Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

ВЕСЁЛЫЕ БУДНИ. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ГИМНАЗИСТКИ (1906)

БЕЛКА – «НА ВОДОПОЕ» -- МАМОЧКУ УЛОМАЛИ
сто лет ничего не записывала -- некогда: уроки гимназические, уроки музыки -- чтоб им! -- каток, да еще и "Мальчик y Христа на елке". Что и говорить, оно прелесть как красиво, но отчего было Достоевскому не написать этого стихами? Тогда можно бы шутя выучить, потому стихи, -- они, хочешь не хочешь, в ушах остаются, коли два-три раза прочитал, a тут так ровно ничего не остается, здесь уж надо по-настоящему учить -- a я долбни ох как не люблю! Ну, да теперь, слава Богу, скоро конец, всего пол страницы осталось, три с половиной отзвонила. Барбос (- Ольга Викторовна, «по русскому». – germiones_muzh.) несколько раз спрашивал, доволен остался, так и сияет.
Сегодня y нас за русским уроком ужасно смешная штука вышла. Читали мы из хрестоматии главу "Молодая белка"; ну, там и описывается, какая она из себя: рыжая, мол, хвост пушистый, зубы острые. Штоф встает и спрашивает Барбоса:
- Ольга Викторовна, почему это беличий мех всегда серый, a белка-то рыжая?
-- Правда, отчего бы это? Отчего? -- раздается со всех сторон.
Только Танька противно так, насмешливо улыбается и говорит: "Глупый вопрос", -- a сама поднимает руку и тянет ее чуть не до самого носа учительницы.
- Грачева знает? -- спрашивает Барбос: -- Ну, прекрасно, скажите".
-- Потому что её шкурку, вероятно, на изнанку выворачивают, -- говорит Танька.
-- Как? Что такое? -- таращит свои и без того большие глаза Борбосина: -- Выворачивают?
Одну минутку вое молчат и переглядываются -- еще не утямкали, но потом вдруг весь класс начинает хохотать:
-- Выворачивают... Ха-ха-ха-ха!.. Выворачивают... Ха-ха-ха-ха!.. ха-ха!
-- Ловко!
-- Ай да Таня! Что? Выскочила?
-- Ну, ка, выверни! Эх ты, голова! -- раздается на весь класс голос Шурки Тишаловой.
-- Да, уж это поистине удачно сообразила", -- говорит Барбос. -- Вы, Грачева, лучше про себя берегите такие ценные познания, других не смущайте.
Барбос Таньку не любит и потому хоть и смеется, но не так добродушно как всегда; вообще она ужасно мило хохочет, даже весело смотреть: все её сало так трясется, и подбородок прыгает.
Танька красная, злющая. Поделом, не выскакивай!
На перемене мы в умывальной страшно дурачились. "На водопой" сегодня все так и рвались, особенно кто гимназические горячие завтраки ест. Может чего другого в них и не хватает, но не соли... Потом в голове только и есть одна мысль: кран.
Многие уж напились, стоят себе, мирно беседуют, a я, хоть и пила, да мало, еще надо про запас. Ну, как всегда, рот под кран; не без того, чтобы подтолкнули, то одна, то другая; я все ничего, будто не замечаю, пью себе. A они стараются, видят, я не плескаюсь, терпеливо страдаю, вот и расхрабрились; уж y меня и за шиворотом вода, и в ушах, и голова мокрая. Постойте ж голубушки!
Я голову свою отодвинула, да живо так пальцем кран и приткнула, -- видели, как дворники иногда делают, когда улицы поливают? но только я вместо улицы приятельниц своих окатила. Струя ж... ж... ж... ж... ж..., да фонтаном на них. Здорово вышло! Нет, уж тут как хотите, a кроме "здорово" ничего не скажешь. Визг, писк поднялся, бегут, хохочут!
В это время в невинности души "пятушка" (- пятиклассница. В гимназии была обратная нумерация. Всего классов восемь, значит, девочка старше Муси. – germiones_muzh.) какая-то бредет себе, ворон считает, и не видит, что тут орошение производится, да прямо-прямо под фонтан! A я пальцем двигаю, струю направляю то кверху, то книзу. За рукавами y меня полно, холодно, весело!.. Ho y "пятушек" видно вкус другой, как завизжит:
-- Что это за свинство! Что за сумасшедшая девчонка! Что за уличные манеры! -- и поехала-поехала...
Вы думаете, я стояла да слушала? Как бы не так! Давай Бог ноги, скорее от неё с дороги. Тут уж и звонок в класс, a я мокрее мокрого. Кое-как оттерлась, живо шмыгнула на скамейку, да и за Любину спину:
-- Загороди, ради Бога, Снежина, чтоб "Женюрка" (- классная дама Евгения Васильевна. – germiones_muzh.) меня не догнала.
A вид y меня, точно я часа два под водосточной трубой простояла, вроде верно Генриха IV. Сижу тише воды, ниже травы. Вдруг среди урока кто-то дерг-дерг за ручку! Дверь открывается, Шарлотта Карловна является, руками размахивает, -- a руки y неё почти такой же длины, как она сама. Шу-шу-шу, шу-шу-шу, что-то с Евгенией Васильевной. Поговорила-поговорила, попрыгала около ручки и исчезла. Ну, думаю, по мою голову пришли.
Так и вышло. Чуть урок кончился, меня Евгения Васильевна за бока. Оказывается, "пятушка"-то нажаловалась, a Шарлотта Карловна рада стараться и расхорохорилась. Отчитывала меня, отчитывала "Женюрочка", но не очень уж строго, хотя старалась показать, что не дай Бог, как сердита. Наконец велела идти просить прощения y этой самой нежной девицы -- Спешневой. Нечего делать, иду, -- и "Женюрка" за мной; я в V класс, a Евгения Bacильевна y двери остановилась. Я подхожу и громко так, чтобы она слышала:
-- Простите пожалуйста, я вас нечаянно облила -- a потом потише одной Спешневой: -- но только другой раз я непременно нарочно вас оболью.
Все кругом рассмеялись, даже сама Спешнева. Она уж теперь просохла, и злость с неё вся сошла.
Так дело и кончилось, но Женюрочка обещала следующий раз за "такие глупые шалости" из поведения сбавить. Ни-ни, не сбавит, слишком она меня любит; вот, если бы я налгала, намошенничала, тогда другое дело, a за это "ни в жисть", как говорит наша Глаша (- горничная. Дома, конечно. – germiones_muzh.).
Вечером к нам пришли Боба, Женя, Нина, Наташа и Леонид Георгиевич с тетей в "тетку" играть. Знаете, новая игра (- карточная, францусского происхожденья. - germiones_muzh.), в нее все теперь играют, -- мода, даже и я умею. Ну, играли себе, a потом за чаем стали говорить о нашем юбилейном вечере, о стихах... Да разве я помню, об чем шесть человек говорило, да еще таких болтливых человек; знаю только наверно, что о стихах речь шла, в этом-то вся и загвоздка. Женя и обращается к мамочке:
-- Наташа, почему ты нам никогда своих произведений не покажешь?
Я обрадовалась,
-- A y мамочки, -- говорю, -- целая толстая синяя тетрадка есть.
-- А тебя спрашивают, егоза? -- смеется мамуся.
Тут как пристанут все: "покажи" да "покажи".
Нечего делать, принесла мамуся тетрадку и сама же вслух читать стала. Кое-где сплутовать хотела, пропустить, но не тут-то было, все заставили прочитать.
-- Да это грешно Наташа, под замком держать такие сокровища, надо отдать в печать. ,
-- Мои стихи? В печать? Да вы смеетесь! -- говорит мамочка.
Пристают к ней: "снеси" да "снеси" в какую-нибудь редакцию.
-- Чтобы я, -- отнекивается мамуся: -- срамиться стала? -- Ни за что!
-- Ну, не хочешь, дай, мы сами снесем, -- просят они.
Наконец уломали мамочку.
-- Ну, несите, только фамилию сваю я зачеркну, не хочу позорить весь наш славный род.
A что, мамусенька? Ведь я говорила, что надо напечатать! По моему и вышло! Все вот говорят "талант". И сказки надо, непременно надо в оперы переделать.
Господи, какая я счастливая, что y меня такая умная мама, и хорошенькая и добрая! Хоть бы мне чу-чу-чуточку быть на нее похожей! Да, какую Леонид Георгиевич странную штуку рассказывал: был y них в министерстве юбилей какого-то господина, так отгадайте, что сослуживцы ему поднесли? Никогда не отгадаете, хоть сто лет думайте: -- адрес (- так называли письменное поздравление. – germiones_muzh.), понимаете, a-дрес! А? Ничего себе?! Чей-то наверно не знаю: его ли, или каждый свой собственный; вернее, что каждый свой, потому что едва ли старикашка тот не помнит, где сам живет. Но все равно, глупо! Да еще золотыми буквами написали и каждый свою фамилию внизу нацарапал. Ну, подарочек! Уж умнее было ему просто книгу "Весь Петербург" поднести, там по крайней мере все, все решительно адреса есть.
Нет, хоть взрослые над вами, детьми, и смеются, но сами иногда такие штуки устраивают!.. Хотела было порасспросить, да потом воздержалась, еще опять на смех поднимут, и так я "римскую маму" до сих пор продышать не могу.

ВЕРА НОВИЦКАЯ (1878 - ?)

ВЕСЁЛЫЕ БУДНИ. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ГИМНАЗИСТКИ (1906)

ОПЯТЬ ГИМНАЗИЯ – РЕЗИНКА – "МАЛЬЧИК У ХРИСТА НА ЁЛКЕ"
люблю я свою гимназию, да еще как две недели праздников носу туда не показывала, особенно приятно было всех повидать. Страшно y нас там уютно, и компания наша "теплая", как ее называет Володя.
Люба почему-то в класс не явилась и Шурка Тишалова упросила Евгению Bacильевну (- классную даму. – germiones_muzh.) позволить ей ко мне переселиться. Весело с Шуркой сидеть, вот сорвиголова, прелесть; дурачились мы с ней целый день.
Учительницы за праздники отдохнули, тоже веселенькие, "Краснокожка" (- «индеец» Вера Андреевна по арифметике. – germiones_muzh.) чего-то так и сияет, a "Терракотка" (- географичка Елена Петровна. – germiones_muzh.) опять в новое платье нарядилась с длинным-предлинным хвостом. Входит она сегодня на урок, a я за ней, бегала воду пить, ну и запоздала. Чуть-чуть было в её хвосте не запуталась. Ну, думаю, подожди: взяла её шлейф и за кончики приподняла; она себе идет и я за ней, важно так ступаю. Класс весь валяется от хохота, но эта не беда, a вот, что я не удержалась да сама фыркнула, это лишнее было. "Терракотка" остановилась и быстро голову повернула, так что я едва-едва её хвост выпустить успела, да по счастью вместе и свой носовой платок уронила, что в руке держала, -- после питья ведь рот-то надо вытереть, ну, вот платок в руке и был.
-- А вы что тут делаете? -- говорит.
A y меня уж вид святой, губы подобраны и я прямо на нее смотрю.
-- Пить -- говорю, -- Елена Петровна, ходила, а теперь платок уронила, a они, глупые, смеются. Что же тут смешного, что платок грязный будет? -- уже повернувшись к классу, говорю я.
"Терракотка" кажется, не верит, но не убить же меня за то, что платок уронила!
-- Ну, и жулик же ты, Стригунчик -- шепчет Шурка: и как это ты такую святость изображать умеешь?
Да, кстати: хотя Шурка по старой памяти и называет меня "Стригунчиком", но это зря, потому что с некоторых пор мне волосы наверху завязывают бантиком, a остальные заплетают в косу. Теперь уж я на "Индейского царя" мало похожа, волосы мои сильно подросли и меньше торчат, но противный Володька опять новое выдумал, уверяет, что моя "косюля кверху растет".
На большой перемене мы с Шуркой все караулили, как бы нам вниз улепетнуть (- на первом этаже – старшие классы; этого не разрешали. – germiones_muzh.), страшно хотелось повидать Юлию Григорьевну и m-lle Linde; Шурка, та только Юлию Григорьевну любит, но я, как вам известно, к обеим не совсем равнодушна.
Караулим-караулим y лестницы, никак минутки не выберешь, то наверху какая-нибудь "синявка" (- классные дамы носили синие платья. – germiones_muzh.) торчит, то внизу. Перегнулись через перила, видим -- по лестнице марширует какой-то учитель, высокий, чумазый, на голове реденькая черная шерсть наросла, a посередине большущая лысина, блестящая такая, как солнце сияет.
-- Давай пустим!" -- говорит Шурка, и, прежде чем я даже успела ответить, Тишалова согнула пополам большую стиральную резинку и та щелк! -- прямо в "лысину учителю. Что дальше было, не знаю, потому что мы пулей отлетели к двери приготовительного класса и от смеха почти на корточки садились. Все-таки немножко страшно, -- что, как жаловаться пошел?
-- Спрячемся -ка в залу, Шура, там не найдут, -- говорю я.
-- Глупости! Посмотрим лучше, где он, и что сталось с резинкой.
Осторожно опять перегибаемся через перила. "Его" нет, a резинка лежит на ступеньках. Молодец, не забрал её.
Тогда мы храбро идем вниз, потому теперь имеем право -- наша резинка там, не пропадать же ей.
Спустились с лестницы чинно, подобрали резинку. Шурка брезгливо так взяла ее двумя пальцами.
-- Подозрительная, -- говорит, -- чистота. Может он лысину мажет чем, помадой, или маслом там каким... Брр... Недаром же она y него так блестит, хоть в зеркало смотрись. Еще все свои рисунки промаслишь. Фи! Под кран ее, под кран.
-- Мойся, деточка, мойся, милая, это полезно, -- приговаривает Шурка, оттирая резинку мылом. -- Ну ладно, теперь сойдет, вот только вытру еще полотенцем.
И, если бы вы видели её татарскую мордашку, серьезная такая, подумаешь, и правда дело делает. Молодчинище, люблю я ее.
Окончив с ванной, мы бегом летим по коридору, но ни Юлии Григорьевны, ни m-lle Linde нет -- завтракать пошли. Правда, ведь и они есть хотят. С горя стали мы расхаживать, да ученицам косы вместе связывать; в нашем этаже это неудобно, потому что косюли всё больше коротенькие, на мою похожи, редко на хорошую наткнешься, a там длинные, где-где коротышка, так это не беда, ее с длинной связать можно. Смешно потом, умора! -- хотят разойтись -- не тут-то было. Тпрру! Злятся -- хорошо!
За русским уроком Барбос объявил нам, что через две недели юбилей нашей гимназии, и устраивают ученический литературный вечер, в котором участвовать будут все классы. На наш класс дано три вещи: сказка Достоевского "Мальчик y Христа на елке", стихотворение "Бабушка и внучек" Плещеева и стихотворение "Запоздалая фиалка" Коринфа Аполлонского (кажется, не переврала? [- Аполлона Коринфского. – Переврала, конечно. – Типичный попович по «семинарским» имени-фамилии, и чтоинтересно, ниразу по происхожденью: его деду из крестьян присвоил фамилию и даровал потомственное дворянство Александр I за дипломную работу в Петербургской Академии Художеств, в коринфском стиле. – germiones_muzh.]). Все это нам прочитали и начали выбирать, кому говорить. Хотеть, конечно, все хотели, -- еще бы! -- a Танька так уж сама не знала, что ей сделать, чтобы ее взяли. Да нет матушка, как-нибудь без тебя обойдутся, авось не провалят.
Барбос с Евгенией Bacильевной долго торговались, наконец порешили: "Запоздалую фиалку" скажет Зернова, она хорошо декламирует, да потом как-то даже и неприлично обойти первую ученицу -- правда? "Бабушка и внучек" будут трое говорить: бабушку -- Люба (хотя её и не было, но про нее не забыли, потому она тоже мастер по этой части), внучка -- Штоф, y неё такая славная мальчишеская стриженая головенка, a за рассказчика -- Шура Тишалова. Сказку же "Мальчик y Христа на елке" скажет... отгадайте кто?.. Ну... Муся Старобельская!
Вы себе представить не можете, как я рада, так рада, так рада! Это такая прелестная вещь -- чудо! Никто, никто во всем классе y нас её не знал, даже не читал; верно что-нибудь еще совсем-совсем новое.
(- Достоевский из-за его «неприличных» сюжетов с проститутками Сонями Мармеладовыми и бедными студентами решающими глобальные проблемы припомощи топора, не жаловался в учебных заведениях РИ. Программа чтения была образцово-чистой, никакой грязи - ее сусальность доходила до предела; большевики впрочем, ударились затем в противоположную крайность... Но это произведение Достоевского для детей и в общем, светлое, хоть и небез жестокой правдыжизни. – germiones_muzh.)
Рассказывается, как один бедный маленький мальчик приехал со своей мамой в большой город; мама его умерла, a он все будит ее, думает -- она спит; кушать хочется ему, пить, a кругом темно так. Страшно ему стало, и он вышел на улицу, a там холодно -- холодно, мороз трещит, a он в одном костюмчике. Но кругом так красиво, светло, лавки, куклы, игрушки, что он и про холод забыл, стоит и любуется перед витриной. A все-таки кушать хочется! И вдруг ему грустно-грустно так становится, и страшно что он один, и хочет он уж заплакать, да как посмотрел в одно окно, так и ахнул: елка до потолка, светлая, высокая, a кругом танцуют мальчики и девочки, смеются; на столах торты, пряники. Кушать ему, так кушать хочется и холодно, бедному, болеть все начинает! Вдруг его какой-то большой, противный мальчишка ударил кулаком; и бедный малюська упал, но вскочил, живо-живо побежал и спрятался на одном дворе за дровами. Присел он; головка кружится, но так тепло -- тепло ему делается, и вдруг видит он чудную светлую до неба елку, и кто-то зовет его. Он думал, что это его мама, но нет, это был Христос, y которого в этот день всегда елка для тех деток, y которых здесь на земле никогда своей не бывало. Христос берет этих деток к себе, делает светлыми, ясными ангельчиками, и они порхают кругом Христовой елки, a мамы их радуются, глядя на них. Ну одним словом, мальчик этот замерз, умер и встретился на небе со своей мамой.
Ну разве не прелесть? Только, конечно, я не умею так хорошо сказать, как там написано. Вот это и велено мне выучить, не все сразу, понятно, потому там больших четыре страницы, a первый кусочек.
Мамочка тоже очень рада, что меня выбрали, и что такую чудную вещь дали говорить. Сейчас за дело, иду с мамочкой вместе учить, чтобы не оскандалиться и с шиком ответить. Бегу...
Да, только еще два слова. И когда это я отучусь спрашивать при посторонних чего не следует? Сколько уже раз себе слово давала, да все забудешь и ляпнешь. Так про "маму римскую", конечно, мне интересно было знать, действительно ли она так называется. Я первым делом за обедом и спроси; a тут, как на грех, дядя Коля, a вы знаете, что это за типик -- житья теперь не дает.
И действительно же я отличилась, такую ерунду спросить! Откуда же там "маме" взяться? Ведь папа-то сам из ксендзов, a они жениться не смеют. (- католиков знали по полякам – царство Польское входило в состав Российской Империи. – germiones_muzh.) Дядька противный меня теперь иначе как "мамой римской" и не называет, Правда дура... pardon... это y меня само сорвалось... Впрочем, перед кем же извиняться? ведь я не про кого другого, a про самое себя все сказать можно (- нет, Муся… Не всё что угодно. И хорошо, что ты этого непонимаешь. –germiones_muzh.).

ВЕРА НОВИЦКАЯ (1873 - ?)

ВЕСЁЛЫЕ БУДНИ. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ГИМНАЗИСТКИ (1906)

ПРАЗДНИКИ – КАТОК – МОИ УСПЕХИ
вот и оглянуться не успели, как уж праздники и тю-тю, завтра в гимназию иду. Одно знаю, времени мы даром не потеряли и повеселились всласть. Всего подробно не расскажешь -- где там, это и за сутки не опишешь; передам только самое интересное.
Занялась я, по выражению Володи (- кузен. – germiones_muzh.), образованием своих ног и это было страшно-страшно весело.
На другой же день после того, как я получила коньки, стала я умолять мамочку отпустить меня на каток; но тут чуть не тридцать пять препятствий оказалось: и будний-то день, значит гимназия, и снег хлопьями сыплет, a в снег, видите ли, кататься почему-то, говорят, нельзя, и идти не с кем, некому меня учить. И чему же тут, думаю, учиться? прицепи коньки да и скользи. Думала это я так, но теперь больше не думаю: ох, как есть чему учиться! И учившись, и то нет ничего легче как нос расквасить, или, еще того хуже, на затылок шлепнуться; но от этого Бог меня миловал, зато колени ой-ой как отхлопаны и правый локоть тоже. Но это вовсе не потому, что я такая уж косолапая, Володя говорит, что я совсем даже "молодчинина" -- просто несчастный случай. Опять вперед убежала. Ну, так сначала.
Наконец настал день -- не будний, снегу нет и идти со мной есть кому, потому что мой "Mücke" (- Комар [нем.]. Муся перевела на немецкий французское слово «кузен», которое обозначает как двоюродного брата, так и комара. – germiones_muzh.) целый день y нас, a он ведь мастер по конькобеганью.
-- Ну, -- говорит за завтраком: -- Проси, Мурка, маму, чтобы тебе позволила сегодня совершить твой первый комический выход. Погода разлюли малина, лед гладкий, хороший. Вот и приятель мой один сегодня там будет, вдвоем за тебя и примемся, живо дело на лад пойдет.
-- А он приличный мальчик, приятель-то твой? -- спрашивает мамочка, -- ничего так?
-- Ничего, тетя, кадет, как кадет: ноги до полу, голова кверху, славный малый, тямтя-лямтя немного, но на коньках здорово зажаривает.
-- Володя! -- с ужасом воскликнула мамочка. -- Что за выражения y тебя! С непривычки так просто огорошить может.
-- Что, тетя, я! Я ничего -- одна скромность, a вот ты бы наших "стариков" послушала, так они не то что "огорошить" -- "окапустить" своим наречием могут.
Господи, какой он смешной! Ведь это же выдумать надо: о-ка-пу-стить... Я как сумасшедшая хохотала, а, вы думаете, мамочка тоже смеялась? -- Нини, даже не улыбнулась; я вам говорю, что она таких острот совсем не ценит, даже не понимает. Оно, положим, действительно, не так, чтобы уж очень шикарно окапустить, -- но смешно. Жаль, все что смешно -- mauvais genre (дурной тон [фр.]) и нельзя ни при ком повторить.
Опять не о том.
Ну, вот и отправили нас целой компанией -- меня с Володей, Сашей и Любой -- под конвоем Глаши. Ральфик, само собой разумеется, тоже за нами поплелся. Пришли. Люба и Саша коньки свои прикрепили и поехали, Люба очень хорошо, a Саша уморительно: сгорбился, ноги расставил, руками точно обнимать кого-то собирается, a пальцы все десять растопырил. Это я тоже только сперва смеялась, пока мне коньки подвязывали, a как дошло дело на ноги встать, как я Саше позавидовала! Он хоть и смешно, да стоит, едет даже, a я -- ни с места сперва, стать не могу. Наконец умудрилась. Вот тут-то Володин приятель и пригодился -- он за одну руку, Володя за другую, накрест, так и взяли меня.
-- Ну, тяжелая артиллерия, -- двигай!
A я хуже артиллерии -- опять ни с места. Мне бы скользнуть, a я все ноги подымаю, как когда ходишь, и знаю, что не надо, a ноги будто сами ото льда отделяются. Долго помучились, наконец сдвинули; понемногу дело на лад пошло, но все-таки очень-очень неважно.
Устала я от первого опыта ужасно, и главное не ноги, они совсем, совсем бодрые были, a руки, точно я на руках верст сто прошла, так от плеча до локтя болели. Странно -- отчего бы?
Бедный Ральфик мой тоже настрадался: во-первых, ему очень не понравилось, почему это какой-то Коля Ливинский меня за руку тащит; конечно, он не подумал именно так: Коля, мол, Ливинский, но он совсем не одобрил, что вдруг "чужой" меня "обижает". Он и тявкал и пищал, но скоро ему верно не до меня стало: лед-то ведь холодный, a мой бедный черномордик босенький, вот и стали y него лапочки мерзнуть; он то одну, то другую подымает -- все холодно, a отойти от меня не хочется; наконец, делать нечего, невмоготу, бедненькому, стало; потряхивая то одной, то другой лапой, дрипеньки-дрипеньки побежал он к Глаше и прыгнул рядом с ней на скамейку. Шубка-то y него теплая, да с ногами беда.
Так на первый раз обошлось благополучно, я ни разу не шлепнулась, на второй тоже, да и мудрено было, -- Коля с Володей меня так крепко держали, что и шелохнуться в сторону не давали; a на третий раз не в меру я расхрабрилась, захотела сама -- одна покататься.
-- Смотри, Мурка, зайца поймаешь, -- говорит Володя.
-- Ничего, не поймаю, хочу попробовать.
И попробовала... Зайца-то, верно, что не поймала, a синяка целых три нахватала. Ехала-ехала, все, кажется, хорошо, вдруг правый конек носом врезался в лед и я -- бух! -- лежу во всю длину.
-- Осторожно, так упасть можно, -- с самой серьезной физиономией говорит Коля, который живо подлетел и подобрал меня.
Ему хорошо смеяться, с ним-то такого никогда не случится, он как волчок по льду вертится, станет на одну ногу, другую вытянет и живо-живо крутится -- циркуль из себя изображает. Правду Володя говорит, здорово откалывает, то есть... ловко ездит.
Да ведь и я не по косолапости растянулась, a потому, что под конек мне маленькая, тоненькая щепочка попала, конек в ней носом и застрял, ну, я и кувырнулась. Не беда, хоть синяки и набила, зато теперь умею одна кататься, a синяки заживут, слава Богу, не первые, да на коленях и не видать.
Конечно не все же я Рождество только и делала, что на коньках бегала; была и y Любы на елке, где мне подарили малюсенькую прелестную фарфоровую корзиночку с фарфоровыми же цветами; была y тети Лидуши, была и в музее Александра III. (- учрежден Николаем II. Ныне Государственный Русский музей. – germiones_muzh.) Какие там чудные картины -- прелесть!
Мне особенно понравился Авраам, приносящий в жертву Исаака мальчик такой хорошенький, кудрявенький как барашек, и глазки ясные, точно незабудки. Потом еще очень красиво -- "Русалки", как они играют в воде, в руках гирлянды и такой вокруг них красный свет... (- это картина кисти Маковского, приобретена Александром II. - germiones_muzh.) Что-то мне они ужасно знакомы... Будто я их взаправду видела... Но где?.. Глупая! Вот глупая! Во-первых, слышала в мамочкиной сказке "Ветка Мира", a во-вторых, видела во сне после того, как мамочка ее рассказывала. Такой чудный-чудный был сон!
Еще очень, очень хорошая картина "Генрих IV и Григорий VII"; как бедный король чуть не голенький всю ночь под дождем простоял и потом уже только его папа под благословение к себе пустил. Папа... вот смешное название. Отчего его папой зовут?.. Ну? А жену его как называют? Мама? Римская мама? Да вероятно, как же еще иначе? Надо спросить.
Чуть не забыла, вот еще чудная картина: -- государь Николай I нарисован в настоящую величину на извозчике; очень хорошо, точно живой и он, и лошадь, и дрожки, то есть не дрожки, a извозчик -- прелесть.
Но есть и так себе картины, a некоторые ужасные -- вдруг "Купальщицы" -- без ничего, точно они и правда мыться собираются. Фи! И для чего это рисовать? Всякий и сам знает, как купаться.
Что же мы еще делали? Да, ездили целой компанией на тройке прокатиться по островам. Хорошо, скоро-скоро так летели, даже дух захватывало. Весело! Потом приехали домой чай пить. Никогда еще я с таким удовольствием чай не пила, не беда, что и без сахару, целых три чашки проглотила.
Ох, спать надо, завтра ведь в половине восьмого подыматься.

ВЕРА НОВИЦКАЯ (1873 - ?)

ВЕСЁЛЫЕ БУДНИ. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ГИМНАЗИСТКИ (1906)

МОЕ РОЖДЕНИЕ – ПОДАРКИ – КАК ПЫЛЬНЕВА ПЕРЕВОДИТ
вот и настало и прошло 20 декабря -- день моего рождения. Пришелся он в пятницу, в будний учебный день, и я этому очень рада.
Разбудили меня, как всегда, раненько; я живо-живо встала и бегом в столовую, a там уж мамуся сидит в своем красном с белыми звездочками капотике, который я страшно люблю и называю "мухомориком". Обыкновенно, уходя в гимназию, я бегу целовать мамочку, когда она еще свернувшись калачиком в своей постели лежит, потому что рано вставать она ой-ой как не любит; в этом отношении она тоже вся в меня. Тут же, смотрю, поднялась и сидит за Selbstkocher'ом, (- самовар по-немецки. – germiones_muzh.) a посреди стола, по положению, громадный крендель с моими буквами. Крендель-то кренделем, все это прекрасно, a еще-то что?
-- Уж не знаю, Муся, будешь ли ты довольна нашим с папой подарком, пожалуй не угодили. В прошлом году ты этого очень хотела, да я позволить не могла, a в этом может уж пыл-то y тебя и поостыл, -- говорит мамуся, a вид y неё хитренький, глаза так и смеются. Ужасно я ее такой люблю!
-- Уж извини, говорит, если не понравится. Вот посмотри.
A в столовой на качалке лежит что-то, даже видно несколько этих "чего-то" и прикрыто маленькой скатерью; мне почему-то и невдомек было взглянуть туда.
Сперва хватаю сверток, который поверх скатерти. Что-то тяжелое, холодное... Коньки!.. Уж не снимаю, а сдираю скатерть, a там целый костюм для катанья на коньках, весь серенький и отделан сереньким же мехом, таким, знаете, что будто снегом посыпан, -- Chinchilla называется. И муфта такая же, и шляпа, немножко сумасшедшего фасона, назад, и отделанная голубым.
Нет, вы не можете, не можете понять, до какой степени я обрадовалась!.. Всю прошлую зиму я просила-упрашивала мамусю позволить мне учиться на коньках -- ни за что; a уж я вам говорила, мамочка как упрется, ни в жисть не уступит. Правда, что она никогда так, зря не упрямится, этот раз тоже причина была: в начале прошлой зимы y меня был сильный бронхит, ну, вот она и боялась, чтобы я на льду опять не простудилась. В этом году я уже и не пробовала просить, думала, все равно не позволят, a мамуся-то, умница, сама вспомнила. A еще хитрит: "может не угодила". Дуся, милая, золото мое!
Вообще она хитрющая, с костюмом тоже как ловко устроилась. Примеряла мне портниха темно-синее платье, что мне шили, и говорит:
"Барышня, будьте такая добрая, померьте вот эту подкладку юбочки и жакетки, a то девочка-то эта больна теперь, сама не может, a вы ей как раз под рост подойдетесь".
Ну, я, понятно, померила, хоть и терпеть этого не могу; a оно вон кто, изволите ли видеть, "больной девочкой" оказался. Ловко!
У нас в гимназии полагается в день своих именин весь класс, всех классных дам и учительниц конфетами угощать. Вот я папочку и попросила, потому покупка фруктов и сластей y нас в доме в его ведении. "Только, говорю, -- чтобы мало не было". Он и постарался, целых четыре фунта (- два кило. Почти. – germiones_muzh.) купил; папуся мой тоже молодчинище!
В этот день в гимназии весело-превесело было. Многие -- вся наша компания -- знали, что мое рождение, не без того, чтобы и другим сказать, a остальные, как увидели, что я тащу коробищу с конфетами, -- несла я ее конечно в руках, отдельно, потому где же ее в ранец упихать? -- и смекнули, в чем дело. Таня Грачева да Рожнова, -- есть y нас такая, одной с Грачевой породы -- ужасно со мной сразу ласковы сделались, на них всегда нежность нападает ко всем именинницам, то есть к их коробкам, они все около них так и крутятся; ну, и меня удостоили.
Поздравляли, целовали меня почти все, в том числе и Евгения Васильевна, так ласково-ласково меня обняла. Славная она, милюсенькая.
Люба поздравила меня, но сказала, что в три часа еще раз это сделает, когда придет к нам вместе со своей матерью.
Я и без причины готова была целый день хохотать, так мне весело было, a тут еще наша новенькая -- Пыльнева за французским уроком до смерти меня насмешила. Задано нам было по Konstantin переводить кусочек с русского на французский и с французского на русский. В первую голову вызывают Пыльневу. Она встает и громко, быстро-быстро, отчетливо так, без передышки начинает:
-- Combien de pages a ce cahier? (- Сколько страниц в тетради? – germiones_muzh.) -- сколько кур у соседа?
Voici un coq et une poule (- Вот петух и курица. – germiones_muzh.) -- вот обезьяна и попугай.
Ce chien jaune est malade (- Эта желтая собака больна. - germiones_muzh.) -- мой дядя охотник.
La tante appelle le chat (- Тетя зовет кошку. - germiones_muzh.) -- вот желтое насекомое..."
Так одним залпом все это y неё и вылетело.
"Постойте, погодите, что такое?" -- перебивает ее Надежда Аркадьевна.
Евгения Васильевна смотрит и смеется, мы с Любой кончаемся от хохоту, положив головы на парты. Шурка взвизгивает на весь класс, она уж засунула себе в рот пол платка, но все-таки не может удержаться; все, даже Леонова, Зернова -- все смеются Одна Пыльнева ничего не понимает, стоит, бедная, красная, красная, и глаза полные слез.
"Ну-ка, переведите еще раз, да не торопитесь так", -- говорит ей Надежда Аркадьевна
Ta начинает совсем медленно:
-- Combien de pages a ce cahier? -- сколько кур у соседа?
Опять всеобщий визг.
Крупные слезы начинают капать из глаз Пыльневой.
"Я не знаю отчего... все... смеются... я по книжке... верно... все..."
Наконец дело разъясняется. В той гимназии, куда Пыльнева поступила раньше, французский язык не обязательно было учить, она ни слова и не знает, только читать и писать умеет, да и то неважно, a понимать, ничего ж не понимает. В Konstantin же страничка разделена пополам, налево то, что с русского на французский, a направо -- с франц. на русский; она же думала, что одно перевод другого, ну, и выдолбила, добросовестно все наизусть выдолбила.
Завтракать нам с Любой не пришлось, мне -- потому что хлопот много было, a ей за компанию. Как только зазвонили на большую перемену, я сейчас руки в парту, a коробка, конечно, уже развязанная стоит. Только Надежда Аркадьевна встала, я ей и поднесла. Ну, она, конечно осведомилась, почему я угощаю, поздравила и взяла две шоколадных бомбы. Потом я понеслась "Женюрочке" (- Евгения Васильевна, классная дама. – germiones_muzh.) предлагать. Ta церемонилась, одну несчастную тянучечку вытащила, но я ее стала упрашивать и чуть не силой заставила еще три хороших конфетки взять. Она вся розовая-розовая -- конфузится, a я ведь знаю, что она сладкое страшно любит, потому всегда что-нибудь да сосет или грызет, раза два и мне даже преподнесла.
После неё стала класс угощать. Все берут как берут, a Татьянушка с Рожновой как приналегли!.. Ну, думаю, все до дна выберут. Нет, Бог милостив, еще кое-что осталось. Потом полетели мы сперва в нашем коридоре всех угощать, то есть учительниц конечно, на всю гимназию где же конфет напастись? -- только некоторым моим любимцам перепало, a затем галопом в средний коридор: -- ведь самые-то мои душки -- Юлия Григорьевна и Линдочка -- там всегда, потому Юлия Григорьевна не только уроки рисования дает, но еще и классной дамой во II А. Примчались, смотрим, -- как всегда под ручку гуляют; мы к ним.
-- А, -- говорит Юлия Григорьевна, -- вот и тараканчик наш бежит, -- a Линдочка только смеется, глаза прищурила, мордочка острая, ни дать, ни взять котенок. Милая!
Ну, я им коробку.
-- Это на каком же основании "тараканчик" пир на весь мир задает? -- спрашивает Юлия Григорьевна.
-- Что-то Марии как будто 20-го декабря никакой и не бывало (- по церковному календарю. Это называется тезоименитство. – germiones_muzh.).
Я объяснила им.
-- Значит", -- опять говорит Юлия Григорьевна, -- "тараканчику" нашему сегодня целых десять лет исполнилось. Возраст почтенный, особенно как для таракана. Ну, поздравляю, Муся, желаю всего хорошего и того... Немного успеха по рисованию, a то очень уже там виды удручающие попадаются.
И крепко-крепко она меня поцеловала.
-- И я вас от души поздравляю", -- говорит m-llе Linde: -- Дай Бог, чтобы вы навсегда сохранили такое же доброе чуткое сердечко, -- взяла мою голову двумя руками и поцеловала меня в лоб.
Милые! Славные! Дуси! Какая же я счастливая, что меня все так любят!
Когда я пришла домой, то застала тетю Лидушу с Леонидом Георгиевичем, письмо от бабушки, поздравительную карточку от Володи (потом скажу какую) и моего любимца Петра Ильича.
Тетя Лидуша от себя подарила мне брелок -- кошечку с чудными желтыми глазами, a Леонид Георгиевич альбом для стихов (что я говорила! Je connais bien mon monde! (- Я-то знаю моих родственников! - germiones_muzh.). Красивый альбом, чудо, такой большой, серо-зеленый, и на нем ветка розовых, совсем светло-светло розовых и белых гиацинтов, a листки альбома все разноцветные и почти на каждом какой-нибудь чудный цветок. Прелесть, как красиво!
"Да ты, Муся, полюбопытствуй, в середину-то повнимательнее загляни, да и сначала перелистай, a то ты, по обыкновению, с конца смотришь."
Гляжу, a на второй странице что-то карандашом нарисовано. -- Вот насмешник противный! Все-то он помнит и потом всю жизнь проходу не дает!
На листе нарисована я своей собственной персоной, a рядом со мной мой милый ушастик -- Ральф. Я сижу за столом и, высунув кончик языка, скривив голову на бок (сколько уже мне за это доставалось и от мамуси и от Барбоса [- Ольга Викторовна по русскому. - germiones_muzh.]!), пишу, a Ральф, задние лапы на кончике стула, передние на столе, старательно треплет книгу. И ведь правда это было, так он всего моего Евтушевского и сжевал, пришлось нового покупать. И откуда только этот новоиспеченный дядюшка всякие такие штуки разузнает? Неужели это мамуся такая предательница?
Петр Ильич, тот ведь без конфет и в дом, кажется, войти не умеет, a тут еще случай такой хороший -- рождение, вот и притащил он громадную круглую коробку, a на ней сверху сидит на задних лапах заяц, да такой милюсенький. Роста как всамомделешные маленькие зайцы бывают, сидит, головушку свою милую на сторону своротил и грызет морковку. Ну, как не поцеловать Петра Ильича за это? И поцеловала.
Пока это я благодарила да целовала всех, пришли дядя Коля и m-me (- madame. - germiones_muzh.) Снежина с Любой. Дядя Коля принес мне тоненькое золотое колечко, по которому бегает прехорошенькая серая мышка.
"Получай, котенок", -- говорит, "нашей кошке Муське мышку на забаву".
И где он только раздобыл такую славную штуку? Я никогда еще подобной не видела.
Люба подарила мне две чудных розовых вазочки, знаете, такого цвета, как светлый кисель с молоком, a сверху на них веточки красной смородины, из стекла конечно, но так хорошо сделано, так аппетитно что съесть хочется.
Вся эта публика сидела недолго, попила шоколаду, чаю, поела всяких вкусностей и разбрелась по домам. В этот день по-настоящему праздновать не могли -- будни и все заняты, a решили отложить на 25-ое, тогда и елку, и мое рождение сразу отпразднуем. Немножко это мне невыгодно... Впрочем нет, ведь подарки я полностью за 20-е получила, авось и 25-го меня не обделят.
А, знаете, какую карточку кузен-то (- Володька. – germiones_muzh.) мой (ах, вот хорошее слово для "нашего" немецкого языка -- cousin (- кузен, слово французское. Оно означает и "двоюродный брат", и "комар". - germiones_muzh.) -- die Mücke (- комар [нем.] - germiones_muzh.)), так вот самый-то этот die Mücke мне прислал? Сидит в шикарной гостиной обезьяна, в decollete (- декольте [фр.]. - germiones_muzh.) платье, manches courtes (с короткими рукавами [фр.]. – germiones_muzh.), в нарядных туфельках, с веером, a перед ней с моноклем, во фраке, в белом жилете, с коробкой конфет подмышкой и с торчащим из-под фрака кончиком хвоста -- кот, толстый, жирный кот, и почтительно так мартышке к ручке прикладывается.
Ну, уж и семейка y нас, нечего сказать, родственники! Неизвестно, кто самый большой насмешник. Пусть себе, но милые они все премилые, и люблю я их крепко-крепко.

ВЕРА НОВИЦКАЯ (1873 - ?)

ВЕСЁЛЫЕ БУДНИ. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ГИМНАЗИСТКИ (1906)

НОВЕНЬКАЯ – КАРЛИК И ВЕЛИКАН – САШИН ЖУРНАЛ
сегодня к нам привели, наконец, новенькую. Мы думали, она экзаменоваться будет, да нет, она экзамен уже выдержала раньше в том городе, где её папа служил, a как его сюда перевели, ну, и ее в нашу гимназию пристроили, благо вакансия нашлась.
Сидим мы на русском уроке и пишем все ту же несчастную "Малороссию" (- стихотворение графа А.К. Толстого. Ничего плохополитического – всущности, хвалебная ода. – germiones_muzh.), которую я тогда не знала. Только этот раз я ее на зубок выучила и говорить и писать. Так строчим мы. Вдруг дверь сама собой открывается, точно по волшебству, потому что через стекло выше ручки не видать, чтобы ее кто-нибудь отворял, -- распахивается и входит классная дама пятого A, a с ней новенькая.
Новенькой-то и Бог велел быть ниже ручки, на то она и седьмушка, -- ну, a Шарлотте Карловне можно бы и успеть уже подрасти, так как ей лет пятьдесят верно будет; да вот не успела, так коротышечкой и осталась. Ужасно y неё вид потешный: ножки коротенькие, -- кажется, будто она на коленях ходит, зато голова и руки! -- ничего себе, почтенные, a голос -- по-моему y нашего швейцара Андрея много приятнее будет, и манеры покрасивее, да и руками он меньше размахивает. Не любят её в гимназии: злющая-презлющая, во все классы нос сует.
A новенькая миленькая, фамилия её Пыльнева, хорошенькая, и вид y неё такой святой.
Пока мы свою "Малороссию" дописывали, Шарлотта Карловна с "Женюрочкой" (- местная классная дама. – germiones_muzh.) пошепталась, сдала ей новенькую, попрыгала-попрыгала перед дверью, уцепилась, наконец, за ручку и исчезла. Ужасно смешная!
Она немка, -- её фамилия Беккер, и все, все девочки, как одна, уверяют, что она невеста нашего учителя чистописания, Генриха Гансовича Раба, тоже немца. Вот интересно, если бы они поженились! Он высокий-превысокий, ходит в струнку вытянувшись, a на макушке препотешный кок (- вихор, завиток. – germiones_muzh.) торчит. Под ручку им гулять и думать нельзя, разве "под ножку", потому она ему верно чуть-чуть выше колена пришлась бы; он через нее не то что перескочить, a прямо-таки перешагнуть может.
Написала вот все это и припомнился мне один наш знакомый, -- очень высокого роста, толстый и с такими большими ногами, что галоши его ни дать, ни взять маленькие лодки, да при этом еще и страшно близорукий. Вот идет он себе однажды по Невскому, a перед ним дамочка. Вдруг чувствует, под его ногой что-то хрустнуло, и дамочка как вскрикнет, как начнет его бранить, как начнет плакать! Оказывается, она вела на шнурочке крошечную какой-то очень редкой породы собачоночку, a он-то сослепу не доглядел, и бедная тютинька погибла под "лодкой". Вот ужас! Вдруг и Раб так наступит, и от "Шарлотки" только мокренько останется. Как сказала я это Любе, думала, она умрет со смеху, хохотала, успокоиться не могла. (- дети часто жестоки. – germiones_muzh.)
Да, a за чистописанием-то мы сегодня как скандалили! Нечего сказать, показали хороший пример новенькой. И всегда-то за этим уроком шалят, a сегодня уж очень расходились.
Евгении Васильевны (- онаже Женюрочка: классная дама. – germiones_muzh.) по обыкновению в классе не было; и пошли, кто закусывать, кто апельсины есть, a потом корками стрельбу затеяли. Раб себе знай повторяёт:
-- Не шлить, сдеть смирн.
Он всегда так потешно говорит, точно отщелкивает каждое слово.
Какой тут "смирн". Вдруг -- бац -- Рабу корка прямо в лысину летит. Скандал! Это Бек хотела в Зернову пустить, потому та уж больно старательно писала, чуть не на весь класс сопела, язык даже на пол аршина выставила, -- да перемахнула. Вот он разозлился, я его еще никогда таким сердитым и не видывала; покраснел весь, встал и объявил, что в таком классе он не останется больше и пойдет жаловаться классной даме. Мы конечно перетрусили, стали его упрашивать, умаливать:
-- Генрих Гансович, пожалуйста, никогда больше не будем, не говорите... простите... Генрих Гансович, пожалуйста... -- а Шурка-то вдруг на весь класс как ляпнет: "Пожалуйста простите, Генрих Гусевич..." это вместо Гансовича то! Как привыкли мы его так между собой величать, она по ошибке и скажи. Уж не знаю, слышал он или нет -- вернее, что нет, но наконец смягчился, простил и остался в классе. Он ведь добрый, славный, вот потому-то мы так и дурачимся.
Только я вернулась из гимназии, кончила переодеваться и собиралась идти свои противнейшие гаммы барабанить (и кто только эту гадость выдумал?), слышу, звонок! Ну, мало ли кто звонит, мне что за дело? Но, оказывается, дело-то мне было. Входит Глаша и дает мне какую-то обгрызенную, вкривь и вкось сшитую маленькую синюю тетрадочку, такого вот роста, как если обыкновенную тетрадь вчетверо сложить.
-- Это, -- говорит, -- барышня, Снежинский маленький барчук сверху принес, сунул мне в руку, вам значит, велел передать, a сам со всех ног бежать.
Открываю. Если тетрадочка маленькая, то буквы в ней зато очень большие и кривые... Бумага хоть и линованная, но строчек там точно никогда и не существовало: буквы себе с горы на гору так и перекатываются. Читаю.
Еженедельный журнал
посвящается Мусе от
Саши Снежина.
Отдел политики и литературы.

Милая моя брюнетка,
Умница моя,
Сладкая конфетка,
Я люблю тебя.
Первые буквы в строчках черно-черно написаны и раз по пяти каждая подчеркнута, так что и слепой увидит, что, если читать сверху вниз, выйдет "Муся".
Что ж, молодец, правда хорошо? (- вообще, по-моему, пОшло. Но я не оракул хорошего вкуса. - germiones_muzh.)
Потом дальше:

"Любовь Индейца Чим-Чум"
Роман.
Сочинение Саши Снежина.
Было очень жарко, и индеец Чим-Чум хотел пить, и тогда он стал собирать землянику в дремучем лесу около Сахары, где рычали тигры и ефраты, и тогда он видит: кто-то идет, -- и он зарядил свой лук и хотел выстрелить, но он увидел, что идет дивной красоты индейка Пампуся.
-- Милаия Пампуся, -- говорит Чим-Чум, я страшно люблю тебя, женись на мне.
-- Хорошо, -- говорит индейка, -- я женюсь на тебе, если ты меня любишь; но если ты меня любишь, то подари мне золотой браслет, который на ноге y нашей царицы Пул-Пу-Люли.
-- Хорошо, -- говорит Чим-Чум, -- подарю, -- и индеец пошел к Пуль-Пу-Люле, a индейка Пампуся раскрыла свой зонтик и села на спинку ручного тигра, и тигр ее повез прямо на квартиру, где жил её папа Трипрунгам.
(Продолжение в следующем N).

Ведь право, не слишком уже плохо? Только вот почему это Ефрат рычать стал и потом все "и" да "и", даже читать трудно; не очень у него хороший дар слова. Насчет ятей тоже прихрамывает, кажется Саша их не признает, яти сами по себе, a он сам по себе. Ничего, еще успеет выучиться, ведь ему еще неполных девять лет.
Меня удивляет мамуся, что же она забыла что ли, что её единая -- единственная дочь должна в пятницу родиться и что ей исполнится ровнехонько десять лет? Никаких приготовлений -- ничего, ни пакетов не приносят, ни спрашивают меня так, знаете, обиняками, чего бы я хотела -- ничего. Странно. Забыть, конечно не забыли, но что же? Что??

ВЕРА НОВИЦКАЯ (1873 - ?)

ВЕСЁЛЫЕ БУДНИ. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ГИМНАЗИСТКИ (1906)

БЕЛЫЕ ЧЕЛОВЕЧКИ — ВОСЬМЕРКА
если вы читали когда-нибудь "Дети Солнцевых", (- повесть Елизаветы Николаевны Кондрашовой [1836-1887], о жизни и учебе двух сестер в институте благдевиц. – germiones_muzh.) то знаете, какая это интересная книга: просто не оторваться, так и хочется поскорее узнать, что дальше случится. Эта милая малюсенькая Варя, к которой противная пепиньерка (- практикантка. – germiones_muzh.) Бунина так придиралась, что даже её любимые печеные картошки, злючка эдакая, отбирала, -- так все это интересно, так интересно, что можно обо всем на свете забыть. Я и забыла... Совершенно забыла, что y меня есть уроки.
Папочка с мамочкой были на журфиксе y тети Лидуши, винтили там (- в карты, в «винт» играли. – germiones_muzh.), a меня, конечно, дома оставили и вместо винта сказали уроки приготовить. -- Я бы их непременно выучила, если бы мне под руку не попалась большая книга в светлом переплете, на котором две девочки нарисованы, -- вот эти самые -- "Дети Солнцевых". Взяла я ее только картинки посмотреть, ну, потом хотела взглянуть, какая там первая глава, нарочно даже не садилась, стоя смотрела, но как начала, так до половины одиннадцатого не отрываясь и читала. И дольше бы просидела, -- потому я таки потом уселась и даже очень удобно, -- но от усталости уж плохо понимать стала, да и противная Глаша (- горничная. – germiones_muzh.) сто раз надоедать приходила: "Марья Владимировна, извольте спать идти".
Ничего больше и не оставалось, как в кровать бухнуться, потому голова страшно трещала, то есть... болела, -- уж какое же тут учение? Одна надежда, авось на следующий день не спросят, наверно даже не должны спросить, так как отметки y меня по всем предметам имеются.
Иду на следующее утро.
География благополучно сошла, даже весело, потому что меня, слава Богу, не вызывали, a то радоваться нечему было бы, ведь урока я и не читала.
Сегодня Люба отличилась; я не смеюсь, она, правда, хорошо отвечала, только один раз вместо Индейского океана в Северный Ледовитый заехала, но уж это по моей вине.
Страх я люблю на уроке Любу смешить, она сейчас "готова" и потом уж остановиться не может, хохочет-заливается; ну, и весь класс за ней.
Вызвали ее к карте. Я вынула носовой платок, сделала на одном углу узелочек, всунула в него второй палец -- получилась голова в колпаке; потом третий и первый я вытянула как две руки и завернула их краями платка так, что рубчик пришелся y меня посреди ладони; -- вышел смешной-пресмешной маленький белый человечек в халате и ночном колпаке.
Люба моя стоит себе, палочкой по карте водит, a Армяшка (- географичка. Она же Терракотка. – germiones_muzh.) глядит на нее, радуется, и спину нам повернула. Тут мой человечек из-под парты и выскочил! Люба фыркнула, но живо подобрала губы и дальше рассказывает. Тогда я стала дрыгать вторым пальцем, что в узелок продет, -- человечек мой так и закивал головой, знай себе поклоны отвешивает. Тут уж не одна Люба, со всех сторон фыркать начали, даже Зернова не устояла (она редко смеется, но ужасно потешно, потому сама-то она не то на канарейку, не то на попугая похожа, и вдруг птица хохочет!), Армяшка зашикала на нас и мой старикашка живо под парту юркнул, но только "Терракотка" отвернулась, он опять тут, как тут, и кланяется все ниже и ниже, a класс хохочет все громче и громче. Вот тут-то Индейский океан и оказался в Северном Ледовитом.
-- Что за глупый смех? -- разозлилась Армяшка и живо так обернулась лицом к классу. A я себе преспокойно сидела, руку с человечком локтем подперла, чтобы всем видно было, a тут, как она вдруг повернулась, что мне делать? Я скорее невинную физиономию скорчила и ну сморкаться, благо платок около самого носа был... Фи!.. Не дай Бог никому так высморкаться!.. Ведь на ладони-то моей приходились полы халатика (- кукольного. – germiones_muzh.), a они впопыхах и распахнулись... Вот гадость!.. И ведь есть же люди, которые обходятся без носовых платков!..
По счастью урок скоро кончился и мы с Любой стрелой помчались в уборную, -- я отмываться, a она за компанию. -- Вдруг -- бух! Не могли остановиться и с размаху влетели прямо во что-то мягкое -- головами в живот учителя истории. A учитель этот милый-милый, толстый-толстый. Мы сконфузились, даже извиниться не сообразили и полетели дальше. Нам-то ничего, не больно, мы в мягкое попали, a ему-то каково? Головы-то наши твердые.
A ведь это, может быть, опасно?.. У одной знакомой барышни от ушиба рак сделался. Вдруг y него рак сделается? Нет -- два рака, ведь его две головы ударили. Бедный милый толстяк! Он, говорят, такой славный, его все в старших классах любят.
Кажется, он-то и показывает в физическом кабинете такие интересные опыты из истории... Впрочем, наверно не знаю. A что собственно можно из истории на опытах показать? Ведь не войны же. Ведь не дерется же он с ученицами? Интересно. Надо старших спросить.
A беда-то все-таки над моей бедной головушкой стряслась.
Последний урок русский. Входит "Барбос" (- Ольга Викторовна. – germiones_muzh.); а выучить-то задано было стихотворение "Ты знаешь край, где все обилием дышит". Стихотворение чудное, если б я только вспомнила про него, непременно выучила бы, но это -- если бы вспомнила, a я...
Вызывают Зернову. Она, конечно, на совесть ответила, как и полагается первой ученице. Потом Бек. Ta, хоть не первая, a знала на зубок. Потом вдруг -- вот тебе и раз! -- Старобельскую. У меня душа в пятки ушла, ведь я ни единого раза не читала, только вот сейчас Зернову да Бек прослушала. Нечего делать, подхожу к столу, начинаю:
-- Малороссия, стихотворение Алексея Толстого.
И пошла-пошла плести.
Стихотворение-то я все до конца сказала, но слов в нем кажется больше моих собственных оказалось, чем толстовских; Барбоска меня несколько раз поправляла, a обыкновенно что-что, a уж стихи да басни я всегда с шиком отрапортую.
-- Не важно, -- говорит: -- Что ж это вы так плохо знаете.
Хитрый Барбос, что выдумал: не учивши, да еще хорошо знать; слава Богу, что и так старахтила... то есть ответила...
Я молчу, a Барбос опять:
-- Отчего же вы не знаете, а?
Вот чудачка!
-- Да потому -- говорю, -- что я не учила.
-- Как не учили? Совсем?
-- Совсем, даже не читала.
Барбос глаза вытаращил.
-- Красиво, нечего сказать. Понадеялась, что помнит, и не дала себе даже труда повторить. Очень стыдно.
Тут уж я глаза вытаращила:
-- Что повторить? Да я никогда в жизни этого не учила.
-- Так почему ж вы все-таки знаете?
(Как почему? -- нет, положительно Барбосина ума решилась и самых простых вещей не понимает. Что ж она, проспала что ли, как Юля с Зерновой старались?).
-- Да ведь Бек и Зернова сейчас отвечали, ну, я и слышала, оттого и знаю.
-- И это вы всегда таким способом уроки учите? -- спрашивает учительница.
-- Нет, -- говорю, -- обыкновенно я дома учу, a вчера некогда было.
-- Как некогда? A что ж вы делали?
-- Дети Солнцевых" читала.
-- Как? И ваша мама позволяет вам читать посторонние книжки прежде, чем вы окончите уроки?
Нет, Барбосина-то того, швах! Все что-то неразумное сегодня плетет; она, кажется, думает, что моя мамуся совсем глупая.
-- Конечно нет, -- говорю, -- никогда не позволяет, a только вчера запрещать некому было, мама уехала, a я на одну только минутку взяла книгу посмотреть, да так интересно...
-- Что и про уроки забыли? -- подсказывает Барбос.
-- То есть -- совсем забыла, так до половины одиннадцатого и просидела.
-- Все это прекрасно, -- говорит, -- a только это не хорошо, больше восьми поставить не могу, -- и, о ужас! в журнале, в клеточке против моей фамилии, красуется жирная восьмерка.
Никогда, никогда еще такого срама со мной не случалось! Ну, как я мамочке скажу? Из-за Барбоса, да ёще за стихи -- восемь! И подкузьмили же меня "Дети Солнцевых!"
Не особенно мамочка обрадовалась этому еще небывалому украшению в моем дневнике и по головке меня не погладила, когда я ей принуждена была рассказать, как накануне вечер просидела.
Правда, стыдно. Нет, уж больше этого не случится никогда: будет! Баста!
Чуть не забыла: к нам новенькая поступает на место Зубовой, которую выключили.

ВЕРА НОВИЦКАЯ (1873 - ?)

ВЕСЁЛЫЕ БУДНИ. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ГИМНАЗИСТКИ (1906)

ШЕЛКОВАЯ ЮБКА – Я ПОДВОЖУ ТАНЮ
вы не находите, что иногда полезно бывает позлиться? Право. Сгоряча да со злости такую чудную штуку можно придумать -- прелесть! Вот, например, не рассердись я на нашу противную Грачеву, быть может, мне и не пришла бы в голову такая гинуальная мысль (кажется, не наврала, -- ведь такие мысли так называются?).
Давно уж я на Таньку зубы точу, еще с той самой письменной арифметики, когда она Тишаловой нарочно неверный ответ подсказала; я тогда же дала себе слово "подкатить" ее, да все не приходилось, a тут так чудно пришлось!
Вызвала m-lle Linde Швейкину к доске выученный перевод писать. Швейкина долбяшка, старательная и очень усердная, но ужасная тупица, a ведь с этим ничего не поделаешь -- коли глуп, так уж надолго.
Вот пишет она себе перевод, аккуратненько букву к букве нанизывает, и верно, хорошо, ошибок нет, но трусит бедная страшно: напишет фразу и поворачивается, смотрит на класс, чтобы подсказали, верно ли. Я ей киваю: хорошо, мол, все правильно. Еще фразу написала, тоже нигде не наврано, но сдуру она возьми, да посмотри на Грачеву; та, противная, трясет головой: нет, мол, не так. Швейкина испугалась, да в die Ameise (- муравей (нем.) – germiones_muzh.), которая хорошо была написана; и всади второе "m". Танька кивает: хорошо, верно. Вот гадость! И ведь ничего с ней в эту минуту сделать нельзя -- не драться же за уроком?
Как ни как, a Швейкина все-таки 11 получила, a было бы 12; может быть ей это гривенничек (- от родителей: за высший бы балл. – germiones_muzh.) убытку.
Стали потом устно с русского на немецкий еще не ученный, новый урок переводить. Как раз Таньку и вызвали. Встает.
-- Подсказывайте, пожалуйста подсказывайте, -- шепчет кругом.
Как же, дожидайся!
Сперва переводила так, через пень колоду, ведь по немецкому-то она совсем швах, самых простых слов, и то мало знает. Доходит, наконец, до фразы: "Самовар стоит на серебряном подносе". Стоп!.. Самовар стоит, и Таня тоже... ни с места!
Вот тут-то и приходит мне чудная мысль, и я ей изо всех сил отчетливо так шепчу:
-- Der Selbstkocher steht auf der silbernen Unternase (- Самовар стоит на серебряном под носом. - Незнал, что у немцев тож было слово «самовар». – germiones_muzh.)
Она так целиком все и ляпни. Немка сначала даже не сообразила, "Женюрочка" (- классная дама. – germiones_muzh.) с удивлением подняла свои вишневые глаза. Я опять шепчу еще громче и отчетливее. Люба катается от хохоту, потому уже расслышала и давно все сообразила. Танька опять повторяет. Отлично!
На этот раз все слышали и все фыркают. Даже грустное личико m-lle Linde улыбается, a Евгения Васильевна собрала на шнурочек свою носулю, выставила на показ свои тридцать две миндалины и смеется до слез.
Таня краснеет и сжимает зубы, видя, что все над ней смеются: этого их светлость не любит; самой издеваться над другими -- сколько угодно, но ею все должны лишь восхищаться!
A что, скушала, матушка? Ну, и прекрасно! Подожди, я тебя к рукам приберу, уму-разуму научу, будешь ты других с толку сбивать!
Так я это ей и объяснила, когда она после урока чуть не с кулаками на меня накинулась.
Правда, эта фраза была хорошо составлена? Уж такой верный перевод, самый точный-преточный: самовар -- Selbstkocher, -- под нос -- UnterNase.
Вчера не одной только Тане, Мартыновой тоже не повезло.
Надо вам сказать, что Мартынова наша -- кривляка страшная, воображает себя чуть не раскрасавицей, a с тех пор как ее учитель танцев хвалить стал, она думает, что и впрямь настоящая балерина. Да, кстати: a учитель-то наш препотешный, будто весь на веревочках дергается и ногами такие ловкие па выделывает; видно, что они y него образованные. Теперь, как только танцы, она не знает, что ей на себя нацепить: и туфли то бронзовые (- цвет. Бальные туфли мягкие, без каблука. – germiones_muzh.), то голубые шелковые напялит, и бант на голову какой-то сумасшедший насадит. Нет, все еще мало! Вчера приходит, так вся и шуршит, сразу слышно, что юбка шелковая внизу, но только мы нарочно, помучить ее, будто ничего не замечаем. Уж она и подол приподнимает, и платье в горсть вместе с нижней юбкой загребает, чтобы больше шуршало, -- оглохли все, не слышат. Тут она новое выдумала.
После перемены спускаемся все в танцевальную залу, a Мартынова, будто нечаянно, и расстегни себе пояс от платья, чтобы через прореху голубой шелк виден был.
Надо вам сказать, что на свою беду она и в классе сидит и в паре танцует с Тишаловой, потому что они совсем одного роста. (- гимназия дамская, потому танцуют девочки с девочками. – germiones_muzh.) Стоим в зале. Учителя еще нет, вот она и говорит Шуре:
-- Ах, y меня, кажется, юбка расстегнулась, поправь пожалуйста.
Шурка рада стараться; застегивает ей добросовестно все три крючка, a сама в то же время, будто нечаянно, развязывает тесемки от её шелковой юбки.
Начинаем танцевать. Реверанс, шассе (- скользящий шаг, одна нога «догоняет» другую. – germiones_muzh.), поднимание рук -- все идет гладко. Наконец вальс.
"Прошу полуоборот направо," -- кричит учитель.
Конечно, все, кроме двух-трех, поворачиваются налево, не нарочно, не назло ему, a так уж оно всегда само собой выходит. Ну, учитель, понятно, ворчит, велит повернуться в другую сторону и танцевать вальс.
Танцует себе наша Мартынова и беды не чувствует, a из-под платья y неё виднеется сперва узкая голубая полоска, потом она делается все шире и шире; Мартынова начинает в ней путаться. Вдруг -- шлеп-с! -- юбка на полу; хочет она остановиться, да не тут-то было: Шурка притворяется, что ничего не замечает, знай себе танцует, и Мартынову за собой тащит; a та, как запуталась одной ногой в юбке, так ее через всю залу и везет. Наконец Мартынова вырвалась, живо подобрала с полу свои костюмы и, красная как рак, стремглав полетела в уборную.
Теперь все видели её юбку...
На перемене наша компания житья ей просто не давала: -- то одна, то другая подойдет:
-- Пожалуйста, Мартынова, не можешь ли свою юбку на фасон дать, мне страшно нравится, удобная, -- прелесть, -- и серьезно это так, только Люба не выдержала, прыснула ей в лицо. Мартынова чуть не ревела со злости.
Ну, я думаю, она больше этой юбки не наденет.

ВЕРА НОВИЦКАЯ (1873 - ?)

ВЕСЁЛЫЕ БУДНИ. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ГИМНАЗИСТКИ (1906)

АРИФМЕТИКА – ЛУЖА – ЗУБОВУ ИСКЛЮЧАЮТ
вы можете себе представить, как я волновалась перед Линдочкиным (- мадемуазель Linde. – germiones_muzh.) уроком! Отгадала или нет, кто игрушки прислал? Мне казалось, что как только она на меня взглянет, так все и узнает; и страшно было, что отгадает, и жалко, если нет. Конечно, я совсем не хотела, чтоб меня благодарили, Боже сохрани, особенно после того, что мамуся про самолюбие говорила, a только тогда бы она знала, наверно знала, что мы ее любим, очень любим, a это так приятно; a иначе как я могу ей доказать? Учиться хорошо? Да, конечно, я постараюсь, но только мало ли что случиться иногда может, с кем беда не бывает!
Ho m-llе Linde ничего не отгадала, по крайней мере ничего нам не говорила. Весь урок она была такая тихонькая, спокойная, несколько раз посматривала на меня, чуть-чуть улыбалась, и глаза y неё были такие добрые-добрые. -- Милая!
Потом, когда мы списывали с доски правило, слышу -- она о чем-то с "Женюрочкой" (- классной дамой. – germiones_muzh.) беседует; начало-то я прозевала, a как услышала свою фамилию, ну, сейчас же y меня и ушки на макушке.
-- ... un coeur excellent et extremement intelligente, (- ...очень умная и с добрым сердцем [фр.]. – germiones_muzh.) говорит Линдочка.
Я чувствую, уши y меня краснеют, щеки, даже глазам жарко делается; нагнулась над тетрадкой и ну клякспапиром правило тереть. A приятно так!
Нам в тот день в гимназии за завтраком такие соленые телячьи котлеты дали, что я потом как утка пила, и все еще пить хотелось. Раз пять под кран бегала, хотя это y нас, собственно говоря, запрещено: в Неве вода ведь сырая, a нам позволяют только кипяченую пить, либо чай; но за чай без сахару покорно благодарю, кипяченая же вода всегда какая-то тепловатая и препротивная, a под краном вкусная, холодная; но главное, что пить-то ее очень весело. Кружек гимназических мы для этого никогда не употребляем, больно вид y них облезлый да подозрительный, a просто откроешь кран, рот подставишь и пьешь. Ну, понятно, не без того, чтобы кто-нибудь подтолкнул, a тогда не только ртом, но и ушами напьешься, вот это-то и весело! Я однажды одной "шестушке" (- VI класса. – germiones_muzh.) так угодила, что ей вода чуть не до самого пояса за шиворот налилась!
Сегодня уж и на урок позвонили, я еще последний раз допивать бегала, и, чувствую, еще пить хочу. Делать нечего, взяла кружку, вымыла хорошенько, налила полную да с собой в класс и взяла, a там в парту поставила.
Урок -- арифметика.
"Индеец" по очереди учениц к доске вызывает деление на баллы делать. Ну, этого я не боюсь, наловчилась уж теперь; Люба деление тоже хорошо понимает, так что мы на доску не особенно смотрим, y нас дело получше есть. Принесла Люба много конфет, знаете, карамель-тянучка называются? -- они очень вкусные, мы себе их тихонько и уплетаем.
По-моему за уроком все как-то особенно вкусным кажется, я тогда все решительно могу съесть, даже что и не очень люблю. И весело, и страшно, особенно, сидя как я, чуть не под самым носом y учительницы.
"Женюрочки" нет, она ведь часто куда-то испаряется. Съели мы все свои конфеты дочиста, a тут Люба и шепчет:
-- Беда, Муся, пить до смерти хочу, a ведь "Индеец" выйти не пустит.
-- И я, говорю, хочу, a только беды тут никакой нет -- нагнись и пей, a потом я.
A Люба-то не знала, что y меня водяные запасы имеются.
Посмотрели -- "Краснокожка" спокойно отвернувшись сидит: все обстоит благополучно. Люба нагнулась и отпила с четверть стакана. Потом я под стол полезла, да только Бог его знает, как это приключилось, -- противная кружка выскользнула y меня из руки и перевернулась в парту!
Сперва слышу кап... кап... кап... на пол, a потом уж и целой струйкой побежало. Люба, конечно, готова, киснет со смеху. Что тут делать? A уж лужица порядочная. Одно остается -- лезть под скамейку. Лезу. Только я туда юркнула, подол юбки приподняла и изнанкой пол вытираю, "Краснокожка" поворачивается.
-- Вы что там под столом делаете?
Как она спросила, я живо платок носовой, тоже мокрый, которым я парту вытирала, a теперь в руке держала, шлеп на пол, a подолом все тру. Слава Богу, сухо, только пятно небольшое осталось.
-- Я, говорю, Вера Андреевна, носовой платок к вашему подножию уронила.
Все как фыркнут, даже "Индеец" засмеялся.
-- Да что я, гора, что ли, что вы к моему подножию падаете? Ведь это только про горы так выражаются.
Я в это время уже встала, смешно мне, но я делаю святые глаза и говорю:
-- А я думала и про людей так говорят, есть ведь даже и в молитве "подножие всякого врага и супостата".
-- Да, но я не враг и не супостат, и говорим-то мы не по-(церковно. - germiones_muzh.) славянски, a по-русски. Садитесь на место и старайтесь никуда ничего не ронять.
"Говорит, не супостат, -- шепчу я Любе: то есть самая настоящая краснокожая супостатка."
Люба вся трясется и не может удержаться от хохота, a ведь вы знаете, как это заразительно, я тоже фыркаю, за нами остальные, но "супостатка" начинает злиться.
-- Пожалуйста перестать. Терпеть не могу этого бессмысленного хохота; знаете русскую пословицу: смех без причины...
Ну, уж коли это без причины, так неизвестно чему и смеяться.
Кончилась вся эта история тем, что меня для усмирения к доске вызвали. Уж как она меня ни пытала, и так, и сяк, -- то есть без единой запиночки я ей ответила; должен таки был "Индеец" двенадцать поставить.
Отлично! Гривенник заработала (- у родителя, за высший балл. – germiones_muzh.), a лишний гривенник никогда не лишний.
Да, чуть-чуть не забыла. История-то y нас на днях какая приключилась, опять раскрасавица наша Зубова отличилась. Мало того, что с книжки списывает, да девятки за поведение получает, она уже теперь сама дневник себе подписывать стала.
Евгения Васильевна несколько дней все требовала, чтобы она ей показала подпись за прошлую неделю; та все: "забыла" да "забыла". Наконец "Женюрка" объявила, что, если она еще раз забудет, то её родителям не забудут по городской почте письмо послать. Струсила та. Приходит, говорит -- подписано.
-- Слава Богу, давно пора, -- отвечает Евгения Васильевна: покажите!
Ta подает. Евгения Васильевна открывает, смотрит:
-- Это кто же, мама подписывала?
Зубова красная как рак.
-- Да, мама.
-- Странно, будто не её почерк.
-- Нет, Евгения Васильевна, это мама, честное слово, мама, ей-Богу, мама, a только она очень торопилась.
-- Неправда, Зубова, это не мама подписывала, -- говорит Евгения Васильевна; она тоже красная, значит сердится, и в голосе y неё звенит что-то. (- чтож, орлята учатся летать. Классная дама ведь станет учительницей. - germiones_muzh.)
Зубова молчит.
-- Я спрашиваю, кто подписывал ваш дневник? Это не мама.
-- Извините, Евгения Васильевна, я ошиблась, я забыла, это правда не мама, она больна, это тетя.
Тут Евгения Васильевна как крикнет на нее:
-- Не лгите, Зубова! Стыдитесь! Сейчас вы божились, что мама, теперь говорите тетя. Так я вам скажу, кто подписывал -- вы сами!
Зубова воет чуть не на весь класс, a все свое повторяет:
-- Нет... Ей Богу... Нет... Ей Богу...
-- Молчать!
Как крикнет на нее Евгения Васильевна, я даже не думала, что она и кричать-то так умеет.
-- Идемте.
Взяла за руку и повела рабу Божию вниз. (- да. У ангелов нетолько приятная работа. - germiones_muzh.)
Минут через двадцать, когда Надежда Аркадьевна нам уже диктовку делала, Евгения Васильевна привела всю зареванную Зубову, та забрала свою сумку и обе сейчас же опять ушли. Потом Евгения Васильевна говорила, что инспектор велел ее исключить.

ВЕРА НОВИЦКАЯ (1873 - ?)