Category: наука

Category was added automatically. Read all entries about "наука".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

по принципу «качни бочку»: простой удар с руки - на отбиться

я всамделе считаю, что наиболее действенные удары и приёмы - самые простые. Безотказные. Если они задействованы вовремя. Крайне полезно знать о вершинах возможностей человеческого тела, отрабатывать трудные акробатически и требующие сложнейшей координации и изощренной силовой подготовки движения... Но вы дажбудучи сифу стратосферного уровня, всёравно можете получить травмы, быть зафиксированы наручниками либо веревками, или просто смертельно устать. - И тогда вас выручат самые простые, но грамотные средства:) А о чайниках нечего и говорить: для них простые приёмы это всё.
Всвое время много занимался сбором сведений о народной рукопашной традиции. (Нескажу, что остался доволен результатами - но они были). И кромтого, для забавы нарекал известные ухватки - как наши, так и импортные - собственными именами: "ухват", "винт", "ворот"... Даж доходил до "гуся-с-перцем":) А этот удар, простейший для тех, кто неумеет защититься переменой стойки и крутануть вертуху, назову "качнуть бочку".
Фронтальная стойка. Короткая дистанция, до средней (издали ненадо). Резко наклонитесь, согнувшись впоясе, и сразу метните атакующую руку сверху, снизу или прямо - вперед. Удар "пяткой" открытой ладони в носогубы; а можно и в горло растопыркой меж большим и указательным пальцами. А можно еще - предплечьем снизу впах (тут нужен глубокий заход)... И сразу поставьте бочку на место, выпрямьтесь. - Отработать легко: элементарные наклоны с доставанием пальцами рук пальцев ног. Разгибайтесь только также резко, как нагибаетесь. Добавьте резкие приседания с вытянутой рукой; вот и весь комлекс:) Поможет, несомневайтесь. Но сперва качните, а потом бейте - не наоборот.
Я понимаю смысл единоборств как науку терпеть боль, преодолевать страх смерти и защитить слабого от злодея.

ВАН ВЭЙ (701 - 761)

ПРОВОЖАЮ СЕКРЕТАРЯ ЦИМУ, КОТОРЫЙ, ОСТАВИВ СЛУЖБУ, ВОЗВРАЩАЕТСЯ В ЦЗЯНДУН

Наш век просвещенный
Давно догнать не могу
И с вами равно
Неуместен в ученом кругу.
На волю Небес
В душе роптания нет.
Прост и покладист
Мой нрав от младенческих лет.

Помню, как вы,
Отряхнув одежды, ушли.
Довольство и мир
Вкушает родная страна.
Осеннее небо
Прозрачно на тысячи ли,
Солнце садится,
Река пустынна, ясна.
Сияет луна.
Ночь светла, безмятежно тиха.
О кромку челна
Отбиваете меру стиха.

В дружбе с птицей и рыбой
Таите светильник души.
Живете в покое
Среди тростниковой глуши.
Стоит ли влечься
В мир, где бренность одна,
Где что ни день
Клочковатей висков седина?
Вы глупым невеждой
В дикой гнездитесь щели,
Чуждым заботе,
От мудрости Неба вдали.
Коль найдут примененье,
Не брезгуя мной, простаком,
Кто судить справедливо
Возможет в деле таком?
Отсель удалиться
Хочу по вашим следам,
Стать простым земледельцем,
Вернуться к полям и садам.

а не было ли злодейства? (Вена, 1463)

германский король и император Священной Римской империи германской нации Фридрих III правил в весьма затруднительных обстоятельствах - и был крайне осторожным но неслишком активным государем. Увлекался астрологией и другими науками. А братец его Альбрехт наоборот, был малый шустрый: поднимал мятежи, "откусывал" у Фридриха земли, организовывая себе автономное эрцгерцогство Австрийское и вполне возможно расчитывал на большее... В 1462 он окружил брата в Вене и оттягал у него нижнеавстрийские территории. А в следующем году вдруг помер. И наследников неоставил! Фридрих быстро прибрал всю Австрию обратно.
Я вот думаю: а ведь мог и отравить... Фридрих же и алхимией баловался. Свиду, конечно, он был худой, унылый лошара (а Альбрехт судя по портрету, бодрый жывчик). - Но ученые, знаете, любят эксперименты

два правильных удара ребром ладони

эффективны ли удары ребром? Большинство современных бойцов их не отрабатывают: ведь можно рубануть и основанием сжатого кулака. Но фишка ударов ребром в том, что они наносятся накоротке, когда ты уже "вошёл", раскрыл противника. В незащищенную мишень. Это быстро и метко. И раскрытая ладонь лучше помогает распрямить в ударе руку.
Набивать ребро (даж с обеих сторон - сверху и снизу) конечно, надобы. По крайней мере, до той степени, чтоб ладонь не плющилась а оставалась ровной, как доска. - Но мы рассмотрим два удара которые получится врубить и ненабитым ребром.
(Notabene! Удары ребром ладони наносятся не сплеча - а с локтя. Сначала выносится вперед локоть).
1. Удар по шее. Цель - всего-то перекрыть сонную артерию. Ломать шею ненадо, человек и так упадёт. Траектория удара чуть снизувверх, под челюсть сбоку. Какбудто снимаете шляпку с гриба или срываете колпачок с бутылки.
2. Удар по челюсти. Он поражает челюстной нерв, идущий по краю нижней челюсти (не снизу - сбоку. Поэтому траектория этого удара сверху вниз). Тоже надежный нокаут.
Удар по горлу не рассматриваем. Никчему вам это.
Я понимаю смысл единоборств как науку терпеть боль, преодолевать страх смерти и защитить слабого от злодея.

БАРЧУКИ (Курская губерния, 1830-е). - XXVI серия

ВЕЧЕР НА ПОСТОЯЛОМ
радостное чувство охватило нас, когда среди неприятной беззвёздной морозной ночи, скрипя, отворились перед нами ворота постоялого и наша громоздкая повозка, вся в снегу недавней вьюги, ввалилась через сугроб в большой двор, огороженный высокими навесами и заставленный почти сплошь только что пришедшим обозом. Так странен и вместе так отраден казался нам теперь людской шум и говор после угрожающего безмолвия пустых полей. Лошади ржали в разных углах двора, огромное колесо колодца скрипело и трещало, вытаскивая бадью с водой из тёплой груди земли; извозчики с громким криком раздвигали и придвигали нагруженные товаром сани; хозяйский батрак, освещённый красноватым огнём фонаря, возился у кладовой, гремя железной цепью весов, мерками и ключами. Нам сделалось весело и легко на душе. Проворно раскутались мы из-под своих оледеневших ковров и выскочили на шатавшееся крылечко постоялого, откуда хозяин уже давно зазывал нас к себе.
-- Пожалуйте, господа, пожалуйте-с, самовар готов, -- однообразно твердил он. -- Горница порожняя имеется... Кухарка! Посвети-ка господам! Отвори-ка дверь в горницу! Эка дура, право.
Мы в нерешимости смотрели на Аполлона, который не спеша, с убийственной медленностью и аккуратностью слезал с облучка, где он было совсем заснул.
-- Да погоди ты, не ори ещё! -- сурово обратился он к хозяину, зевая во весь рот. -- Дело надо путём делать, а то наш Афонюшка куда поглядел, туда и заехал... Эх ты, мужлан! -- добавил он с невыразимым презрением, отыскивая глазами Степана. -- Извощиком тоже прозывается. Тебе бы овса отпустили, да самому налопаться дали, а про то, кого ты везёшь, это, видно, не твоё дело. Эх ты, голубь! Нешто ты однодворцев (- те же мужики, но некрепостные. – germiones_muzh.), что ли, везёшь? Тут небось в хате всякого сброду понабито, ишь их чёрт сколько понанёс, под сарай не проедешь.
-- Да насчёт этого не сумлевайтесь, паштенный! -- перебил вдруг хозяин.-- Ведь у нас тут только два законных постоялых и есть; сами поглядите, коли не понравится. Горница вся в картинках, смеётся, пол глаже иконы... Самые ипостасные господа завсегда у нас останавливаются.
-- Да горница-то слободная есть? Народу нетути? -- несколько снисходительнее спросил Аполлон.
-- Опять же вам доложу, горница особливая, значит, как есть господская... И печь, и стало всё, как следует... Совсем порожняя...
-- Солдат-то нету у тебя? Теперь их, клятых, нигде не обминёшь? -- продолжал наш дядька.
-- Нет-с, оно солдаты есть, да ведь солдаты чем мешают, -- отвечал развязно хозяин. -- Солдаты себе особливо занимаются; они почитай все теперь на печь позалезали, так тревожить вас и не станут. Опять же тут скрозь по всем дворам солдаты, от их уж не убережёшься... Это уж так-с.
Аполлон задумался; видно было, что его взыскательный характер не выдерживал более себя перед совершенной усталостью и непобедимым желанием покоя. Мы тоже смотрели на него с беспокойством и нетерпением, досадуя на его неуместную разборчивость, готовые сами не раздумывая броситься на первую связку соломы в первой попавшейся грязной хате, лишь бы только не было в ней пронзительного визгу метели, одуряющей качки и ночного мороза, разъедающего огнём лицо, руки и ноги.
-- Прикажите отпрягать, господа, -- наставал между тем дворник, пользуясь общею нерешительностью. -- Дадите четвертачок, зато уж нигде приятности такой не получите. Комната тёплая, баня баней...
Аполлон стал торговаться на пятиалтынный, хозяин не хотел сдаться.
-- Эх, Митрич, Митрич! -- вмешался Степан, подходя к крыльцу. -- Оно конечно, хозяин ты капитальный, не уступил бы, да ведь меня жаль, что по дворам скитаться буду; лошадей-то мы поди как надёргали... Уж уступи по знакомству, господа хорошие.
Порешено было на двугривенном, и мы, теснясь друг к другу, торопливо пошли за хозяином, натыкаясь в тёмных сенях на кадушки, ушаты, мётлы и другой хозяйственный хлам. Так и затрепетало счастьем наше настращённое детское сердце, когда отворилась дверь в избу и нас обдало тёплым паром и ярким красивым светом, наполнявшим комнату; печь только что растопилась, и высокое жаркое пламя, дрожа, играло на стенах, на лавках, на лицах сидевших гостей, на копнах соломы, которою был завален весь пол почти на высоту лавок. Тихий треск и гул горящей соломы (- в степных губерниях топили и соломой, и кизяком. – germiones_muzh.) сливал в однообразный звук и говор посетителей и шипенье большого самовара, с чайником на голове, и жужжанье двух прялок, притаившихся где-то в тени. Всё разом бросилось нам в глаза, тёплое и светлое, и вместе с тем мы сначала почти ничего не видали, ослеплённые и обрадованные так давно желаемым приютом. Прежде, входя в постоялый, мы обыкновенно сейчас же подбегали к развешанным по стенам лубочным картинкам, и начинали рассматривать их с напряжённым вниманием. Но теперь нам было не до картин, мы поглядывали очень недвусмысленно на жаркую печь и спешили отдаться в руки Аполлону. Аполлон, стоя посреди комнаты, ещё весь в снегу, в холоде, в ледяных сосульках, увязанный и закутанный, начал нас раздевать одного за другим, по старшинству, не торопясь, несмотря на всю экстренность случая, бережно складывая на угольную лавку наши гарусные шарфы, шапки с ушками, иззябшие шубки; мы, напротив того, так и рвали с себя всё, сгорая нетерпеливым желанием броситься в мягкую солому по соседству неуклюжей печи, дышавшей на нас светом и теплом.
-- Да перестаньте вы юлой юлить, Борис Петрович... -- ворчал Аполлон, недовольный нашим беспокойным спехом. -- Что это такое, право? Не дадут путём валенок снять. Вам абы всё скомкать да швырнуть куда зря. А ещё барчуки благородные... Это вам бы и стыдно делать, потому что наукам обучаетесь.
Наконец мы освободились от шуб и от Аполлона, и с радостным замиранием сердца прыгнули в ворох свежей золотистой соломы. Наши нахолодевшие щёки зарделись ярким пожаром, и трепетный греющий отблеск пламенем побежал по всему лицу, по всему телу, даже по самому сердцу... На нас стали сыпаться тлеющие искры, которые с треском, как от пистолетного выстрела, вылетали из огня, словно нарочно метко пущенные в нас. Струйки дыма иногда били нам в нос горелым овсяным запахом. Но нам всё-таки было хорошо, и мы лежали, съёжившись и свернувшись, почти с головой спрятанные в солому, вытянув к огню застывшие ручонки и сладко зевая... Аполлон между тем аккуратно сложил и, пересчитав всё наше платье, поставил на печь мёрзлые валенки; отойдя в задний угол, стал раздеваться сам, так же медленно, последовательно, заботливо расстёгивая каждый крючок, осторожно распутывая узлы кушака, сохраняя тот же нахмуренный деловой вид. Когда он остался в одном своём сюртуке из толстого синего сукна с высокими наплечниками и истёртым плисовым воротником, он вынул не спеша складную гребёнку, причесал по форме свои жидкие седоватые виски, отёр лицо клетчатым бумажным платком, понюхал табаку в обе ноздри и направился к нам.
-- Что это вы таки выдумали, Илья Петрович, на соломе валяться? -- сказал он тоном сострадательного изумления и укора, остановившись над самыми нашими головами. -- Что же, папенька вас за это небось похвалят, коли узнают. Э-эх! Баловники вы какие, господа, сделались. Статочное ли дело благородному человеку да на земле в соломе лежать? Чего б таки приказали мне лавку принесть, да у печки и сели бы рядышком, обнакновенно, как господа хорошие делают. Порядков нет у вас никаких, право!
Однако на этот раз мы отстояли свою свободу; да и дядька наш настаивал некрепко, больше по привычке, потому что его самого манило на тёплую и тёмную запечку.
-- Прикажете самовар поставить? -- сказал он совершенно официальным тоном.
-- Да, Аполлон, теперь бы хорошо чаю выпить, -- отвечали мы. -- Равно и ты с извозчиком согрелся бы...
-- Вам уж об нас нечего хлопотать, господа. Вы должны своё удовольствие соблюдать, -- продолжал дядька. -- Ваше дело приказанье отдать, а наше лакейское дело служить вам. Коли изволите приказать поставить самовар, так поставлю, а не угодно вам, так и говорить нечего.
-- Ну хорошо, Аполлон, поставь, -- сказал брат.
-- Может, кушать что угодно, так можно к ужину яишницу выпускную приготовить, али зажарить что?
-- Нет, Аполлон, мы есть не хотим, принеси, что осталось в складнях, так с нас довольно будет.
-- Это уж ваша воля, господа, потому всяк человек свой желудок знает, -- говорил Аполлон. -- Вот чай, кажется, купцы допили, а самовар-то ещё кипит, так оно и нового ставить не нужно. Пойти принести складни, да погребец.
Он опять так же обдуманно надел свой крытый тулуп, надел варежки, взял шапку и вышел из избы. Мы молча стали озираться по сторонам и прислушиваться ко всему, что говорили вокруг нас. У стола уже сидело за чаем два проезжих купчика. Один из них, по-видимому, старший и главный, сидел отвалившись к стене, подбоченившись одною рукой, а на расставленных пальцах другой держа блюдо с жиденьким чаем, на который он не переставал дуть. Чай, вероятно, приходил к концу, потому что оба купца были уже красны, как свёкла (- чай на Руси пили десятками стаканов, и горячим. – germiones_muzh.), и покрыты от корня волос до конца подбородка мелкими каплями пота; первый даже расстегнул свою синюю сибирку, так что была видна его суконная жилетка с стеклянными пуговицами, из-под которой торчала ситцевая рубашка, подвязанная под круглое брюшко. На простом мужицком пояске висел скверный маленький гребешочек, между тем как на груди покоилась массивная золотая цепь и из сального жилетного кармана выглядывал дорогой хронометр о двух досках (- здесь: циферблат, табло. С каждой стороны часов. – germiones_muzh.). Сапоги были по колена, почти дегтярные, а потное лицо утиралось довольно тонким фуляровым платком; словом, во всём была видна грубая смесь мужицких привычек и туго набитого кошелька. Говорил он скверным русским наречием, ударяя на о, тоном непоколебимого авторитета, важно, медленно, наставительно, чувствуя, что он тут знает больше всех и что карман его ещё умнее, чем он сам. Оттого его тупая физиономия с серой бородкой и выкаченными бесцветными глазами казалась ещё тупее; товарищ его и все, кто был в комнате, слушали его с большим почтением, едва осмеливаясь возражать, так что его приговоры частенько кончали всякий разговор. Товарищ этот был ещё молодой, красивый купчик или мещанин, остриженный по-русски (- «под горшок». – germiones_muzh.), с мягким, даже сладким выражением лица; он ежеминутно взмахивал головой, чтобы закинуть назад докучливые волоса, и обнаруживал в своих речах большую любознательность, для удовлетворенья которой постоянно обращался с вопросом к синей сибирке.
Кроме них, сидел ещё тут высокий и широкий старик богатырского складу, с чёрными умными глазами под седою бородою, старик ещё до сих пор красивый и бодрый. Это был старый хозяин двора, давно уже сдавший всё на руки сыну, чтоб хоть под старость наслаждаться покоем и бездельем, которых он не видал многие десятки лет. Мы его вспомнили сейчас же, потому что не раз останавливались в Субботине и всегда заслушивались его рассказов о муромских лесах, орловских разбойниках и разных других историй, случавшихся с ним во время его многолетнего извозничества по разным губерниям России. Все проезжие любили его за эти рассказы, поэтому его всегда можно было увидеть с ними за самоваром или за графинчиком водки. Старик был умный, острый и говорил хорошо. Оттого сидел он и теперь рядом с синей сибиркой, одетый в полушубок, несмотря на духоту комнаты, и далеко протягивал свои отслужившие ноги, вечно обутые в валеные кОты. Пот прошиб и его после полдюжины чашек, так что он начинал уже слегка поохивать.
Были ещё в избе две бабы с прялками: корявая старуха в пёстром сборнике, и другая полная, белая, в щегольской красной повязочке, в пышной миткалевой рубашке и китайчатом сарафане; колесо прялки кружилось у ней как полоумное, нога так и ходила ходенем, между тем как старуха совсем почти задремала, сидя в своём запечье, и едва шевеля костлявою ногою. Работница, топившая печь, поджав под себя ноги, то и дело пригребала кучи соломы и целыми охапками совала её в огненный зев печи, из которого начинал тогда валить густой белый дым. Комната на несколько мгновений погружалась почти во мрак, но только для того, чтоб сейчас же опять зардеться красивым заревом, когда задавленный огонь, собравшись с силами, охватывал вдруг с треском всю новую свою добычу и летел яркими ползучими языками и тучею раскалённых искр вверх облаками через чёрные стены трубы. Печь топилась так жарко, что в противоположном углу под образами едва можно было усидеть, а между тем на самой печи спали русские люди, потому что свешивались оттуда и лапти, и сапоги, и голые ноги, а подчас слышны были глубокие вздохи, полусонное ворчанье и мерный дружный храп. От угОльной образницы (- иконостасик в углу. – germiones_muzh.) их фольговых икон, оттенённых полотенцем и украшенных завядшими цветами, сухими розгами вербы, жёлтыми восковыми свечками, шли по обеим стенам длинные несимметрические ряды других образОв и духовных картин, в параллель которым неизвестно с какой эстетической целью тоже на манер картин приклеены были небольшие куски разноцветных обоев. Большая часть образов была писана на дереве, теми же самыми красками и с тем же самым искусством, какими разрисовываются к светлому празднику мужицкие писанки (- крашеные яица. – germiones_muzh.); угодники глядели с них настоящими великомучениками, потому что суздальская кисть, не сдерживаемая никакими анатомическими условиями, предавалась необузданной фантазии в распределении органов тела.
В "Нечаянной радости", например, плечи грешника выросли выше его головы, которую каким-то образом художник укрепил посреди груди; у "Скорбящей Божьей Матери" рот находился как раз под левым глазом, оставив незанятым своё настоящее место, ну и тому подобное. На больших бумажных листах изображался "Горний Иерусалим" с двенадцатью воротами из камений самоцветных, избиение младенцев, где весь воздух наполнен летающими головами (- отсеченными. – germiones_muzh.), и притча о богатом грешнике; последняя притча была снабжена очень поучительною надписью во вкусе Конфуция: "Страшись, смертный, разгневить Того, Кто над тобою, не надейся на то, что пред тобою (нарисован весьма тощий мешочек с деньгами), не уйдёшь от того, кто за тобою (стоит скелет с косой), и не минешь того, что под тобою (конечно, земли). Кто любит истину, кто правду свято чтит, тому и смерть не досадит". Я давно знал на память это поэтическое размышление суздальского художника, но со всем тем всякий раз прочитывал его заново.
-- Откуда это вы, господчики, едете? -- спросил нас наконец купец в синей сибирке, долго и пристально разглядывавший и нас, и Аполлона.
-- Мы едем из Харькова в свою деревню, -- отвечали мы, несколько приподымаясь из соломы.
-- Так-с, -- серьёзно согласился купец. -- В обученье небось находитесь?
-- Да, мы гимназисты, в гимназии учимся.
-- Гм... В гимназии... -- синяя сибирка задумалась, и по-видимому, недоумевала.
-- Небось это, Иван Николаич, всё одно, что семинария, али пониже будет? -- осведомился молоденький купчик, с верою глядя в невозмутимые глаза своего патрона.
-- Ну да, известно, одно почти и то же; значит, господская только семинария, а ученье всё одно, -- догматически объяснил Иван Николаич и, обратившись опять к нам, прибавил с какой-то глупо покровительственной усмешкой: -- Поди больно вас учителя лозами-то посекают? В строгости небось содержат?
-- Нас никто не смеет сечь, -- солгали мы, обидевшись до глубины души и враждебно косясь на нескромного, чересчур уж любопытного собеседника. -- Мы дворяне, а дворян не секут.
Однако, несмотря на эту чопорную реплику, нам сделалось очень стыдно и перед купцом, и перед седым дедом, и перед работницей, топившей печь, и перед всей честной компанией, нисколько не думавшей скрывать своего весёлого смеха. Купец между тем продолжал прежним тоном, как будто на потеху публики.
-- Ну уж школяру без лозанов быть нельзя, там уж на дворянство-то, пожалуй, что и не посмотрят, а спустят тебе штанишки да и отстрекочут молоденьким березняком: учись, значит. Бывали и мы в ученье, науку-то эту сами всю превзошли, таить нечего: больно, подлецы, дерут.
Последние слова он произнёс серьезно и даже с заметным чувством. Видно было, что прошлая наука предстала его умственным очам во всей своей погибельной грозе. Молча, затая в душе оскорблённое самолюбие, даже с презрительными улыбками озирали мы своего грубого поносителя. К счастью нашему, молодой парень оказался гораздо сострадательнее его. Он тоже долго смотрел на нас, и наконец проговорил с большою жалостью:
-- Что же это, Иван Николаич, ведь это небось ученье их так заморило да засушило. Ведь вот подумаешь -- тяжёлого ничего не подымают, работы тяжёлой никакой не имеют, а гляньте-ка -- худоба-то какая, жаль ведь!
Мы очень обрадовались случаю погеройствовать своими учёными трудами перед публикой, сейчас только бывшей свидетелем нашего унижения, хотя и вместе с тем несколько огорчало бесцеремонное поведение молодого купчика, говорившего об нас с другим как об какой-то посторонней вещи, подлежащей его наблюдению.
-- Ученье-то немножко потяжелее вашей работы, -- сказали мы, подсмеиваясь и стараясь окончательно оправиться. -- Работать-то всякий сумеет, а вот вы бы попробовали выучить по экзамену географию, да всеобщую историю, да катехизис (- закон Божий. – germiones_muzh.), да алгебру, да геометрию, да ещё много других книг, так вы бы пуще нас похудели... А жиру-то мы и после наберём.
Этот решительный аргумент, и особенно пропасть непонятных слов, произнесённых с изумительной смелостью, без запинки, одним духом, просто поставили в тупик всё собрание. Даже Иван Николаич, кажется, вдруг осознал, что мы более его самого исполнены важной премудрости, и почувствовал к нам гораздо больше уважения.
-- Известно, наука не всякому даётся, -- серьёзно заметил он, -- а как Бог, выходит, определит. Овому талант, сказано, овому другой; оно вот вы и малолетны, положим, а всё больше мужика простого знаете, значит, как что чему быть надлежит, и как, значит, по всей подселенной (- подВселенной. – germiones_muzh.) вещь всякая происходит... Одно слово, нельзя вас с мужиком необразованным смерить. Оттого и худит наука человека.
После слов Ивана Николаича все поглядели на нас с некоторым почтением.
-- Должно, это оттого она худит, что пища, чай, лёгкая даётся, -- вмешался старый хозяин. -- В ученье, небось, не вволю есть-то дают, а в меру?
По-видимому, в понятиях старика между мерой и волей должна была существовать глубокая, неизмеримая бездна.
-- Нет, дед, вволю, вволю, -- смеясь, отвечали мы, начиная чувствовать, что наши слушатели стоят ниже нас; чтобы произвести на них ещё больший эффект, мы даже поговорили друг с другом по-французски. Камень попал прямо в цель, и наше положение среди присутствующих, до сих пор несколько униженное и неловкое, мало-помалу перешло в первенствующее. К нам часто стали обращаться за различными сведениями и объяснениями, через что мы сделались гораздо бойчее и стали всё разрешать уже очень диктаторским тоном.
-- Вот вы по чужому языку выучились говорить, -- сказал молодой купчик, которого любопытство мы, кажется, сильно затронули. -- А чай супротив нашего русского и совсем уж нигде нету?
-- Да, наш язык хороший, мягкий, -- важно подтвердил Иван Николаич голосом, не допускавшим ни возражений, ни сомненья.
Немножко все помолчали.
-- А слышали вы, Иван Николаич, -- снова начал парень: -- Вот сказывают, машина (- паровоз. А дорога – «чугунка». – germiones_muzh.) у нас будет ходить?
-- Да, это всё с англичан переняли, что вот в Англии живут, -- объяснил его патрон, закладывая за спину коротенькие руки и сплёвывая на сторону.
-- Ох уж эти англичане, головы из голов! Хитрецы! -- говорил купчик, покачивая головой с улыбкой самого искреннего удивленья.
-- А что, я думаю, всё это немцы больше дела делают, -- вмешался дед, только что опорожнив блюдечко жидкого, бледного, как вода, чая.
-- Какие там немцы! Куда ему с англичанином равняться! -- возразил купчик.
-- Да ведь оно всё равно: и англичанин тоже природу немецкого, -- решил спор Иван Николаич. -- Только не тот сорт, побуйнее будет, позубастее, а то всё одно.
Никто не осмелился в этом усомниться; Иван Николаич с достоинством отвалился к стене, так что его кругленькое брюшко, налитое целым самоваром чая, ясно обрисовалось публике, и продолжал:
-- Сначала завсегда англичанин все выдумки выдумывает, а наш русский уж со второго разу пойдёт за ним, да потрафляет, чтоб похуже, да подешевле... Потому у свово никто ничего дорого покупать не станет.
-- Да уж, известно, своё не то, что чужое, поплоше, -- согласился купчик. -- А вы мне вот что скажите, хотел я вас спросить, Иван Николаич, вы на машине-то, кажется, ездили?
-- Ездил и на машине, и на праходе... Хитрая штука, мудрёная. Ты вот сидишь и другой сидит, а кто везёт -- не видать... Важно!
-- Это так-с, Иван Николаич. Только кто же это такой её везёт? Где же нибудь что-нибудь такое у них прилажено, снутри так как, или сзаду... Везёт-то её кто, я вас спрашиваю, Иван Николаич?
-- Кто везёт? -- презрительно перебил его синяя сибирка. -- Жар везёт, да устройство, а уж устройство так и сделано, чтоб был только жар, а то так тебе и повезёт! Вот тоже и праход, ещё того дивнее: идёт на колесе, как мельница, духом его тянет, труба пребольшущая посерёдке и вар оттуда так и бежит, на два сажня кругом подойти нельзя... Хорошо!
-- Идишь ты что! -- громко подивились присутствующие. Даже работница, охватившая было целую копну соломы, чтоб сунуть её в печь, остановилась и с любопытством посмотрела на Ивана Николаича. Даже прохожий солдат, с самого обеда спавший на горячей печи и, вероятно, уже давно прислушивавшийся к беседе, так заинтересовался ею, или, может, так соскучился лежать, что при последних словах поднялся с своего нагретого места и сел на печи, спустив вниз разутые ноги.
-- Доходит же до того человек! -- рассуждал между тем любознательный купчик. -- Должно, этим-то только англичанин и взял, а то б ему где с нашим справиться. Наш народ покруче будет.
-- Да, и государство наше крепко устроено, -- одобрил Иван Николаич, -- на всю подселенную одно; у других, значит, цари тоже христианы, да аспиды... Ну вот, на наших оттого они и зарятся, страженья нашим делают, всё им чужова добра хочется, свово всегда мало... Вот хоть бы француз: прибежал к нам, разбил Севастополь (- Крымская война. Пришел нетолько француз: еще и англичанин, турок, итальянец. Но француз – главвраг со времен Бонапартия. – germiones_muzh.), да и ушёл себе домой.
-- Как это они его только разбили, махину этакую! -- заметил молодой купчик.
-- Ну, уж это Бог попустил; он, выходит, внизу жил, ну, атаковка от него была, ограничил нас со всех сторон... А уж тут ничего ты не поделаешь!
-- Фигуры-то какие, сказывают, понакопаны были (- укрепления Севастополя. – germiones_muzh.), уму не постижимо, -- продолжал купчик, -- уж столько хитростей! Как это его только, право, развоевали?
-- Ишь, тебя, купец, диво какое берёт! -- с некоторой досадой вмешался солдат, всё ещё зевавший и чесавшийся то в голове, то за спиной. -- Вашего-то брата в Севастополе, небось, и нюху не было слышно, все вон брызнули, так до дела дошло, и под лавкой бы не отыскал. Что же тут, по-моему, тебе и рассуждать, потому ты этого дела понимать совсем не должен.
-- А ты что ж, кавалер, обижаешься? Я это не из чего-нибудь такого спрашиваю, а так значит, как во мне желанье моё есть обо всякой вещи узнать, что она и как. Вот коли ты там бывал, и тебя я рассказать попрошу без всякой, значит, обиды, начистую.
-- Нашёл себе сказочника! Так вот тебе и буду лясы точить! -- заворчал солдат, внутренне довольный такой речью.
-- Небось, турка погрознее всех будет, кавалер? -- осведомился дед Дмитрий, совсем покончивший со своим чаем.
-- Куды ему, дураку! -- с презрением возразил кавалер. -- Вот француз, так тот ёрник! Бородастый такой, ловкий, вроде нашего брата -- змей! Ну и агличанин тоже рослый, а турка -- это горбатая ленивая тварь! Об нём и говорить-то не стоит: совсем квёлый человек...
-- Англичанка, вишь, там всем у них заправляла? -- вопросительно продолжал старик.
-- Ну да, англичанка. Приезжает это она раз из своего царства на корабле: дай, говорит, посмотрю, что это они себе за Севастополь выстроили; подъехала, посмотрела, да как плюнет. Эка, говорит, невидаль! Да у меня в моём царстве коровятники, говорит, лучше; я, говорит, это всё позабрать велю... Махнула рукой, да и поехала себе назад...
-- Ишь, гордыня-то какая! -- с укором заметил дед и сейчас же прибавил: -- Как это ещё тебе, служивый, изворот оттуда Бог послал; ведь огонь-то там, чай, жарок. Сколько, подумаешь, миру полегло!
-- Что ж, дедушка, солдат ведь на то пошёл: либо сена клок, либо вилы в бок! А всех не перебьёшь: войска у царя много, просто, бывало, едешь не обминуешь, конца тебе краю нет.
-- Турку-то, поди, пуще всего били? -- снисходительно вмешался Иван Николаич, даже не поворотив своей головы.
-- Да! И турки валятся, и наши падают... -- отвечал кавалер с улыбкой, подмигивая присутствующим.
-- А нашему-то, я думаю, больше водка помогает, -- глубокомысленно рассудил дед Потап. (- это, бля, первым делом! Без нее никуда. – germiones_muzh.)
По-видимому, все согласились с этим замечанием, потому что никто ничего не возразил. При наступившем глубоком безмолвии слышен был только дрожащий гул пламени, бежавшего вверх из трубы, да трепетанье неплотных ставень, шатаемых неугомонною вьюгою, которая, устав беситься по пустым холодным полям, врывалась по временам в узкие проулки села и неслась через них как дикий конь, неистовым ржанием и топотом оглашая ночной воздух. Но хотя сердце наше ещё инстинктивно замирало при её злобных стонах, слишком нам памятных, однако мы без робости думали о прошлых ужасах, чувствуя радостную безопасность в этой жарко натопленной избе, среди этой свежей соломенной груды, рядом с пылавшей и блестевшей от зарева печью. Тщетно рвалась к нам седая ведьма, мучившая нас так долго в снежной степи, тщетно царапалась и стучала она в окна, словно требуя нашей выдачи и плача от бессильной злости... Мы не боимся её и не дадимся ей, с нами теперь тепло и свет, и добрые люди и Божьи иконы под святыми лампадами.
-- Добро здравствовать, хозяин и хозяйка! Бог помочь честной компании! -- приветствовал всех наш извозчик Степан, входя вслед за Аполлоном в избу и кланяясь на три стороны после обычных крестных знамений. Старый дед ответил ему тем же, бабы молча поклонились, молодой купчик проговорил: "Наше вам"; только Иван Николаич сидел неподвижно, как истукан, тараща на вошедшего бессмысленные оловянные глаза.
-- Что, барчучочки мои махонькие, согрелись? -- весело обратился к нам извозчик и, присев на корточки с такой дружелюбной улыбкой, так осторожно обмёл наши плеча. -- Ишь, притулились как к огоньку, да к соломе... Словно вот два орешка в скорлупке. Небось, теперь вам тепло, паренята! А то было я, дурак, совсем вас заморозил. Ну, да теперь отдышите, ничего.
Он ласково погладил по голове сначала меня, потом брата своею широкою тяжёлою ладонью.
-- Эка, мужлан, куда лезешь! -- грозно вскрикнул Аполлон. -- Что ты места-то своего не знаешь? Тоже с лапами своими мужицкими суётся; небось, они у тебя с Покрова не мыты, а ты ими за господ браться смеешь! Ах, дура, дура, вот уж подлинно неуч, однодворец!
Степан наш встал несколько сконфуженный.
-- Ты не бранись, Петрович, потому что я делов твоих не знаю, а я, конечно, по своему, по мужицкому рассудку поступаю…

ЕВГЕНИЙ МАРКОВ (1835 - 1903. дворянин, писатель-путешественник, этнограф)

НИКОЛАЙ АБОИМОВ (охотник-оленевод с Амура)

НОЖ ОЛЕНЕВОДА

Гена Яковлев - пастух-оленевод (- эвенк. – germiones_muzh.). Вместе с ним мы стоим на Улягире и ждём приезда остальных оленеводов на¬шей бригады.
Уже несколько дней поглядываю на его невзрачный нож с кривой рукояткой и облезлые кожаные ножны. Предлагаю свою помощь: «Гена, давай я сделаю к твоему ножу новую рукоять и ножны (оноки). Уж больно они у тебя неприглядные.
- Нет, не надо, - отвечает он. - Я бы и сам мог всё это сделать, да не хочу. Мне этот нож шесть лет назад после полевого сезона подарил геолог. У ножа сталь отличная. Хорошо работает и по мясу, и по дереву. Если я рукоятку да ножны заменю, то его начнут выпрашивать или предлагать поменяться, а я отказать не могу. А так на него посмотрят и всё - никого нож не прельщает.
После такого объяснения я стал смотреть на Генин нож с уважением. Это был настоящий нож оленевода. Нож-работяга

когда срабатывают сложные приемы и длинные (маховые, цепные) удары?

в благородной науке мордобоя и ножепыра ныне, нарадость серьезным мущинам (и даж ёбнутым женчинам), всёгромче звучат голоса практических бойцов. - Долой клоунов и академиков! - Да, всё должнобыть проверено жестокой практикой. Нужны спарринги, свободный бой.
Однако практика у практиков тож не универсальная. Они практикуют в своём формате. И за пределами оного неопытны. - Однако высказываются шыроко и универсально.
Возьмем кпримеру Воюшина. Он заявляет (подкрепляя демонстрациями) ничтожесумняшеся, что все старинные сложные, в несколько движей приемы лажа. И точнотакже лажа - классические амплитудные удары: маховые, "цепные" - такие как свинг и ему подобные. Что решительного и опытного противника этим неуложить. А нужны экономные и простые, компактные короткие приемы и удары. Всё остальное: "академизм", годный только для обучения биомеханике тела... Короче, недействует.
- Но формат современных практиков (Воюшина втомчисле) это микробой в несколько сек, в который уверенно выступает свежий вхорошей форме боец. Устраняет помеху - и снова возвращается в спокойную жызнь:)
А сложные приемы боевых искусств и длинные удары работают. Надо только понимать - как и когда.
"Искусные борцы начинают мериться силой открыто, а кончают тайным приемом" – говорит Чжуан-цзы. Особые приемы идут вход против утомившегося, обескураженного или травмированного противника. Пока он быстр, внимателен, спокоен – в них нет смысла. Противника надо сначала: тормознуть/обмануть/вымотать. Длинные удары работают против профессионалов! Ули Диаз вторым ударом нокаутировал Бенедетто – и этим ударом был свинг. Диаз просто хорошо "спрятал" его за головой. "Академики" никого необманывали и необманывают: они учат рабочим приемам. Тайминг реального боестолкновения изменился с древних времен - прежде дрались дольше, а уставали больше (небыло автоматизации и бытовых удобств). Но это прежвсего тайминг гражданской самозащиты в цывилизованных условиях, поймите это. Задача самозащиты определяет и отбор приемов: тотже Воюшин готов и "болячки" скинуть с корабля современности - он уверен, что его, крутого ударника и ножевика, руками не схватить. Однако спросите неменее опытного оперативника полиции где-нить в Аргентине - и тот докажет, что схватить руками и опрокинуть можно любого. Любого! И необязательно этого любого об том предупреждать:)... Да, многое изменилось: системы слежения, сотовая связь. Тем неменее, и сегодня комуто приходится биться в толпе; вслепую; получив травмы в ДТП; пробежав "кросс" по пересеченной. И древле, и теперь человек - даж тренированный и опытный - выкладывается очень быстро. - Вот тут действуют сложные приёмы.
Так что ненадо обобщать, новые мои мастерА. Неспешите отрицать опыт древних.
Учитесь ВСЕМУ.
Я понимаю смысл единоборств как умение терпеть боль, преодолевать страх смерти - и защитить слабого от злодея.

между небом и землёй: бегство полуобутых платейцев (427 до н.э.) - метод или поверье?

как повествует нам Фукидид, во время осады Платей входе Пелопоннесской войны многие платейцы спаслись от осаждавших пелопоннесцев-фиванцев интересным способом: "на них было легкое вооружение, и только левая нога обута, чтобы лучше ступать по грязи". Грязь действительно стояла из-за проливных дождей; и хотя некоторые ученые академики неверят в то, что подобная хитрость могла способствовать лучшей проходимости - они неправы. Обутая нога в сандалии дает широкую плоскость опоры - однако подошва скользит; а вот разутая глубоко входит вгрязь - зато служит "шестом"-толкачом. Платейцы действительно могли так опередить преследователей...
Скепсис же ученых связан с тем, что существовал ритуал в котором обутый на одну ногу человек таким образом проходил по "терминатору" меж жизнью и смертью, тем и этим светом. - Вданном случае и то, и это сошлись воедино: полуобутые платейцы в легком вооружении убегали от пыхтящих фиванских гоплитов с криком: "помогайте, боги добрые и злые, глубинные и небесные!"

(no subject)

Гёте терпеть немог, когда на него смотрели в очках.
— Возможно, это чудачество... - но я с ним справиться не могу. Когда ко мне входит незнакомый человек с очками на носу, я немедленно прихожу в дурное настроение, тут уж ничего не поделаешь. Очки так меня раздражают, что он еще и порога переступить не успеет, а у меня от благожелательности уже и следа не остается, мысли мои мешаются, и я уже не хозяин своего собственного «я»! Очки почему-то представляются мне чем-то невежливым, словно только что вошедший человек собирается нагрубить мне.
Гете чувствовалсебя в таких случаях предметом изучения: как под микроскопом. (Приэтом он сам надевал очки, работая над бумагами - и даже пользовался разноцветными линзами для создания соотвествующих настроений)