки отразило истерзанное тело, удвоив несчастье.
Там, за дверью, было царство тумана. Туман окутал луну и звезды; и казалось, вся Ирландия погрузилась в мрачную пучину, из которой торчали невидимые подводные скалы. Ослепленные тьмой, люди в нерешительности задержались на ступеньках, а потом с проклятиями исчезли во мраке. В ярком проеме двери остался один человек. Его лицо не было ни слишком бледным, ни слишком красным, он не был ни угрюмым, ни беззаботным, чтобы считаться ирландцем, и поэтому ему оставалось быть только янки. Так оно и было.
А будучи американцем, он, конечно, боялся оказаться замешанным в то, что казалось ему местной традицией. С тех пор как попал в Ирландию, он не мог отделаться от впечатления, что живет в центре сцены Театра аббатства. Он не знал, что делать, — ему оставалось только удивленно глядеть вслед ушедшим людям.
— Но, — неуверенно заговорил он, — я не слышал на дороге ни одной машины.
— То-то и оно! — отозвался почти с гордостью какой-то старик: подагра помешала ему следовать за всеми. Он раскачивался, сидя на нижних ступеньках и вглядываясь в белые слои тумана, поглотившего его друзей. — Посмотрите на перекрестках, ребята! На перекрестках, вот где это случается!
— Перекрестки-и-и!.. — Топот ног слышался отовсюду.
— Да и столкновения я тоже не слышал, — продолжал американец.
Старик презрительно фыркнул:
— Конечно, куда нам до вашего трамтарарама! Но авария-то, вот она, пойди и посмотри. Да не беги ты! Эта ночь — ведьмин шабаш. Побежишь — обязательно напорешься на Келли. Этому дай только побегать… Или столкнешься с О'Хулиганом. Он так упился, что нипочем не найдет дороги. Может, у тебя найдется фонарик? Толку от него никакого, но все равно возьми. Да ступай же, слышишь?
Американец ощупью добрался до своей машины, нашел фонарь и, утопая в ночи, побрел на гул голосов, клубком свивающийся где-то впереди.
Оттуда, из преисподней, за сотню ярдов послышались приглушенные проклятия:
— Полегче там! Вот дьявольщина! Да держи же его, не раскачивай!
Толпа людей вынырнула внезапно из мглы и оттеснила американца. Над головами качался темный силуэт. Американец мельком увидел окровавленное лицо, потом кто-то ударил его по руке, и фонарик качнулся вниз.
Послушно подчиняясь смутному свету таверны, призрачному и бледному, как виски, процессия двигалась к этой привычной и уютной гавани в океане мрака.
Сзади послышался тревожный треск кузнечиков, и появились расплывчатые фигуры.
— Кто там? — вскрикнул американец.
— Это мы — с велосипедами, — сказал кто-то. — Мы нашли место столкновения.
Фонарь осветил их лица и сразу погас, но американец уже успел разглядеть двух деревенских парней, которые играючи, без усилий тащили под мышками старинные черные велосипеды без передних и задних фар.
— Это… — начал американец.
Но парни уже прошли мимо, и туман захлопнул окошко в мир происшествия. Американец остался один на безлюдной дороге, сжимая в руках мертвый фонарь.
Когда он открыл дверь в таверну, оба тела лежали на стойке, с руками, вытянутыми по швам.
— Мы положили их на стойку, — пояснил старик, повернувшись к вошедшему американцу.
Люди толпились здесь же, оставив кружки на столах. Врач с трудом пробился к своим пациентам, жертвам безумной гонки ночью по грязным дорогам.
— Первый-то — Пэт Нолан, — зашептал старик. — А другой — мистер Пиви из Мейнута. Торгует кондитерскими изделиями и сигаретами. — И уже громче: — Они что, померли, док?
— Можно подождать хоть минуту! — Врач напоминал скульптора, который пытается отделать две мраморные статуи сразу. — Ну-ка, положите одного на пол!
— Внизу холодно, как в могиле, — заметил Гебер Финн. — Наверху хоть тепло от наших разговоров.
— Однако, — тихо сказал смущенный американец, — я в жизни не слышал о подобных авариях. Вы совершенно уверены, что там не было ни одной машины? Только эти двое на велосипедах?
— Только! — загрохотал старик. — Если кто жмет, так что пот прошибает, то, считай, накручивает миль тридцать пять в час, а если под гору, то и все пятьдесят — пятьдесят пять миль. То-то у них, голубчиков, и посшибало начисто все фары.
— Разве это не запрещено?
— К черту правительство с его постановлениями! Вот они гонят из города домой без огней, как будто дьявол сидит на запятках, и — трах! — оба по одной стороне дороги на перекрестке. Всегда держись противоположной стороны, так безопасней, вот что они говорят. Но посмотри-ка теперь на этих парней: местечка целого нет, и все из-за этих болтунов в правительстве. Один, скажем, помнит про это правило, а другой забыл. Уж лучше бы эти чиновники помалкивали. Вот эти двое умирают…
— Умирают?.. — Ужас сковал американца.
— Что же помешает, кроме тумана, двум здоровенным парням, которые как оглашенные несутся по дороге из Килкока в Мейнут, разбить свои котелки в лепешку? Двое сшибаются, как крикетные шары — только воротца летят! Представляешь, два таких лба налетают друг на друга, будто всю жизнь не виделись. Велосипеды вон сцепились, как коты на крыше. А потом — бряк на землю и ждут смерти.
— Нет, правда, неужели они?..
— В прошлом году в нашем свободном государстве ночи не проходило, чтобы кто-нибудь после такого вот столкновения не отдал богу душу.
— Вы хотите сказать, что больше трехсот велосипедистов в Ирландии…
— Милосердный бог тому свидетель.
— Я никогда не езжу ночью. — Гебер Финн взглянул на стойку. — Я хожу пешком.
— Тогда он собьет тебя. — Старик был неумолим. — На колесах или пешком, всегда найдется идиот, который торопит свою смерть. У него скорее кишки лопнут, чем он окликнет человека. Какие люди были изувечены или остались калеками! А у других голова потом болела всю жизнь.
Старик дрожал и щурил глаза.
— Иной раз думаешь, что людям нельзя давать в руки такой сложный механизм, правда?
— Три сотни каждый год! — Американец не мог прийти в себя. — Мы так и будем стоять здесь? — Он беспомощно показал рукой на стойку. — Здесь есть больница?
— Когда луна не светит, — гнул свое Гебер Финн, — лучше идти полем, подальше от дьявольских дорог. Я вот дожил до пятого десятка.
— Ну-у… — Люди зашевелились.
Врач увидел, что он слишком долго хранил молчание и начал терять аудиторию. Теперь он завладел всеобщим вниманием, выпрямившись у стойки и издав протяжное «та-а-ак…».
Ропот быстро смолк.
— У этого, — показал врач, — синяки, рваные раны и безумная головная боль на две недели. А вот другой… — он сосредоточенно вглядывался в восковое, смертельно бледное лицо. — Сотрясение мозга.
— Сотрясение! — Громкий вздох вырвался из грудей.
— Он выживет, если быстро доставить в клинику Мейнута. Кто отвезет его на машине?
Все, как один, обернулись к американцу. Ему показалось, будто одним мягким толчком его перебросило с дальнего края этого мистического происшествия в самую середину. Он вздрогнул, вспомнив площадку перед заведением Гебера Финна — там сейчас стоял только один автомобиль. Он торопливо кивнул.
— Ну, вот и прекрасно. Ну-ка, тащите этого парня в машину нашего хорошего друга!
Все бросились поднимать тело — и вдруг замерли: американец что-то проговорил, потом обвел всех рукой и поднес пальцы с остриженными ногтями ко рту. Этого жеста здесь, где напитки водопадами низвергались со стойки, не требовалось:
— Кружку на дорогу!
Теперь и один из потерпевших внезапно пришел в себя, увидел протянутую к губам кружку.
— Хлебни, парень, да расскажи, что с вами стряслось.
Одним телом на стойке стало меньше; другого унесли, и было слышно, как на улице его все сразу впихивают в машину. В комнате остались лишь американец, врач, второй потерпевший и два приятеля, тихо бранившихся между собой.
— Допейте свой стакан, мистер… — сказал доктор.
— Мак-Гир, — машинально ответил американец.
— Господи, да вы ирландец!
«Какой из меня ирландец!» — думал американец по имени Мак-Гир, тоскливо оглядываясь вокруг; его взору представился велосипедист, который дожидался, когда все вернутся и начнут расспрашивать его, пол в пятнах крови, два велосипеда, оставленные возле двери, как реквизит в ярмарочном балагане, темная ночь, поджидавшая его за дверью; он слышал мерный гул и рокот голосов, мягко звучавших в подушке ирландского тумана.
«Нет, — подумал американец по имени Мак-Гир, — может быть, я и ирландец, но не совсем». (- и даже далеко. Но ведь живут зачемто и янки. – germiones_muzh.)
— Доктор, — услышал он свой голос и звон монеты о стойку, — у вас часто бывают аварии автомобилей, столкновения людей в машинах?
— Только не в нашем городе. — Врач презрительно махнул головой на восток. — Если вам нравятся такие развлечения, поезжайте в Дублин.
Они двинулись к двери, и доктор взял американца под руку, как будто хотел сообщить что-то чрезвычайно важное, и горячо шептал на ухо, а американец чувствовал, как пиво переливалось внутри него.
— Послушайте, Мак-Гир, признайтесь, вы ведь мало ездили по Ирландии, не так ли? Так вот слушайте! Поедете в Мейнут — туман и всякая дрянь по дороге, — так уж лучше ехать быстрее. Чтоб грохот стоял! Пусть велосипедисты и коровы прыгают в кювет. Если ехать медленно, они и очухаться не успеют, как очутятся под колесами. И еще: если впереди машина, гасите свет. Пропускайте друг друга без огней, так безопасней. Горящие свечи дьявола совсем слепят, и лучше уж ничего не видеть, чем с открытыми глазами лететь к черту в пекло. Значит, договорились: побыстрей и гасить свет при встрече с машиной.
У двери американец кивнул. Он слышал, как позади скрипнул стул под человеком, попавшим в аварию, — он булькал пивом, размышлял, готовился начать свое повествование: «Так вот, спешу я, значит, домой, все идет как по маслу, спускаюсь под гору — и вдруг…»
На улице, в машине, где другой потерпевший тихо постанывал на заднем сиденье, но уже начинал поднимать изумленно голову, — а где же его кружка, черт побери! — врач дал последний совет:
— И носи, парень, кепку. Она спасет тебя от страшной мигрени, если ты повстречаешься с Келли, или Мораном, или еще каким-нибудь сумасшедшим, у которого от рождения чугунный череп и неистребимое желание снести все на своем пути. У нас в Ирландии, знаешь, свои правила для пешеходов, и главное из них: носи ночью кепку!
Ни слова не говоря, американец пошарил под сиденьем, вытащил только что купленную в Дублине коричневую твидовую кепку и надел ее на голову. За стеклом ночь кипела черными клубами тумана.
Он прислушался к пустынному шоссе, поджидающему его впереди, — бесшумная, беззвучная, тихая мгла звенела напряженной тишиной, и там, где по холмам Ирландии летели сотни длинных странных миль, его стерегло вкрадчивое тревожное безмолвие.
Потом, глубоко вздохнув, он нажал на стартер.

(no subject)

Продолжаем знакомиться с нашей левой молодежью.
Тут две девочки приходили к нам в офис. - Жывой праздник непослушания! Одна, постарше, другой говорила как в дурке была - а та ей, как сама туда хочет. Наша офисная тетка восклицает сердобольно: вас же никто опосля на работу не примет! - А та подружке: чё, правда траблы будут??? (Типа чёйто? Круто же)

как охотиться с мечом на диких гусей - и правильно шинковать фарфор (гунфу в чайной Хэншани, XVI в.)

…он еще раз хорошенько увязал свой узел с драгоценностями, повесил его на спину, накрыв своей одеждой, немного изогнул поясницу, и сразу превратился в горбуна с огромным горбом. Он подумал: «Я так сильно изменил свой облик, даже отец и матерью, и те меня не узнают, так что не стоит беспокоиться» (- отец и мать Линь Пин-чжи, молодого наследника главы охранного бюро «Могущество Фуцзяни» [боевые искусства в то время практиковались преимущественно в охранных фирмах – так зарабатывали деньги своими навыками законным путем], были захвачены неизвестным но могучим врагом. Сам Линь едва спасся благодаря также неизвестным доброжелателям. Родительское бюро было разгромлено… Теперь ему надо искать союзников. – germiones_muzh.).
Съев большое блюдо лапши с мясным рагу, снова пошел прогуливаться по улицам, надеясь наткнуться на родителей, или хоть разведать новости о фракции Цинчэн – тоже будет большая польза. (- «фракциями здесь называются школы боевых искусств. – germiones_muzh.) Ходил полдня, неожиданно закапал дождик. Он купил на улице большую коническую бамбуковую шляпу, одел на голову, увидал, что небо темнеет все больше и больше, было похоже, что дождь собрался надолго. Он перешел улицу, и увидал полную людей чайную, сразу вошел и нашел себе местечко. Чайный официант заварил ему чайник с чаем, поставил блюдце с дынными семечками и блюдце с конскими бобами.
Он выпил чашку чая, развлекался тем, что грыз семечки, и неожиданно услыхал обращенные к нему слова: «Горбатый, тут можно присесть крутому парню?». Этот человек, не слушая ответа Линь Пин-чжи, с шумом рухнул на стул, и еще двое его друзей сели по сторонам.
Линь Пин-чжи поначалу посмеялся, не верилось, что этот человек к самому себе обращается, и встревожился, только когда понял, что «горбатый» - это он сам, хлопотливо откликнулся: «Конечно, конечно! Прошу садиться! Прошу садиться!». Тут он заметил, что все трое одеты в черные одежды, а на поясе у них клинки.
Эти трое молодцов сами о себе заботились, сами взяли чай, и начали судачить, не обращая внимания на Линь Пин-чжи. Один, самый юный, произнес: «В этот раз третий господин Лю «омоет руки в золотом тазу», уже собралось действительно немалую народа, до праздника еще три дня, а в город Хэншань гости уже битком набились». Другой молодец, слепой на один глаз, ответил: «Ну, это естественно. Фракция южной горы Хэншань сама по себе имеет великое имя, да прибавьте союзников от фракций фехтовальщиков на мечах с пяти твердынь, их влияние и мощь огромны, кто не захочет свести с ними знакомство? К тому же, Лю Чжэн-фэн, третий господин Лю, владеет боевым мастерством «тридцать шесть рук» меча «встречный ветер, опрокидывающий дикого гуся», он считается вторым великим мастером фракции Хэншань, только чуть-чуть уступающим руководителю фракции, господину Жэнь Мо-да. Раньше обычно люди хотели свести с ним знакомство. Да только он, во-первых – не отмечал дни рождения, во-вторых – не устраивал свадьбы сыновей, в-третьих, не женился, и не было удобного повода свести с ним знакомство. В этот раз он «умывает руки в золотом тазу» – это великое радостное событие, и, разумеется, великие толпы людей из мира боевых искусств собрались, едва услыхав об этом. Мне кажется, в городке Хэншань завтра и послезавтра будет еще оживленней».Третий, с седеющими усами, возразил: «Если говорить, что все пришли познакомиться с Лю Чжэн-фэном, то что-то не похоже; мы, братья, втроем, как раз вовсе не для этого приехали, не так ли? Лю Чжэн-фэн «омоет руки в золотом тазу», конечно, он сказал, что от сего дня до последующих времен, не будет драться на кулаках и на мечах, но точно не сможет изменить реальность мира боевых искусств - правды и неправды, доброжелательности и ненависти. Посудите сами, на реках и озерах есть такие люди или нет. Так как он поклялся не использовать меч, его 36 дорожек меча «Встречный ветер сбивает дикого гуся» хоть и являются высочайшей техникой, но какая от этого польза? Собрание по случаю «омовения рук в золотом тазу», для обычных людей не удивительно, к тому же великий мастер, не использующий свое искусство – то же самое, как и любой негодный человек. Другим людям какой смысл с ним знакомиться?». Тот молодой человек сказал: «Лю, третий господин, хотя от сегодняшнего дня до последующих времен не будет биться не на кулаках, ни на мечах, но он все равно является человеком, занимающим второе место во фракции горы Хэншань. Свести знакомство с Третьим господином Лю, значит, свести знакомство с фракцией горы Хэншань, а значит, будешь в знакомстве со школами меча всех пяти твердынь!». Тут седоусый, по фамилии Пэн, рассмеялся: «А достоин ли ты, чтобы завязать знакомство со школами меча пяти твердынь?». Одноглазый сказал: « Старший брат Пэн, не стоит так говорить. Для всех, идущих среди «рек и озер», иметь на одного друга больше – еще не много, иметь на одного врага меньше – уже не мало. Хотя боевое искусство школ меча пяти твердынь и высоко, а влияние огромно, не могут люди смотреть свысока на друзей с «рек и озер». Если бы они, к примеру, и вправду зазнались, не принимали бы других людей во внимание, как бы тогда в городе Хэншань появилось бы так много гостей с поздравлениями?». Седоусый хмыкнул, и промолчал. Прошло довольно много времени, и он небрежно бросил: «Скорее всего, это любители погреться у чужого огня, льнущие к сильным мира сего, меня это злит». Линь Пин-чжи делал вид, что не слушает разговор этих троих, однако надеялся узнать сведения о фракции Цинчэн, не вставлял ни слова в разговор, только пил чай, не осмеливаясь заговорить.
Вдруг услыхал, как за спиной какой-то человек говорит тихим голосом: «Ван Эршу – второй дядя Ван, говорят, что этому третьему господину Лю из фракции Хэншань исполняется только пятьдесят лет, время истинного расцвета боевого мастерства, зачем так неожиданно понадобилось «омывать руки в золотом тазу»? Это не обман ли ожиданий относительно его таланта?». Ему ответил твердый голос: «В мире боевых искусств есть много причин, чтобы «омыть руки в золотом тазу». Например, преступник с «черного пути» сделал за свою жизнь много зла. Считается, что помыв руки, этот разбойник, убийца и поджигатель, с этого времени не занимается такими делами, и в будущем изменяется, обращаясь к добру, оставляет для детей и внуков доброе имя. Во-вторых, если когда-то произошло что-то, тоже – смыть с себя подозрения. Семейство Третьего господина Лю очень богато, живут в городе Хэншань уже несколько поколений. Эти причины к ним, разумеется, не относится». Второй человек поддержал: «Точно, это совершенно не имеет отношения».
Тот Ван Эршу продолжил: «Люди, изучающие боевые искусства, всю жизнь используют сабли, используют копья, не могут избежать ранений и убийства людей. Человек, достигнув старости, вспоминает, как много у него врагов на реках и озерах, неизбежно будет так, что и поесть и поспать не сможет в спокойствии. Похоже, что третий господин Лю, пригласив отовсюду гостей, открыто похваляется на всю Поднебесную, что от сегодняшнего дня и в последующем не прибегнет к сабле или мечу. Его мысль можно выразить так: его врагам не нужно волноваться, что он избежит их мести. Также, возможно, он только делает вид, что им будет не трудно его найти». Тот, что помоложе, сказал: «Ван Эршу, на мой взгляд, это дело может кончиться большим конфузом». Ван Эршу поинтересовался: «Отчего конфузом?». Тот молодой человек ответил: «Третий господин Лю, хотя и не искал людей, но люди могут найти его в любой момент. Например, кто-нибудь захочет его погубить, а третий господин Лю не двинет саблей или мечом, разве он не позволяет себя зарезать, не имея способа дать сдачи?». Ван Эршу, засмеялся: «Молод ты еще, и опыта у тебя нет. Если бы тебя кто-то на самом деле хотел убить, ты бы смог себя не защищать? Еще скажу, у фракции Хэншань мощь и влияние таковы, третий господин Лю настолько высокий мастер боевого искусства, он не ищет проблем с людьми, другие люди заранее пришли поклониться святому, вернувшемуся в изначальное состояние, и несказанно рады этому. Где найти таких храбрецов, «съевших сердце льва и желчный пузырь пантеры», которые осмелятся навредить столь уважаемому человеку? Пусть даже сам третий господин Лю и рукой не двинет, так у него толпы учеников, кто найдется, чтобы их рассердить? Так что ты на самом деле попусту тревожишься».
Седоусый, сидящий рядом с Линь Пин-чжи, проговорил, обращаясь сам к себе: «На сильного мастера найдется еще более сильный, на умелого – еще более умелый. Кто еще может осмелиться самого себя назвать «Не имеющим соперников в Поднебесной?». Он говорил тихим голосом, и те двое, что были позади, его не услышали.
Тут послышалось, как Ван Эршу продолжил: «Вот еще, например, есть некоторые открытые охранные бюро, если выручка будет достаточной, уйдут на покой, уйдут от дел, «вымоют руки в золотом тазу», и не станут снова на кончике сабли искать денег, продавая жизнь, и это можно счесть разумным поведением». Эти несколько фраз запали в уши Линь Пин-чжи, он был потрясен, в сердце подумал: «Если бы мои родители несколько лет назад свернули свои дела, вымыли руки в золотом тазу, ушли на покой, как бы все сложилось?».
В этот момент тот седоусый снова сказал, обращаясь сам к себе: ««Повадился кувшин по воду ходить, там ему и голову сломить», «генералу трудно умереть не в строю». Однако для тех, кто пристрастился к делам, эти четыре иероглифа: «уйти на покой» легко ли выговорить?». Одноглазый согласился: «Точно, потому что я уже несколько дней слышу, как люди говорят: «Слава Третьего господина Лю, словно как солнце на небе, и неожиданно он совершает уход от дел, это действительно выдающийся поступок, заставляющий людей восхищаться»». Неожиданно за столиком слева заговорил молодец средних лет, одетый в шелковый халат: «Братья, несколько дней назад в трех городах Уханя слыхал я среди тамошних бойцов, что третий господин Лю «умывает руки в золотом тазу», уходит от дел не по своей воле, а, попав в непреодолимые горькие обстоятельства». Тогда одноглазый сказал, обернувшись: «Уханьские друзья, однако, такие вещи говорят, можно ли им верить, этим друзьям?». Тот человек посмеялся, и ответил: «Да эти слова в Ухани говорят, не скрываясь, так отчего в городе Хэншань не поговорить?». Другой, низкорослый толстяк, грубым голосом гневно произнес: «Об этом деле и вправду уже немало людей знает, что ты из себя строишь «неизмеримого и непознаваемого»? Да все говорят, что третий господин Лю только потому «моет руки в золотом блюде», что его боевое мастерство необычайно высокое, а человеческие связи необычайно хорошие».
Он сказал это очень громко, и многие из посетителей чайного дома стрельнули глазами по его лицу, и сразу несколько человек спросили: «Отчего же, если боевое мастерство необычайно высокое, а человеческие связи необычайно хорошие, бросать боевые искусства. Разве это не странно?».
Тот низкорослый толстяк со значительным видом заявил: «Для тех, кто не разбирается во внутренних побуждениях человека, такое действительно кажется странным, а для знающего это ничуть не удивительно». Некоторые тут же спросили: «Что это за внутренние побуждения?». Но низкорослый толстяк только улыбнулся, и ничего не сказал.
Сидящий через несколько столиков от него худой человек язвительно произнес: «Да что вы все его спрашиваете? Он сам не знает, только болтает глупости». Тот коренастый толстяк возмутился, и сказал громким голосом: «Кто сказал, что я не знаю? третий господин Лю «моет руки в золотом блюде», только заботясь об общем благе, с целью предотвратить возникновение конфликта между группировками внутри фракции Хэншань». Тут сразу несколько человек нестройно закричали: «Какая еще забота об общем благе?», «Какие еще внутренние конфликты между группировками? Трудно поверить, неужели учителя и ученики внутри фракции Хэншань имеют разные взгляды?».
Толстяк сказал: «Хотя посторонние говорят, что третий господин Лю является вторым по уровню мастерства во фракции Хэншань, но в самой фракции Хэншань все сверху донизу знают, что третий господин Лю со своими тридцатью шестью дорожками меча (- последовательности приёмов. – germiones_muzh.) «Встречный ветер сбивает дикого гуся» обладает высшим мастерством, намного опережающим мастерство руководителя фракции, господина Жень Мо-да. Господин Мо-да одним уколом меча сбивает трех больших диких гусей, а третий господин Лю – пятерых. Ученики господина Лю - каждый побеждает учеников господина Мо-да. Очевидно, что ситуация становится чем дальше, тем более несообразной. Пройдет еще несколько лет, и влияние господина Мо-да будет совершенно раздавлено влиянием третьего господина Лю. Говорят, что обе стороны уже несколько раз втайне вступали в конфликт. Третий господин Лю имеет большую семью и большое хозяйство, не хочет соперничать с братьями ради пустой славы, поэтому и «моет руки в золотом тазу», и становится спокойным и безмятежным домохозяином».
Многие, покивав головами, сказали: «Вот как, оказывается, третий господин Лю имеет глубокие, ясные и великие мысли, многие заботы». Некоторые говорили: «Невозможно! Если господин Мо-да принуждает третьего господина Лю покинуть мир боевых искусств, разве этим он не ослабляет силу и влияние собственного клана Хэншань?». Тут тот молодец средних лет в шелковом халате заявил с холодной усмешкой: «Дела Поднебесной, кто сможет единолично их полностью устроить и упорядочить? Я едва только захочу занять надежное место руководителя клана, мне уже будет все равно: укрепится мой клан – значит хорошо, ослабнет мой клан – тоже хорошо, пусть он маму свою поучит».
Толстый коротышка отпил несколько глотков чая, позвенел крышкой по чайнику, и закричал: «Живее чая! Чая, живо!». И еще добавил: «Так что, яснее ясного, внутри клана Хэншань большие проблемы, каждая школа, каждая фракция прислала гостей с подарками, а вот сами-то представители клана Хэншань…». Едва он договорил до этих слов, внезапно от входа послышались жужжащие и нежно рокочущие звуки хуциня (- струнный инструмент с длинным грифом. – germiones_muzh.), кто-то пел: «Восхищаюсь семейством Ян, за их верность, Великая династия Сун… охраняли…». Он пел протяжным, безразличным, холодным голосом. Все, как один, повернули головы, посмотреть, и увидали сидящего за одним из столов высокого и худого старика, со сморщенным лицом, одетого в хлопковый халат, когда-то, вероятно, синий, но застиранный до белизны, облик и костюм его свидетельствовали о бедности, очевидно, он выпрашивал деньги за исполнение драматических песен. Тот низкорослый толстяк заорал: «Чертовское отродье, что там завываешь? Оборвал речь почтенного человека!». Тот старик стал бренчать тише, бормоча что-то вроде: «Отмель золотых песков… Пара драконов встретилась… Поражение в схватке…».
Кто-то спросил: «Эй, приятель, как ты сказал, каждая школа и каждая фракция прислала гостей с поздравлениями, ну а что собственно фракция Хэншань?». Толстяк ответил: «Ученики третьего господина Лю, разумеется, позаботились, чтобы принять гостей в городе Хэншань, однако за исключением ближайших учеников третьего господина Лю, кого-нибудь из учеников собственно фракции Хэншань вы здесь встречали?». Тут все, посмотрев друг на друга, разом ответили: «Точно, почему это никого из них не видно? Разве это не слишком пренебрежительно по отношению к третьему господину Лю?». Тот толстый коротышка, засмеявшись, обратился к тому молодцу в шелковом халате: «Так что, я тебе скажу, не слишком бойся, что что-то произойдет, группировки внутри фракции Хэншань не осмелятся драться между собой, на самом деле, что им выяснять? Люди из фракции Хэншань прижались, и не показываются, кто их видел?».
Внезапно звук хуциня стал постепенно нарастать, мотив напоминал скрип несмазанной двери, и старик запел: «Низкие люди востока, повылезали, взволновали небо великими бедствиями…». Молодой человек закричал: «Хватит уже нам надоедать, бери деньги!». Махнул рукой, и бросил связку медных монет, раздался хлопок, они упали точно перед стариком, пущенные меткой рукой. Старик издал звуки благодарности, поднял медяки. Толстый коротышка одобрительно сказал: «Оказывается, младший брат - мастер скрытого оружия, это мастерский бросок!». Молодой человек рассмеялся, сказал: «Да стоит ли об этом? Старший брат, согласно твоим словам, господин Мо-да не сможет прибыть!». Толстый коротышка сказал: «Как он может прибыть? Братья-наставники Мо-да и третий господин Лю стали как силы огня и воды, едва взглянут друг на друга, тут же хватаются за мечи. Если третий господин Лю уступит на один шаг, так он уже должен быть доволен, что его пропустили».
Тут старик, поющий для подаяния, неожиданно встал, медленно-медленно подошел к нему вплотную, и, склонив голову, уставился на него. Толстяк в гневе воскликнул: «Старик, что ты делаешь?». Тот старик, покачав головой, произнес: «Всякую чушь ты несешь!». Развернулся, и пошел прочь. Толстый коротышка пришел в великий гнев, вытянув руку, уже собрался схватить старика за шкирку, но внезапно перед его глазами мелькнула синяя вспышка, и тончайший длинный меч замелькал на поверхности стола, издавая вибрирующий звон. Толстяк перепугался, отскочил назад, с ужасом ожидая, что меч пронзит его тело, однако увидел, как старик медленно вложил длинный меч в свой музыкальный инструмент, так что он полностью исчез из виду.
Оказывается, в хуцине был скрыт меч, лезвие меча полностью пряталось в грифе хуциня, для посторонних наблюдателей было невозможно догадаться, что старый побитый инструмент скрывает внутри себя боевой клинок. Старик снова покачал головой, повторил: «Чушь ты несешь!», и медленно-медленно вышел из чайной. Собравшиеся провожали взглядами его спину, растворявшуюся в потоке дождя, откуда еще некоторое время раздавались хриплые невнятные звуки хуциня.
Внезапно несколько человек издали испуганный крик «А!», начали кричать: «Вы посмотрите, вы только посмотрите!». Посетители обернулись туда, куда указывали их пальцы, и увидели, что у того толстяка на столе выставлены семь чайных чашек, у каждой из которых сверху срезано колечко, чуть более, чем на полвершка. Семь фарфоровых колечек в полпальца толщиной упали рядом с чайными чашками, причем ни одна из чашек не завалилась на бок.
Несколько десятков посетителей чайного ресторана собрались в круг, и начали беспорядочно судачить. Некоторые говорили: «Кто этот человек? Откуда у него такое крутое владение мечом?». Некоторые говорили: «Одним ударом меча срезать верх у семи чайных чашек, да так, что ни одна чашка не перевернулась, это просто волшебство». Некоторые обращались к тому низкорослому толстяку: «К счастью, меч этого почтенного старого господина тебя помиловал, а то бы шея нашего брата тоже укоротилась бы, как эти чашечки». Еще некоторые судачили: «Этот старый господин, несомненно, великий мастер, но почему он выглядел совсем как обычный человек?». Толстый коротышка, глядел на наполовину срезанные чашечки, оцепенев от ужаса. В его лице не было ни кровинки, он не слышал ничего, что говорили вокруг. Тот молодец средних лет, одетый в шелковый халат, обратился к нему: «Ну что? Я тебя предупреждал, чтобы ты поменьше болтал языком, правда или нет, говорят, что «от скуки болтать – голову потерять». Прямо перед глазами у нас был «лежащий тигр, затаившийся дракон» фракции Хэншань, и еще неизвестно, сколько высоких людей сюда прибыло. Этот старый господин, несомненно, хороший друг господина Мо-да, он услыхал, как ты за спиной господина Мо-да о нем судачишь, разумеется, захотел поучить тебя уму-разуму.
Тот седоусый внезапно произнес крайне холодным тоном: «Какой еще друг господина Мо-да? Он сам как раз и был глава школы Хэншань, «Дождливая ночь на реках Хунани» господин Мо-да! Тут все посетители снова перепугались, стали переспрашивать: «Что? Он… Он точно является господином Мо-да? А ты откуда можешь знать?».
Седоусый сказал: «Разумеется, я знаю. Господин Мо-да любит играть на хуцине, особенно мелодию «Дождливая ночь на реках Хунани», люди, когда ее слышат, плачут и даже могут упасть от чувств. «В цине скрыт меч, техника меча и звук циня» - вот восемь иероглифов, которые описывают его уникальное мастерство. Уважаемые, прежде чем ехать в Хэншань, как вы могли этого не узнать? Этот братишка только что говорил, что третий господин Лю сбил пять диких гусей, а господин Мо-да – только трех. Он только что мечом срезал семь чайных чашек, чтобы вы посмотрели хорошенько. Может срезать чайные чашки, - так что ему стоит заколоть гусей? Поэтому он тебя и ругал, что ты чушь несешь».
Тот толстый коротышка все еще был не в себе от страха, повесил голову, и не осмеливался дать ответ. Молодец в шелковом халате расплатился за чай, и повел его к выходу…

ЦЗИНЬ ЮН «СМЕЮЩАЯСЯ ГОРДОСТЬ РЕК И ОЗЁР»

один против сельвы (22-хлетний израильтянин в Боливии. 1981). - VI серия

я с удовольствием забрался в свою постель, запихнул ноги в водонепроницаемый пакет и позволил своему усталому телу, поврежденной спине и опухшему лицу отдохнуть. У меня было одно лекарство от всего, магический эликсир: мечты.
Ночью я расслабился. Я больше не боялся диких животных, скорее, мне было все равно, поскольку мне нечем было защитить себя, кроме трости. Иногда я слышал шорохи и шаги в темноте, но я не обращал на них никакого внимания и продолжал спать. Покрывало из листьев согревало меня вместо костра. У меня под рукой не было ни сухого хвороста, ни сухих поленьев. И я все равно хотел сохранить оставшиеся у меня спички. Больше всего я страдал от одиночества. Оно заставляло меня придумывать себе воображаемых друзей, с которыми я вел беседу. Я частенько разговаривал сам с собой вслух. Когда я замечал это, меня охватывала паника, и я ругал себя: «Это уж слишком, Йоси. Не сходи с ума».
Было сложно осознать, что я уже в джунглях две недели в полном одиночестве. Больше выносить этого я не мог. Я был физически слаб и мог лишиться рассудка. С тех пор, как я покинул Куриплайю, прошло два дня. Это означало, что на следующий день я буду в Сан-Хосе. Завтра я увижу людей. Я не хотел обманывать себя. Не хотел заставлять себя верить в это и на это рассчитывать. Что, если это случится не завтра? Ведь я шел медленно, сбился с пути и потерял кучу времени. К тому же в период сухого сезона индейцы кочуют. И они, скорее всего, идут намного быстрее, чем я. Тот путь, что они проходят за четыре дня, я преодолею дней за семь-восемь. Это было бы логично. Я остановился, размышляя о предстоящем дне, но где-то глубоко в душе я отчаянно надеялся добраться до деревни. Это стало бы приятной неожиданностью.
Дождь прекратился, но сырость взяла свое. Ноги покрылись сыпью, а внутренняя натертая сторона бедра покраснела. Кроме того, на коже между ягодицами у меня пошло раздражение, и боль в пояснице все еще не прекращалась.
«Я не должен жалеть себя, нужно быть сильным и двигаться вперед, игнорируя боль», – напомнил я себе.
Во время завтрака, состоящего из двух яиц, я выпил амфетамин. Я принимал его второй раз с тех пор, как мы потерпели крушение. Вскоре он подействовал, и я рванул сквозь джунгли с такой скоростью, словно за мной гнался дьявол, пробираясь сквозь заросшую тропу, ломая ветки, взбираясь на холмы и перепрыгивая через поваленные деревья. Тропинка снова исчезла из виду, но я упорно двигался вдоль реки так, чтобы всегда видеть или по крайней мере слышать ее.
Первым зверем, встретившимся мне в тот день, стала змея. Коричневая, порядка двух метров в длину, но не слишком толстая. Она извивалась, пробираясь сквозь траву, и я заметил ее лишь тогда, когда она ускорилась, почувствовав мое приближение. Недолго думая, я схватил камень и погнался за ней как сумасшедший, пытаясь подойти как можно ближе, чтобы ударить. Но змея была быстрее меня и скрылась под кустом. Я расстроился. Если бы я поймал ее, я съел бы ее даже живьем, присыпав солью. За последние несколько дней я не ел ничего, кроме фруктов и яиц.
Позже я встретил тапиров: мать и детеныша. Они были огромными, и под их ногами содрогалась земля. Заметив меня, они пустились наутек.
Третьего животного мне так и не удалось увидеть, но я точно знал, что столкнулся с ним. Это случилось утром. Я вышел из джунглей и оказался на чудном пляже, самом крупным из тех, где мне довелось побывать с тех пор, как мы покинули Асриамас. Песок был таким белым, что слепил глаза. Река мягко плескалась о берег. Палящее солнце висело прямо над головой, согревая землю лучами после затяжных дождей. Я решил, что смогу высушить вещи и подлечить раздражение на коже. Я наклонился, чтобы снять рюкзак, и тут заметил следы ягуара на песке. Множество следов разного размера. У меня не оставалось сомнений, что здесь побывал не один ягуар, а целая стая.
Я пошел по следам на песке. Под сенью дерева я наткнулся на шесть кучек экскрементов. В одну из них я наступил. Я, конечно, не был ни охотником, ни индейцем, но знал, как распознать, что это были свежие испражнения – кучки были мягкими и не трескались. На берегу было множество ягуаров, а здесь словно была их точка сбора. Тем не менее уходить мне не хотелось, откровенно говоря, мне почему-то не было страшно. Я просто не мог поверить в то, что ягуары сожрут меня средь бела дня. Я чувствовал себя в безопасности.
Я поудобнее устроился у воды и разложил мокрые вещи на теплом песке. Я собрал целую гору хвороста и разжег костер с помощью всего лишь двух спичек. Поддерживая пламя, я поставил на огонь консервную банку с водой. Я снял с себя мокрую одежду и разложил ее рядом с пончо и москитными сетками. Я растянулся голышом на песке, расставив ноги так широко, чтобы лучи солнца попадали на внутреннюю сторону бедра. Меня окружили мухи и москиты, и мне пришлось укрыться сетками. Тем не менее солнечные лучи пробивались сквозь них, лаская тело.
Так я пролежал около часа, а затем поднялся, чтобы приготовить суп. На этот раз я добавил в воду по две ложки бобов и риса, рассчитывая приготовить густую смесь, которую можно было бы взять с собой. Я черпал воду из банки и пил ее до тех пор, пока в банке не осталась только кашица. Несмотря на то что рис выглядел несколько несвежим, он был готов, а вот бобы не доварились. Кроме того, я пересолил суп. Смесь на вкус была ужасной, но даже учитывая эти обстоятельства, сложно было сберечь еду на потом.
Поскольку я развел добротный костер, я решил поймать рыбу и приготовить ее. Ширина реки достигала порядка ста метров (с берега точно определить это было невозможно), и течение было не сильным. Я без труда прихлопнул несколько крупных мух и использовал их в качестве наживки для мелкой рыбешки. Я стоял на берегу, укрывшись москитной сеткой, максимально ослабив леску. Солнце припекало голову. Внезапно у меня потемнело в глазах, и я потерял сознание. Прохладная вода быстро привела меня в чувство. Я выпрыгнул из реки. Я весь промок и был напуган. Нельзя снова допустить подобного. Это было не только страшно, но и опасно.
Я снова лег на песок, затем натянул сухую одежду, осторожно надел носки и невероятно прочные ботинки. Перед тем как покинуть этот великолепный пляж, я хорошенько потрудился, чтобы оставить на берегу сигнал о помощи. Повсюду лежали тяжелые пеньки. Я с трудом катил и толкал их до тех пор, пока не сделал из них стрелку, указывающую на направление моего движения. Как и раньше, я выложил на песке букву «Й» и дату, 14.
Карта тоже высохла, и я подробно изучил ее. Расстояние между Куриплайей и Сан-Хосе составляло около сорока километров вплавь или пятидесяти километров пешком, если двигаться вдоль реки. Я проходил практически по двенадцать часов в день, поэтому не видел ни единой причины, по которой я не оказался бы в Сан-Хосе через день или два. Меня беспокоила лишь одна вещь. Сан-Хосе находился на левом, то есть на противоположном берегу реки. Единственным ориентиром перед деревней была большая река, впадающая в Туичи с левой стороны. Карл говорил, что оттуда жители деревни добывают воду. Он также рассказывал, что Сан-Хосе находится не на самом берегу Туичи, а располагается на несколько километров выше и стоит на той самой второй реке. На правом берегу, там, где находился я, не было ни одного ориентира, по которому я мог бы понять, где я, поэтому я полностью полагался на карту. Я переживал, что могу не заметить деревню и пройти ее, тогда я потеряюсь. Между Сан-Хосе и Рурренабаком других деревень не было, и пройти это расстояние пешком было невозможно. Единственным разумным решением было бы перейти Туичи и двигаться по противоположной стороне. Тогда я не пропущу деревню. Я отправился на поиски удобного места для перехода.
Но дальше меня ждал тупик. Там, где ручей впадал в Туичи, образовалось глубокое непроходимое пересохшее русло. Мне пришлось сменить направление движения и пойти вверх по реке, углубляясь в джунгли, до тех пор пока русло не стало более мелким. Тогда я без труда перешел на другой берег. Этот крюк занял у меня несколько часов. Оказавшись на другой стороне реки, мне пришлось возвращаться назад (я пошел прямо, взяв слегка левее). На пути мне попался еще один ручей, но на этот раз я легко смог перейти его, аккуратно перепрыгивая с камня на камень, чтобы не потерять равновесие и не упасть в воду. За ручьем меня ждало поле колючего кустарника: деревьев там не было, только заросли и чертополох высотой с мой рост. Поскольку у меня не было выбора, я начал пробираться сквозь него, пытаясь расчистить дорогу.
Я столкнулся с новым кругом ада: я совершенно сбился с пути, а все мое тело было исцарапано и искалечено. В кожу мне впивалась жестокая крапива, и я дрожал от боли и ужаса. Наконец я вернулся в джунгли и отыскал тропинку, которую потерял. Однако не похоже было, чтобы ей кто-то пользовался. Она не внушала доверия и долгое время вела непонятно куда. Часто путь мне преграждали заросли. «Не может быть, чтобы каждый год по ней ходили люди», – сказал я себе. Но стоило мне подумать это, как внезапно вдалеке я услышал голоса людей. Они разговаривали, и один из них что-то выкрикнул. Я побежал к ним, взывая о помощи: «Помогите! Эй, постойте! Подождите меня! Espera! Espera! («подождите», исп.).
Я летел сломя голову, словно одержимый. Я надсадил голос, ударился о ветку, которая преграждала мне путь, а затем остановился, прислушиваясь. До меня не доносилось ни единого шороха. Должно быть, снова мое воображение сыграло со мной злую шутку.
Я уже давно отказался от своей дурацкой гордости и молил, чтобы кто-нибудь спас меня. Пусть потом люди говорят, что я трус и что я мог бы и сам выбраться из джунглей, но я просто хотел, чтобы меня спасли.
Было уже четырнадцатое декабря, и кто-то должен был что-то предпринять, например, Лизетт или посольство. Возможно, Маркус или Кевин уже вернулись домой. Я был уверен, что вскоре услышу рев пролетающего самолета. Они обязательно найдут меня. Я оставлял такие знаки на двух пляжах, что их ни с чем нельзя было перепутать. Они без труда заметят их. Но еще есть шанс, что я выберусь сам. Я должен быть очень близко к Сан-Хосе.
Ближе к вечеру я решил, что нашел хорошее место для переправы. Река была широкой, но течение казалось спокойным. Кроме того, между двумя берегами виднелись четыре крупных островка. Я мог бы перемещаться от острова к острову до тех пор, пока не переберусь на другую сторону. И все же я полагал, что все не так просто, как я думаю, и решил принять некоторые меры предосторожности.
Я совершенно не хотел мочить одежду, особенно носки. Я разделся, запихнул вещи в прорезиненную сумку и убрал ее в рюкзак. Я вытащил леску и привязал ее к лямкам рюкзака. Я бросил рюкзак в воду, и он отлично поплыл. Я подтянул его к себе и положил его у самого берега. Затем я босиком прыгнул в воду, держа леску в руке. Было неглубоко, поэтому я мог медленно, но верно идти вперед.
Течение было сильнее, чем казалось, и острые камни на дне реки врезались в ступни. Я спасался только тростью. Я наваливался на нее, вымеряя каждый шаг. Я шел, постепенно отпуская леску до тех пор, пока я не добрался до первого островка, который находился примерно в двадцати метрах от берега. Теперь осталось подтянуть рюкзак и двигаться к следующему острову. Таков и был мой план. Но все пошло не так, как я хотел.
Я рванул леску, и рюкзак соскользнул в реку. Течение затянуло его под воду, и несмотря на то что я дергал леску изо всех сил, у меня не получалось подтащить его. Я решил привязать конец лески к небольшому деревцу, стоящему на берегу. Я вернусь за рюкзаком, взвалю его на спину и пойду вместе с ним, но сначала мне хотелось исследовать второй остров.
Я быстро дошел до дальней стороны первого острова. По пути меня окружили москиты. Они облепили меня целиком. Я убил голыми руками целую тучу паразитов, но они не желали оставить меня в покое. Я подбежал к воде, но обнаружил, что было глубоко. Я не мог нащупать дна и едва не потерял свою верную трость в бурном потоке. Я бросил ее на берегу и попробовал добраться до второго острова вплавь, но течение было слишком сильным, и я поспешил вернуться назад, пока еще мог это сделать.
Выходит, я никогда не смогу перебраться на другой берег. По крайней мере, не с таким тяжелым рюкзаком за спиной. Может, стоит оставить его? Нет, он все еще нужен мне. Я вернулся на берег Туичи, по пути подобрав рюкзак. Я попытался насухо вытереться москитной сеткой и оделся. Все мое тело было усыпано укусами москитов, и я бешено принялся расчесывать их. Единственным утешением в тот день стало еще одно гнездо дикой курицы. Я высосал четыре теплых вкуснейших яйца, а два оставил на утро.
Смеркалось, а я еще не разбил лагерь. Я не мог найти подходящее для укрытия дерево: либо корни недостаточно торчали из-под земли, либо оно стояло на склоне. Солнце практически село, когда я наконец нашел место для ночлега.
Ночью снова пошел дождь. Причем не просто морось, а настоящий ливень, который просочился сквозь мое покрывало из пальмовых листьев. Я дрожал от холода, свернувшись комочком. Натянул водонепроницаемый пакет выше колен и укутался в красное пончо. Я снова предался мечтаниям, и у меня в голове уже родилось три готовых сценария, каждый в своем месте. Я спрятал голову в капюшон и отправился в Лас-Вегас, Сан-Паулу и домой, в Израиль, всю ночь путешествуя из одного места в другое. Утром я съел пересоленную кашицу из бобов и риса и яйца. Это был настоящий пир.
Тот, кто наблюдает за мной сверху, бессердечен.
Лил дождь, и все мои попытки сохранить одежду сухой были тщетными. Сегодня я должен был найти Сан-Хосе. Возможно, уже эту ночь я проведу в компании других людей. Эта мысль сводила меня с ума. Я не хотел возлагать на нее все надежды. «Не сегодня, так завтра», – думал я, пытаясь убедить самого себя.
Идти было тяжело. Одежда намокла, стала тяжелой, и я неуклюже ковылял по грязи. Я чувствовал воду в ботинках и знал, чем это обернется для моих ног. Земля была илистой и скользкой, а ветер пронизывал меня до костей. Чем дольше я находился здесь, тем больше я впадал в уныние. Не помогали даже походные песни, и я решил мысленно сбежать в Бразилию…

ЙОСИ ГИНСБЕРГ. ДЖУНГЛИ. В ПРИРОДЕ ЕСТЬ ТОЛЬКО ОДИН ЗАКОН - ВЫЖИВАНИЕ

камбоджийская легенда

ОТКУДА ПОШЛИ ДЕЛЬФИНЫ, или кхмерский Морозко Удавко
рассказывают, что в стародавние времена рос где–то в стране кхмеров баньян (- древо из роду фикусов; с самбольшой в мире площадью кроны. - germiones_muzh.). Был тот баньян таким могучим и высоким, что люди испытывали к нему страх и уважение. Посему неподалеку от него местные жители построили небольшую хижину, а в ней установили каменные изваяния мужчины и женщины. С тех пор стали сходиться в те места все окрестные жители для молитв о ниспослании счастья и удачи и подносили тем статуям богатые дары.
А в том самом могучем баньяне обитал дух, охранявший жизнь этого дерева. Дух жил там так давно, что не осталось на земле человека, кто бы помнил, когда он там поселился.
Шло время. И вот однажды в одной семье, которая почитала дух баньяна, в положенный срок родилась дочь, за которой родители нежно ухаживали и заботились, пока не вышли дочери совершенные годы. И вот в один счастливый день отправилась девица эта к баньяну. На дорогом подносе несла она различные яства, чтобы принести их в дар дереву, которому неустанно поклонялись ее родители. И в тот самый момент, когда девица подносила дары священному дереву, дух узрел ее и почувствовал сразу в сердце своем неведомую до того времени тревогу. Догадался наконец дух, что с первого взгляда влюбился в молодую девицу, и хоть он твердо знал, что никогда до того счастливого дня не видел ее, но сердцем чувствовал, что когда–то давно они уже принадлежали друг другу, потом расстались и вот теперь, наконец, встретились вновь. Так необычны были эти чувства для духа, так он мучился и так хотел побороть их, но не мог, что в конце концов решил, не медля больше, лететь к царю богов, чтобы сам Индра открыл причину его страданий и положил конец его недугу. Приняв такое решение, дух тут же взлетел в небо и полетел в обитель царя богов – Индры. Индра принял духа и внимательно выслушал, а потом погрузился в себя и предался глубоким размышлениям, и пришло потом к нему твердое убеждение. Тогда Индра сказал духу такие слова:
– Было это давно. В одном из прошлых своих существований была сия девица твоей законной супругой. Были вы очень счастливы друг с другом и не хотели никогда расставаться. Вознесли вы к богам горячие мольбы, чтобы в следующих существованиях снова быть законными супругами. Но ты изменил своему слову, дух! Ощутил ты однажды непреодолимую тягу к отшельническому бытию, оставил свою несчастную супругу и уединился навсегда для постов и молитвословий. В том существовании ты больше никогда не видел свою супругу. Прошло время, ты умер и возродился в духе, а супруга твоя в прекрасной небесной деве. И опять вы не встретили друг друга. Потом опять прошло время, небесная дева умерла и возродилась дочерью одной бедной женщины. Ее–то ты недавно и встретил, дух. И потому ты ощутил в сердце своем волнение, дотоль неведомое тебе, что прежде всем сердцем любил эту девицу, когда была она тебе верной и заботливой супругой. Ты, дух, еще можешь вернуться к этой девице, но тебе придется для этого молить о смерти и возрождении в человеческом обличье.
Вот какую историю рассказал духу баньяна царь богов Индра.
Выслушал свою историю дух и погрузился в тяжелые раз–мышления, но в конце концов пришел к такому заключению: «Нельзя мне, духу, просить царя богов о смерти и возрождении в облике человеческом. Жизнь простых смертных весьма коротка. Сейчас уже моя бывшая супруга достигла совершенных годов, а пока я умру, пока смогу возродиться в облике человека, она станет совсем старой. Не должно ведь молодому брать в жены старуху. Но как же тогда вновь соединиться со своей супругой?» И дух баньяна снова погрузился в глубокие размышления. Но, наконец, внутренним взором ясно увидел он выход. «Надлежит мне, – решил дух баньяна, – самому явить себя той девице, бывшей законной супруге. Надлежит мне сказать ей, что у нее есть я, дух, супруг, данный ей самим богом. Поэтому не должно ей смотреть на других мужчин, не должно и выходить замуж, потому что этим поступком она унизит себя, утратит многое от человеческого образа и тем самым приблизится к неразумным зверям». И так все взвесив, дух баньяна обратил себя в огромного удава и поздней ночью, когда все местные жители разошлись по домам и легли спать, явился в дом к той девице и предстал перед ней в своем страшном змеином обличье. При виде огромного удава девица в страхе заметалась по комнате, но удав заговорил с ней вдруг на человеческом языке, и она понемногу пришла в себя. Рассказал девице удав всю свою историю от начала до конца, ничего не скрывая и не приукрашивая, и просил ее поверить ему на слово. Бедной девушке очень хотелось поверить, но никак она не могла свыкнуться с мыслью, что удав этот совсем даже не удав, а дух священного баньяна, а сама она уже не простая бедная девушка, а жена могущественного духа. И если он действительно дух, то почему явил себя в таком ужасном обличье? И удав уступил тогда девице, сказав:
– Ты не поверила мне, ну что же, тогда смотри!
И с этими словами удав превратился в прекрасного духа. Стоило только девице увидеть духа, как она влюбилась без памяти в него и сразу поверила, что он действительно дух священного баньяна, потому что красивее его она не видела никого на свете. Дух тем временем преподал ей наставление, которое надо ей выполнять неукоснительно:
– Ни сестрам, ни братьям, ни соседям твоим не должно знать, кто я есть на самом деле, говори им, что муж твой удав. Приходить к тебе я буду только под покровом ночи, когда никто не будет меня видеть. И только ночью буду снимать я страшное обличье змеи и превращаться в духа священного баньяна.
Долгое время провел удав–дух со своей молодой женой, перемежая ласки с беседами, а тем временем наступило утро. Родители девицы проснулись и сразу же услыхали, что их единственная дочь разговаривает с каким–то мужчиной. Не долго думая, подкрались они к двери, дабы узнать, кого принимает она в такое неподобающее для честной девицы время, и заглянули в комнату. Но тут, к своему неописуемому ужасу, увидели они только огромного удава, ласково обвившего ноги их единственной дочери. И родители заплакали и закричали, им было жаль свою дочь, а удав тем временем проскользнул в дверь и исчез.
Родители, наконец, пришли в себя и стали допрашивать бедную девицу. И так они ругали ее, такие страшные обвинения бросали ей, что, не выдержав, девица расплакалась и рассказала родителям всю эту необыкновенную историю от начала до конца, ничего не преувеличивая и не приукрашивая. Выслушав свою дочь и поверив в ее невиновность, родители только тяжело вздохнули и спросили:
– А где же сейчас твой удав–дух?
– Днем его никто не должен видеть, – ответила девица, – будет приходить он ко мне только в ночное время. Муж мой взял с меня клятву, что никому я не скажу, что на самом деле он дух баньяна. А если нарушу я клятву, то постигнет меня страшная кара. Помните об этом! Говорите всем, что бедная дочь ваша сочеталась брачными узами с огромным и страшным удавом. И тогда все мы будем счастливы.
Наступила глубокая ночь. Удав снова приполз к своей молодой жене и, как и обещал, сбросил с себя змеиную шкуру и превратился в прекрасного духа. Жена зажгла свечи, чтобы при ярком свете любоваться красотой своего мужа–духа. Своими ласковыми и нежными речами девица нарушила сон своих родителей, те, как и в прошлую ночь, незаметно подкрались к двери. Но тут их любопытство было вознаграждено. Увидели они перед собой прекрасного духа, до той поры не видели они никого величественнее и красивее молодого мужа их единственной дочери. Дух же почувствовал, что кто–то подсматривает за ними в дверную щель, и в ту же минуту снова ужасный удав обвивал ноги девицы.
А тут опять забрезжил рассвет, и дух–удав, перед тем как покинуть свою жену, сказал ей такие слова:
– Следует тебе отвести твоих уважаемых родителей в лес. Там увидишь ты большой термитник, рядом с ним вы отроете большой клад.
С этими словами удав–дух исчез, будто его здесь и не было.
А наутро девица отвела родителей своих в лес к термитнику, и все случилось так, как сказал ей муж. Нашли они и серебро, и золото, и бриллианты, и стал у них дом полной чашей, и было у них все, что может пожелать человек, и даже с избытком. С тех пор стала девица и ее родители самыми богатыми и уважаемыми людьми во всей округе.
Такое богатство, как с неба свалившееся на бедную крестьянскую семью, не осталось незамеченным для окрестных жителей. Думали они, гадали, откуда привалило им такое несметное богатство, но ничего не придумали. И тогда собрались они все вместе и пришли в дом к девице. Да только как зашли они в дом, к ужасу своему, увидали огромного удава, который извивался у ног девицы.
А теперь оставим духа–удава, его молодую жену и ее родителей и расскажем о других бедных муже и жене, живших в том краю. Была у них дочь, которая тоже достигла совершенных годов, и пора уже было подумать о ее свадьбе. Надо сказать, что мать девицы этой была необыкновенно жадной и завистливой женщиной. А тут, на несчастье, дошла до нее весть о несметных богатствах жены удава, и не стало больше жизни в доме. С утра до вечера корила завистливая женщина своего бедного мужа:
– Ну и повезло же той ничтожной девице! Раньше была голая и босая. А теперь посмотри, какой у нее дом, какие деревья растут в парке, а уж коровам, быкам, лошадям, слонам, рабам нет и числа. Раньше были они простые крестьяне, как и мы с тобой, а теперь посмотри, стали знатными сетхэями, и все уважают и считаются с ними. И знаешь, как это им все удалось? Выдали они свою единственную дочь за ужасного удава. Он–то для них и ползает по лесу, ищет клады и домой приносит. Вот как умные люди живут!
Муж слушал свою скупую жену, тяжело вздыхал, но не говорил ни слова в ответ, а ночами не спал, мучился, стараясь придумать что–нибудь такое, чтобы угодить жене и дочери. Жена заметила, что слова ее не остались у мужа без внимания, и в один прекрасный день обратилась к нему:
– Супруг мой! От почтенных стариков стало мне известно, что удав, который нам так необходим, совсем не похож на других змей. Он очень длинный, и его сразу заметишь в лесу. А еще почтенные люди мне открыли такой секрет: если увидишь удава, свернувшегося в огромный круг, знай, это он охраняет клад, несметные богатства той презренной девицы.
Все взвесив и обдумав, муж сказал:
– Завтра же утром, не откладывая, сваришь мне побольше риса, а я пойду на поиски удава, если тебе этого так хочется. Как найду и принесу домой, так сразу же и сыграем свадьбу нашей дочки. А покуда удава еще нет, ты никому ничего не болтай лишнего. Так будет лучше.
Завистливая женщина была вне себя от радости. На следующее утро сварила она рис, налила в кувшин воды, и муж отправился на поиски удава. Бродил он по лесу без боязни много дней и ночей и вот однажды забрел в глухой непроходимый лес и там среди колючих кустарников и лиан увидел громадного удава, свернувшегося кольцом. Трудно передать радость бедного крестьянина при виде удава, которого он так долго искал, и вот теперь пришел конец его скитаниям по лесу.
А надо сказать, что удав этот приполз в те места уже много дней назад, у него так долго не было никакой еды, что шкура на нем совсем обвисла и он едва шевелил хвостом. Крестьянин вырвал лиану и принялся расталкивать удава, но тот даже не пошевелился. «Этот удав наверняка охраняет клад, раз он даже не шевелится от удара палкой», – смекнул крестьянин. Крестьянин вырвал толстые лианы и стал ими связывать удава, но тот опять даже не пошевелился, потому что совсем лишился от голода сил. И так бедный крестьянин взвалил громадного удава на плечо и отправился в обратный путь, все время останавливаясь и отдыхая от непосильной ноши. И опять он шел много дней и ночей и наконец добрел до своей деревни. На его крики из хижины выбежали жена и дочь и помогли втащить удава в комнату. Когда же удава положили на пол, муж перевел дух и объяснил жене своей:
– Змей этот очень покладистый и во всем слушается человека. Если ты не боишься, то ткни его палкой, и ты увидишь, что он даже не шелохнется. Ты была права, жена. Скоро дочь единственная наша станет самой богатой и уважаемой женщиной.
Скупая жена пнула удава, но тот только прикрыл глаза и облизнулся, будто бы хотел проглотить кого–нибудь, да мешали крепкие лианы.
Муж приказал жене и дочери тут же зарезать кур, варить рис и приступить к приготовлению свадебных блюд. Сам же отправился за вином, подобающим такому большому празднику, а тем временем жена его приготовила жертвенную еду для духов предков и созвала на свадебное пиршество родственников и соседей. Одни соседи, у которых ума было побольше, толковали между собой о том, что невеста вместе с родителями лишилась остатка разума, другие просили у неба милости для несчастной девицы, а третьи были довольны, что можно прийти на свадьбу, досыта поесть, выпить и повеселиться от души. Пришло время свадебной церемонии. Гости сели к столу, а связанного удава положили на покрывало и велели невесте сесть рядом с ним. Удав, как и раньше, от голода совсем не мог двигаться. Отец невесты приказал поставить на большой поднос жертвенную еду и зажечь свечи в честь духов предков. После этого, как требуют того обычаи, совершили троекратное возлияние жертвенного вина, всю еду положили в большую чашу и поставили перед домом, чтобы духи предков могли ею полакомиться. Потом поднос с жертвенной едой внесли в дом, потому что духи уже наелись досыта. Свадебная церемония подошла к концу. Отец потушил свечи и приказал дочери идти к жениху–удаву.
Бедная девица была в ужасе от удава, но как она могла ослушаться своих родителей? Страх перед гневом родителей заставил бедную девицу идти к своему ужасному жениху. Девица утешала себя: «Конечно, очень страшно стать женой удава. Но ведь надо потерпеть, ничего не поделаешь. А потом, может, и правы окажутся родители, и мне будет действительно хорошо с ним».
Несчастная, дрожащая от страха невеста отправилась в комнату к жениху, а тем временем начался настоящий свадебный пир. Гости и родители невесты ели кур, пили, шумели и веселились неподалеку от дома.
В то время, пока гости веселились, ели и пили, удав неподвижно покоился на брачном ложе. Наступила полночь. Устав от обильной пищи и вина, гости стали расходиться. Наконец все стихло. И тут вдруг огромный удав зашевелился, потом распрямился. Своим сильным хвостом он зажал руки своей невесты, обвил ее тело, а потом открыл свою страшную пасть и заглотал ноги бедной девицы. Сначала девица даже не поняла, какое несчастье случилось с ней, она надеялась, что жених ласкает и играет с ней, и поэтому не издала ни звука. Да и как она могла сразу поверить в свою страшную участь, если до той самой минуты жених ее был скромным, таким тихим и не делал ей ничего дурного. И она терпела, а удав добрался тем временем до колен. И вот тут–то сомнения закрались в душу несчастной. «Наверное, змей хочет пожрать меня», – с ужасом подумала она. Девица попыталась вырваться и убежать, но руки ее были накрепко стиснуты хвостом удава. И тогда мужество покинуло несчастную невесту, и она закричала во весь голос:
– Спасите! Удав хочет меня проглотить.
Мать услышала вопли своей дочери, рассвирепела и принялась кричать:
– Ты, как я вижу, совсем лишилась последнего рассудка. Жених ласкает тебя, а ты орешь во все горло.
Отец же несчастной невесты тоже не вступился за дочь, потому что после ухода гостей спал беспробудным сном. Тем временем удав уже добрался до пояса, и девица не вытерпела и опять стала молить о помощи:
– Мама, помоги своей несчастной дочери, этот ужасный удав заглотал меня до самого пояса.
И опять жадная и завистливая женщина не поверила словам дочери. Принялась она браниться:
– Ах ты, вредная девчонка, совсем потеряла всякий стыд, подумала бы, что скажут о нас соседи. Не успела еще положить голову на брачное ложе, а уж молишь о помощи.
А дочь все плакала и кричала:
– Помогите, удав добрался до самой груди.
Потом снова взмолилась:
– Спасите меня, он заглотал меня по шею.
А потом несчастная девица замолчала, и мать решила, что она наконец заснула. Но тут удав добрался до головы несчастной девицы, и она крикнула в последний раз:
– Прощайте, жестокие родители мои. Вы не захотели спасти свою несчастную дочь, и вот теперь я умираю!
Услыхала жадная мать хриплый стон своей дочери. Потом все стихло, но сомнения уже закрались в душу женщины, и она зажгла свечи и тихонько вошла в комнату дочери. Невозможно передать горе матери, когда, войдя в комнату, она нашла только огромного, раздувшегося от только что пожранной жертвы удава. Ее единственное дитя погибло.
Мать зарыдала и стала звать на помощь соседей. От крика и рыданий проснулся муж, побежал по домам, и скоро люди столпились в комнате несчастной девицы. Соседи схватили и связали удава, а потом достали длинный резак и распороли брюхо убийцы. Мать вынула дочь свою, она уже не дышала, но была теплой. Невеста вид являла собой печальный: ноги, руки, голова – все было испачкано змеиными нечистотами и издавало зловоние.
Соседи принесли холодной воды и вылили на девицу, но грязь не отмылась. Тогда принесли теплой воды, но результат был прежний. Наконец соседи нагрели чан воды и вылили его на несчастную. И чудо! Девушка пришла в себя. Она поднялась и увидела вокруг себя толпу родственников и соседей. А потом заметила она, что все тело ее испачкано зловонными удавьими нечистотами. От нестерпимого стыда схватила она кувшин для воды и, ни слова не говоря, бросилась бежать к берегу моря. И она сразу бросилась в воду и стала отмываться от грязи, но грязь все не смывалась и продолжала источать невыносимое зловоние. И тогда девица подумала: «Что же мне теперь, несчастной, делать, куда деваться от стыда? » И она поплыла от берега в открытое море и там решила: «Нет, не перенесу я этого позора, остается мне только одно – смерть!» И несчастная девица надела себе на голову кувшин для воды, захлебнулась и пошла ко дну. В ту же секунду возродилась она дельфином, тем самым дельфином, что резвится и играет в волнах и питается рыбешкой.
Обеспокоенные долгим отсутствием дочери, родители побежали вслед за ней на берег моря. Долго искали девицу родители, но, конечно, не нашли. И стали тогда они оплакивать свое погибшее единственное дитя. Но потом они вспомнили об убийце–удаве и повернули к дому. Там связали они страшного змея и потащили обратно в далекий лес. И они решили было, что удав уже издох, и хотели уже бросить его и уйти, но тут заметили, что ветер смерти еще не коснулся его могучего тела. И тогда в ярости принялись они резать и рвать удава на куски, пока тот наконец не издох.
Но после смерти удав снова возродился в своем облике. Только с той поры удав решил, что не будет поедать людей и животных, на которых нет волос или шерсти. Именно с тех пор и пошла эта привычка в роду удавов.
А род дельфинов пошел от несчастной девицы, невесты удава. Голова у дельфина совершенно гладкая, как тот самый кувшин, который перед смертью надела себе на голову девица. По разуму своему дельфин весьма близок человеку, да и тело его похоже на человеческое, только без рук и без ног.

(no subject)

у меня умер директор. - Надобыло похоронить.
- Но теперь я фактически безработный:) И вернемся к нашим баранам

"несмотря на инертность и пессимизм" (- сказала сегодняшняя писательница)

- скажу другое: смотрите на инертность и пессимизм. И несоглашайтесь с ними (всебе прежвсего). - Это характеристики праздных, никудышных людей. А человек недолжен быть ненужным.

Бы-А-Бы-А; хозяину наперекор; Сибирь не Клондайк; пошел кулак к кулаку (Сибирь, начало XX века)

— Бы… А… Бы… А…
На лбу Михея глубокие морщины. Он водит пальцем по буквам, написанным Вавилой углем на свежеобструганной кедровой доске, и вновь и вновь повторяет:
— Бы… А… Бы… А…
— Бы… А… Бы… А… — вторит Ксюша.
В первые дни, после того как Устин увез Ванюшку, Ксюша, закончив работу, уходила в тайгу. Далеко, далеко, чтоб и дымом не пахло. Садилась где-нибудь у ручья, под кустами, обхватывала колени руками и сидела до самых потемок.
Тошно видеть людей. Тошно слышать их голоса.
И внутри пустота, будто вынули сердце, оставив глухую, щемящую боль. И мыслей не было. Ноющий серый туман в голове. В тумане, очень неясно, но всегда, и ночью и днём, на работе и здесь, у ручья, виделся ей Ванюшка. Тоже серый, бесцветный, далекий. Он был неподвижен, молчал и не пробуждал ничего. Но порой Ванюшка вдруг оживал. Тогда боль становилась ещё сильней, нестерпимей, но все сразу делалось ясно. Надо узнать, куда дядя увез Ванюшку. А как узнать? Если б грамоту знала, хоть письмо отписала бы! А куда отписать? Убегу. Пойду по дороге и буду спрашивать в селах про дядю Устина, про Ваню, кто-нибудь, поди, видел их. Сёмша глаз не спускает. Если к темну не вернусь, сразу искать начнет.
Да если и найду Ваню, дядя стеречь будет, не подойдешь. Если б дядя полюбил меня… Сколько лет у него, весь дом на мне. Как мужик — и пашу, и охочусь, и золото мОю. Не любит. Убечь теперь уж не выйдет. А ежели дойду до царя? Брошусь ему в ноги, все расскажу. Неужто не побоится дядя Устин? До царя далеко, говорят. Это бы ничего, — год шла, я на ногу быстрая, — да Сёмша глаз не спускает.
На той неделе Вавила закончил работу, вылез из шурфа и крикнул:
— Ксюша, приходи в мою школу. Грамоте научу.
— Грамоте? Это чтоб письма писать?
— И писать, и читать. Грамотной станешь — женихов повалит к тебе — отбоя не будет. Грамотные невесты теперь на вес золота.
Шутил Вавила. Он вечно шутит. Но Ксюша бросила работу и сразу: к нему подошла, такая суровая и решительная, что Вавила даже немного опешил.
— Ты не драться ли хочешь со мной?
— Сдурел. Пошто драться. А ты не обманываешь? В самом деле научишь?
— Других учу уж больше недели. Приходи сегодня в землянку Егора.
— Приду. Только ты письма писать научи.
С тех пор прошло несколько дней. Каждый вечер приходила Ксюша в школу Вавилы. Больше всех старалась. Уже Михея догоняла. И все тосковала: «Не скоро, видать, письма писать научусь. А научусь непременно. Может, и впрямь дядя Устин грамотной снохой не побрезгует. Одна на деревне грамотна девка…»
— Бы… А… — повторяет Михей.
— Ну-ну, — подбадривает Вавила. — Бы да А… Вместе прочти. Слог-то какой?
— Леший их вместе прочтет, — в отчаянии машет рукой Михей и, утерев ладонью лицо, вновь начинает — Бы… А…
— Бы да А, Бы да А… Баба! — выкрикивает Петюшка и смотрит на Вавилу. В глазах его и торжество, и боязнь: ошибся?
— Правильно. Баба. А дальше?
— Мы да А… Лы да А… Баба мыла пол, — Исступленно кричит мальчишка и, радостно хлопая в ладоши, повторяет — Баба мыла пол! Баба мыла пол!
Егор рад больше сына.
— Петька-то, Петька-то. Быстрее всех, — всплескивает он руками. — Башковитый парень. В меня! — и совсем тихо говорит — Может, и впрямь писарем будет.
В землянке открыта дверь. На нарах, в дверях, в проходе не протолкнешься. Все, кто мог, пришли посмотреть, чему тут Вавила учит. На лицах удивление, насмешка, восторг. Мужики переговариваются между собой. Мешают Вавиле.
— Баловство одно, — осуждающе говорит Тарас. — Я пять лет батраком мозолил, теперича надел получил. Мне бы на лошадь деньги заробить, а грамота — тьфу. Баловство одно. На грамоте не вспахать, не посеять. — Ворчит, но продвигается вперёд.
— Тише вы, мужики. — просит Михей. — И ты, Петька, молчи. Знай про себя.
— Пошто ты парнишку-то туркаешь? — вступается Егор. — Тебе нужна грамота, а он — у бога огрызок?
Вавила берёт уголь и пишет. Ученики хором повторяют за ним:
— Мы да А…
Учеников всего шесть — Михей, Ксюша, фронтовик Федор, со шрамом на лице, да сарынь Егора (- малец. Петька. – germiones_muzh.)
— Мы да А…
— Постой, Вавила, постой, — неожиданно даже для себя басит Тарас. — Оно хоть и баловство, а занятно. Дай и мне попробовать — и усаживается на нары рядом с Петюшкой.
А Егор с благодарностью смотрит на Вавилу и шепчет:
— Господи, слава те! Послал же ты нам такого жильца.
Когда Вавила организовывал свою школу, он втайне надеялся, что автор «деревянной прокламации» (- надписи на березе: «долой войну!» - Первую мировую, что щас идет. – germiones_muzh.) захочет познакомиться с учителем. Но тот до сих пор никак не проявил себя. Ничего не удалось выяснить и среди приискателей. Вавила теперь частенько беседовал с ними. Уходил после работы подальше в тайгу или на берег ручья и встречался там с теми, кого рекомендовали ему Михей, Федор или Егор.
Ночь. Маленький, чуть приметный костёр. В горячей золе доспевает картошка. Над огнём котелок с чаем. Вокруг костра — Вавила, Михей, иногда Федор или Егор, и двое-трое вновь приглашенных.
Разговор начинает Вавила.
— Как живём, мужики?
— Живем, хлеб жуем, водичкой запиваем.
— Вишь, картопка в костре жарится. Поспеет — закусим. Чаёк скипит — кишки прополощем. Такую жисть дай бог всякому.
И только когда от картошки остается одна шелуха, а на костре в третий раз закипает чаёк, пересказав были и небылицы, начинают говорить о своём, наболевшем.
— Кака она, жисть? Землицей бы мне раздобыться — наплевать и на золото. Была у меня и землица, да продал. Нужда задавила, — делится своим горем бородатый кержак.
— Тут, под тайгой, пашеничка-то годом родится, — вступает второй. — На золоте верней. Уж я знаю. Да вишь ты, силы становится мало под старость, а сынка на войну забрали. Вот она, жисть-то, куснешь её — зубы ломит.
— Война, это верно, хребтину всю переела, — хлопает себя по загривку первый. — Непременно надобно подсобить царю-батюшке немцев бить. Они научили табак курить. Война, слышь, из-за табака-то и началась. Царь-то воюет за правое дело, против табашников.
— Ври.
— Не вру. Кузьма Иваныч зря не скажет.
— М-мда… А покуда землички-то нету, покуда сам себе не хозяин, хорошо бы на золоте малость облегчение дать. Эту самую лавку завел Симеон Устиныч. Хошь не хошь, покупай в его лавке. А там втридорога.
— Обсчеты-то — похлеще лавки. Ведь как получается. Отработал за месяц двадцать восемь упряжек, а пришёл за расчетом — Устин платит за двадцать одну. Поди ты ему докажи.
Когда допивали третий котелок чаю, Вавила подытоживал.
— А если, к примеру, мужики, мы потребуем от хозяев: лавку долой, упряжки на двойные засечки считать, без обману, бараки построить, крепь возить на шахту хорошую. А?
Засомневались мужики.
— Што ты! Бог дал хозяину власть. Грешно идти супротив бога.
— Грешно-то грешно, да и людей обсчитывать грешно, — рассуждал извечный старатель. — Народ грезил: станет Иван Иваныч управителем, и все пойдёт, как по маслу. А што изменилось?
— Оно, конешно. Народ шибко уповал на Иван Иваныча. Да видать, того… Супротив хозяина не могет, — не сдавался бородатый искатель землицы. — Хорошо, ежели бы обсчетов не стало. Опять же, и крепь как следует… Только кто возьмёт грех на душу сказать хозяину наперекор. Ты возьмешься? — спрашивал он Вавилу.
— Возьмусь.
— Мы тоже подмогнем, — поддержали Михей и Егор.
— Бог вас простит. Постарайтесь для мира, — сдавался безземельный кержак.
Так изо дня в день.

Длинный караван верховых лошадей шёл по тайге. Мохноногие лошаденки привычно карабкались на горные кручи, спускались в глубокие щели-долины, ступая по кочкам, как акробаты, переходили болота и снова карабкались по кручам. Хребты, скалы, болота, тайга.
Пежен ехал вторым, сразу за бородатым проводником. В долинах, из-под ног лошадей вспархивали табунки непуганых рябчиков. Они взлетали, хлопая крыльями, и рассаживались у тропы на деревьях. Хоть палками бей. Как домашние индейки, бродили на отмелях речек чёрные глухари, запасаясь на зиму кварцевой галькой. Косули с косулятами перебегали тропы, а на зорях со всех сторон трубили маралы. Встречались и соболи. Юркие, быстрые, они скрывались в каменистых россыпях.
— Как в африканских саваннах, — говорил восхищенный Пежен.
— Это Сибирь, — с улыбкой отвечал Аркадий Илларионович.
Поднявшись на гребень, Пежен оглядывал окрестные горы. Они, как ежи, щетинились пихтами, кедрами, березой и елью. Высокие деревья смыкались кронами, на земле полумрак. Пежена не восхищали красоты тайги. Он видел здесь штабеля желто-медовых досок, бочки со скипидаром и канифолью.
— Это же золото, золото, — говорил он.
— Это Сибирь, — отвечал Ваницкий.
Изредка тайга расступалась, давая место небольшому поселку. Землянки. Бараки для холостых. В центре небольшая церквушка и контора. Прииски. Ваницкий вел иностранных гостей по работам. Пежен неизменно брал пробы, и сам, не доверяя никому, промывал. Удивленно смотрел на грудку золота в каждом лотке и брал новые пробы. Вспоминал свою молодость, прииски Калифорнии, молчал и думал: «Какое золото! Мне бы его хотя бы на годик».
Пежен скрывал своё восхищение, но Аркадий Илларионович понимал, что творится в душе у француза, и говорил тихо, будто бы между прочим:
— Мои прииски — это маленькие оазисы в безбрежной сибирской пустыне. Случайные находки — и только, а вокруг терра инкогнито. Мы ехали с вами по неисследованной земле, по таким же золотым россыпям. И впереди, за хребтами, такое же золото, а может быть, и много богаче. Видишь его, а взять сил не хватает. Сюда бы механизмы… Дороги…
— Да, хорошо бы, — соглашался Пежен. — Это Клондайк, месье Ваницкий! ещё не открытый Клондайк.
— Это Сибирь, — поправлял Аркадий Илларионович. — Подождите, месье Пежен, я покажу вам мой Баянкуль. Это — могу сказать честно — жемчужина, каких на свете немного.
Василий Арнольдович, окружной горный инженер, сопровождавший французов, после таких разговоров отходил в сторону и задумывался. Он знал эти прииски несколько лет. И он, и его помощники брали сотни проб из забоев. Но никогда не видели такого богатства. Василий Арнольдович понимал, что это какой-то фокус. Он знал все уловки сибирских золотопромышленников. Они и стреляли в забои, и подсыпали золото в пробы, но здесь было всё необычно. Пробы брались из целиков после обрушения забоев, куда не могла проникнуть золотая дробь, и все же кучки золота оставались в лотке. «А что он расхвастался своим Баянкулем?»— недоумевал Василий Арнольдович. И тогда вспомнились ему косые, непонятные выработки, вспомнились постоянные споры с Ваницким. Его управляющий нарушал все правила горного дела, заваливал одни штреки, прямые, прорубал новые, казалось совершенно ненужные, затрудняющие вентиляцию и откатку; показывал их на планах не так, как они шли в действительности. Василий Арнольдович представил себе подлинное состояние работ на руднике и невольно пришёл в восхищение. Небольшими затратами, маскировками пройденных выработок, искусственными завалами были созданы пути к триста четвертому блоку. Куда ни пойди — на север, на юг, поднимайся по восстающим или спускайся в гезенки, одна выработка из каждых трёх приводила к железной двери триста четвертого блока.
— Что за этой железной дверью? — спросил Пежен, обходя подземные выработки Баянкуля. — Сын мне перевёл: вход строго воспрещается.
— Для всех, кроме специальной бригады рабочих, хозяина и гостей, — ответил Аркадий Илларионович и постучал — Отоприте! Ваницкий.
Открыл десятник с револьвером на поясе. За железной дверью — тёмный штрек. Низкие, полукруглые своды. Впереди — тусклые огоньки.
— Осторожней. Здесь тачки, — предупредил Ваницкий и осветил вереницу железных тачек. На каждой глухая, железная крышка, запертая большим висячим замком. — В них руда. Я покажу вам её, а пока посмотрите забой.
Забой пересекала белая жила кварца. Трое рабочих кайлили и ломиками отворачивали от жилы куски. Некоторые из них зависали и качались над кровлей белыми фонарями. Пежен удивленно потрогал один из кусков и чуть не вскрикнул от изумления. Кварц висел на золоте! Жила пронизана золотыми шнурками. Не вся. Гнездами. Но гнезд было несколько. Золото переливалось, блестело.
Ваницкий повернулся к Пежену младшему и показал на «кодак».
— Если хотите, можете сфотографировать этот забой. Вы понимаете: воруют золото. Поэтому здесь железные двери, тачки с замками и десятник с револьвером. Так в каждом, забое, где есть железные двери. Беда русских промышленников — отсутствие техники и размаха. Труд дешев. Добытое золото мне обходится не дороже, чем американцу или вам, месье, но я его беру в десять раз меньше, чем мог бы. Нужны техника, кредиты и помощь заграничных заводов, делающих машины. Не буду скрывать, да и вы понимаете не хуже меня, что цель нашей поездки — показать вам богатство, к которому ещё не приложены руки.

Приехав в Рогачёво, Сысой прежде всего отправился к Матрёне.
— Здравствуйте, матушка Матрёна Родионовна. Поздравляю вас с превеликой победой. Без суда порешили — прииск Богомдарованный стал ваш навечно. От бога правды не скроешь.
Потом разыскал Симеона и тоже поздравил. Передал наказ Устина:
— Скоро он не приедет. Делов у него целая куча. Велел хозяйствовать крепко и без оглядки. Пора и мне своим отводом заняться. Управитель — одно, а хозяйский глаз — лучше.
На радостях, конечно, гульнули.
Через несколько дней, в субботу, Сысой сидел у Кузьмы Ивановича и говорил убежденно:
— Надо, Кузьма Иваныч, непременно надо, штоб были.
— Дык я особо никого не зову. Хочешь уважить — приходи, не хочешь — вольному воля. Насильно никому мил не будешь.
Стоит на столе самовар, медный, пузатый, фырчит на разные голоса. На тарелках — ломти душистого хлеба, румяные шаньги, рыбный пирог. Мед янтарем отливает на блюдцах и застывшим, заснеженным озером в крутых берегах, белеет в плошке сметана.
На растопыренных пальцах Кузьмы Ивановича блюдце с горячим чаем. С шеи свисает холщовое полотенце, расшитое черными елочками и красными петухами. Схлебнет Кузьма Иванович с блюдца глоток, аж головой замотает: до чего горячо. Выдохнет и утирает лицо.
Сысой сидит напротив и настойчиво повторяет:
— Сходи. Пригласи. Устин в гору идёт, ему поклониться не стыдно.
— Шея не гнется. Стар. Оно, конешно, ежели они придут, мне самому интерес. Почет. Вы бы, Сысой Пантелеймоныч, сделали милость, намекнули бы Сёмше: нехорошо, мол, обижать старика. Вы же с Сёмшей запросто, почитай каждый день вместе брагу-то пьете, — прищурился хитро. — А может, и породнились уже? У нас на селе ежели два мужика к одной бабе ходят, их свояками зовут.
— Ври да знай меру. Ходил к Арине завсегда с Сёмшей, угощала она медовухой, а относительно прочего… Мне с Сёмшей ссориться не резон. Да чего я тебя уговариваю. Не хочешь в баню — ходи грязный.
Прикинул Кузьма Иванович: и вправду может придется ещё за Устина держаться. Только мудрено ведёт себя этот одноглазый. То настоял лошадей перебить у Устина. Теперь боится обидеть его.
Закряхтел. Утер полотенцем вислую, реброватую грудь.
— Да ить как ты всё размечаешь — дорого шибко.
— Я же сказал тебе, половину беру на себя, — и, достав бумажник, отсчитал несколько красненьких. — Хватит?
— Да как тут угадать. Зараз все не обсчитаешь, — но увидя, что Сысой вытащил бумагу и собирается делать подсчет, поднялся из-за стола. — Ладно, пойду. Вот, господи, жисть-то какая. Вчерась у Устина еле рыло торчало из грязи, сёдни уж князь. Правильно говорят в народе: не дразни гуся, вдруг завтра медведем окажется.
И стал собираться. Надел бархатную жилетку. Вынул из сундука праздничную поддевку. Достал толстую серебряную цепочку, нацепил её на жилет. ещё покряхтел, покачал головой и, прикрыв седую голову черным суконным картузом, вышел в сени.
— Ни пуха тебе ни пера, — крикнул вдогонку Сысой и вышел на кухню. Щипнул за плечо Лушку, стоявшую у печки, и, воровато оглянувшись, облапил.
— Пусти, — прошипела Лушка.
— Ишь ты, цену себе набиваешь. Пока хозяина нет, пошли на сеновал. Я тебе ситцу на кофту привёз…
Сыоой уверен, против ситца на кофту не устоять ни одной деревенской девке. Но Лушка вырвалась и, уперев руки в бока, сказала громко:
— Ну-ка тронь ещё пальцем — кипятком обварю. А не то ещё хуже. Убью!
…Кузьма Иванович долго шаркал ногами в сенцах Устиновой избы, покашливал: ждал, что выйдут хозяева, встретят. Подходя к избе, видел, как мелькнуло в окне чьё-то лицо. Значит, приметили, могли бы и встретить.
— Заелись, псы шелудивые, — хотел повернуть обратно. Но нельзя уходить: соседи видели, как он шёл, и догадались зачем. Ежели завтра Сёмша с Матрёной не придут на освящение мельницы, народ скажет: ходил, мол, просил, да получил от ворот поворот. Позору не оберешься.
Затосковал Кузьма Иванович. Зло сплюнув, открыл дверь и вошел в избу. Долго молился в угол, и только успокоившись, поклонился сидевшей на лавке Матрёне.
— Здравствуй, кума. Ходил по улице, дай, думаю, погляжу, как суседи живут. Давненько не был у вас. Давненько. И ты чего-то к нам не забегаешь. Мед у меня духовитый ноне. Из всех годов духовитый. Заходи вечерком чаю попить.
Слова у Кузьмы приветливые, голос елейный, а глаза злые, колючие, как ежи. Будь бы воля, ударил бы он сейчас Матрёну. Стоит у порога, как нищий. Хоть бы сесть пригласила.
Матрёна видит смущение Кузьмы Ивановича и торжествует: «Постой, помайся. Раньше я у порога стояла, ты на лавке сидел. Отливаются кошке мышкины слезки…» Поджала губы.
— Благодарствую. Только мы нонче мёд в Притаёжном берем. Он не в пример нашему — духовитей.
— Не перечу, кума, не перечу, — все больше тоскует Кузьма Иванович. — Хорош мёд в Притаёжном, но и у нас нонче шибко отменный.
С полдня Матрёна не находила места в избе: завтра Кузьма святит новую мельницу. Раньше бы запросто пошла смотреть, как будут святить. Теперь так нельзя. Унижение. До смерти хочется, а зазорно стоять со всеми в толпе. «Может, Кузьма пришёл позвать на молебствие?»
Отвела глаза, чтоб скрыть блеснувшую радость.
— Здоровье-то как, кума?
Никто никогда раньше не спрашивал её о здоровье. Оттаяла Матрёна.
— Да ты, Кузьма Иваныч, проходи, садись. А здоровье моё какое. Поясница болит. В костях ломота страшенная. В баньке попарюсь, слава богу, малость проходит. Мы теперь кажинный день баньку топим. Ты чего картуз-то в руках мнешь? Клади на лавку.
Еще тоскливее стало на душе у Кузьмы. Много лет другие стояли перед ним и мяли картуз, а тут сам замял. Тьфу! Подавил раздражение. Улыбнулся широко, как мог.
— Банька хорошо помогает, кума. Плеснешь на каменку квасу, дух такой пойдёт, аж до костей пронимает… А Симеон у тебя часом не на работе?
— Симеон Устиныч в горнице. Кушают. Мы теперь на кухне одних батраков кормим. Может, и ты, кум, щец со свежей убоинкой похлебаешь? У нас теперь кажинный день чижолые щи. А што сразу тебе сесть не велела, ты уж прости. Теперь к нам столь всякого люду ходит, так с толку собьешься, кого усаживать, кто и постоит у порога. Тебе-то мы завсегда рады.
«Ишь, расхвасталась, ведьма»! — Кузьма еле дух перевёл от унижения и злости. В голосе, всегда спокойном, уверенном, появляются нотки заискивания. Ругает себя Кузьма, но ничего поделать не может.
— У меня к тебе дело, кума. Мельничонку завтра надумал пускать, так тово… по суседски… не обессудь… Хочу не только запросто в гости вас звать, а штоб милость мне сделали — ставень у мельницы подняли, вроде бы воду пустили. Может, кума, покличешь Сёмшу… Устиныча.
— Сёмша! К тебе тут Кузьма Иваныч пришёл.
Скрипнула дверь. Кузьма чуть привстал с лавки.
— Здравствуй, Симеон Устиныч. Мельничонку пускаю, так милости просим… в гости зову.
По строгому рогачевскому этикету Кузьме Ивановичу положено называть свою новую мельницу мельничонкой. Хозяин всегда чуть прибедняется. Симеон же должен ответить: «Что ты, Кузьма Иваныч, не мельничонка вовсе, а мельничища!» Тогда Кузьма Иванович опустит глаза и скажет с должной скромностью: «Какую уж бог послал». После этого и начнется деловой разговор. Но ничего этого не произошло. Симеон, нарушая этикет, спросил:
— Когда собираешься пускать мельничонку-то?
Кузьму Ивановича будто ошпарили. Но сдержался.
Пересопел. Ответил спокойно:
— Да прямо с утра.
Симеон сел на лавку, широко, по-отцовски, расставил ноги и так же, по-отцовски, упёрся в колени ладонями. Ему все равно, что с утра, что после, но делает вид, что раздумывает, рассчитывает.
— С утра не могу.
— А ежели в полдень?
— В полдень? В полдень, пожалуй, смогу.
— Так уж вместе с кумой. И сестру твою нареченную, Ксению, тоже прошу.

ВЛАДИСЛАВ ЛЯХНИЦКИЙ «ЗОЛОТАЯ ПУЧИНА»