Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

ЛЕОНЕЛЬ ЛИЕНЛАФ (мапуче)

Я ЗДЕСЬ

Я вишу в воздухе
как песнь птиц,
как запах цветов,
заполняющий пространства.
Я теку как вода
по этой реке жизни
по направлению к большому морю,
которое не имеет названия.
Я как видение
Древних духов,
Которые заснули в этих пампах.
Я сон моего деда,
Который уснул с мыслью,
Что однажды он вернётся
На эту любимую землю.

Он ушёл путешествовать,
Туда дальше,
За горизонт снов.

ОДИННАДЦАТЬ ГРАБШЕЙ И ОДИН ПОЧТАЛЬОН

что было дальше? Конечно, цирк Грабшей выступает и по сей день.
Три года он путешествует, а на четвертый всегда отдыхает в родном круглом доме. Все девять дочек Грабша до сих пор с восторгом участвуют в представлении, а с ними и все их дети, и с каждым годом трюки у них все искусней и головокружительней. Цирком они заведуют по очереди — то одна, то другая, по кругу. Каждые три года меняются. Кстати, к ним присоединился и Макс. Выступает огнеглотателем.
Вы спросите, где тетя Хильда? На кладбище — пусть земля ей будет пухом. В памятный день гала-концерта «Цирка семейства Грабш» в Чихенау, она, как обычно, стирала пыль со свинок-копилок, расставленных по полочкам. Одна свинка выскользнула, упала на пол и разбилась. Эта потеря так глубоко потрясла тетушку, что она и сама грохнулась со стремянки. Как ни делал ей Макс искусственное дыхание «рот в рот», как ни поливал из огнетушителя, к жизни она не вернулась, и пришлось ее похоронить.
Теперь в домике тети Хильды живет Олл. Домик — подарок Макса. У него-то есть свой собственный, и ему не хотелось лишних напоминаний о тете Хильде. Олл, разумеется, стал почтальоном. Он делает свою работу на совесть и очень доволен. Вот только собаки досаждают, рычат на него и хватают за брюки. Не все, конечно! Большинство собак и вовсе не замечают, как он приходит и уходит. А еще он состоит казначеем Чихенбургского окружного союза краеведов-туристов. Каждое воскресенье он ходит в поход через Воронов лес, к своим престарелым родителям, и пьет с ними кофе.
Да-да, Ромуальд и Олли постепенно состарились. Они больше не гастролируют с цирком. Они живут в круглом доме и стали степеннее. Но скучать — не скучают и много смеются.
С ними живет и бабушка Лисбет. Ей скоро исполнится сто лет. С тех пор как умерла бабуля Олди, она перестала выезжать из Чихенбургской округи. Вернулась было в свой домик в Чихау-Озерном, но через несколько лет сдала его молодой паре из Африки, а сама навсегда переехала в восстановленную маленькую комнатку в доме Грабшей.
Она каждый день варит кофе, задает корм курам, чистит курятник, собирает свежие яйца и убирает могилу бабули Олди. То есть холм. Его надо регулярно пропалывать и поливать. Каждый год на нем созревают великолепные дыни, слаще не бывает! Девять дочек Грабша, когда приезжают, едят их с большим аппетитом — остановиться не могут.
В доме Грабшей живет еще кое-кто: Альфредо. Для цирка он слишком стар. Главная клоунесса теперь — Арлоль, а трое ее дочерей — клоунессы на подхвате. Грабш построил для Альфредо маленькую хижину рядом с пещерой, с видом на холм бабули Олди. Старый клоун держит небольшой зоопарк из цирковых зверей, которые тоже состарились и больше не могут выступать — их привозят ему дочери Грабша. У Альфредо, под большими деревьями, они мирно живут еще несколько лет и удобряют сад Олли.
Да, сад и огород Олли снова разрослись, как в старые добрые времена. Когда жарит солнце, Олли накрывает там кофе, под сенью ревеневых лопухов. Туалетную палатку все так же переставляют с грядки на грядку, по старому плану Макса. Ее используют четверо. А в воскресенье вечером — пятеро.
Через три года к ним присоединится еще один жилец: сам Макс. Надоело ему глотать огонь на арене. Остаток жизни он хочет посвятить технике, смастерить идеальную доильную установку для морских свинок. Кажется, изобретателю уже пришло в голову несколько сенсационных идей, но это пока секрет! Конечно, еще он будет помогать Олли доить ее стадо. Само собой. Шутка ли, две дюжины молочных свинок, опять выросших до размеров хорошего мопса. А Макс не из тех людей, кто будет стоять и смотреть, как другие работают. Грабш и ему собирается построить дом посреди морковной рощицы.
А еще к ним собирается приехать Антон. Сорок лет пробыл он плотником. Теперь ему хочется несколько лет приятно отдохнуть в компании любимых друзей.
В глубине души он мечтает организовать в доме Грабшей небольшой смешанный хор. Если бы только Грабш не пел так громко, тем более что у него совершенно нет слуха! Но приедет он, конечно, чтобы помочь Грабшу строить дом для Макса.
Как видите, дом Грабшей превратился в дом престарелых — но совсем не в такой, какие они обычно бывают. Жить и стареть здесь — одно удовольствие!
Олли до сих пор усердно хлопочет по хозяйству: и готовит, и стирает, и делает уборку, и работает в саду, и даже ездит в Чихенау за покупками — верхом на верблюде. Прохладную пещеру с необычным запахом она сдает горожанам на лето. Дачники валом валят — и приносят Грабшам неплохой доход.
Под прохладным сводом, откуда свисают спящие летучие мыши, однажды провели отпуск даже бундесканцлер с супругой — и остались очень довольны. Конечно, они тоже не ленились ходить в туалетную палатку.
А каждые четыре года Воронов лес оглашает шум и гам — это цирк приезжает домой. А с ним — девять дочерей и теперь уже двадцать шесть внуков. И конечно, девять зятьев Грабша. Но перечислять и описывать их — пожалуй, будет уже чересчур. Дети так весело и дружно орут, что их слышно до самого Чихенау — если ветер дует в нужную сторону. В такие года пещера и без дачников набита битком, сенной чердак — тоже, дети спят даже в курятнике меж кур и морских свинок, и им это страшно нравится.
Через год цирк снова собирается в караван и уезжает, тогда сад и лес могут передохнуть. Снова наступает тишина, старички с облегчением вздыхают — раньше собственного голоса было не слышно, а теперь можно спокойно поболтать. Но проходит немного времени, и они начинают скучать без цирка и ждать, когда же он снова приедет, когда весело загалдит молодежь.
Строительством Грабш занимается только в светлое время суток и только до первого снега. По вечерам и зимой он читает. У него еще не кончились книги из мешка. К тому же он перечитывает те, что ему особо понравились. А за скучными книгами засыпает. Он опять отрастил длинную, пушистую бороду. Только теперь она белая. Олли хватается за нее каждый раз, когда бывает гроза. А в те вечера, когда ярко горит закат за болотом, Олли кутается в бороду мужа, сидя на печной дверце на берегу.
Олли и Грабш до сих пор иногда препираются. Обычно — по пустякам. И конечно, любя. Немножко поспорить даже приятно, для остроты. Но на печной дверце они общаются очень мирно. Называют друг друга «моя храпелочка» и «сладкая пяточка».
Кстати, сегодня с утра кто-то говорил мне, что и капитан Фолькер Штольценбрук, который давно вышел на пенсию, вроде бы хочет переселиться на закате жизни в Воронов лес, в дом Грабшей — вдвоем с супругой. Но что скажут Грабши?
— Что ты на это скажешь, Олли? — спрашивает Грабш.
— Почему бы и нет? — отвечает Олли. — Их двое, а нас тут четверо, будут плясать под нашу дудку как миленькие. А свежий ветерок в доме не помешает. Вот только с шубой как быть?
— Да у того случая давно вышел срок давности, — говорит Грабш.
Он пукает особенно звучно и мелодично, сам задумчиво слушает, качает головой и бормочет:
— И кто это говорил, что у меня нет слуха?
Олли серьезно интересуется:
— Кажется, ты говорил, что госпожа Штольценбрук играет на арфе? Вы могли бы составить дуэт…
В этом что-то есть. Может, они могли бы дуэтом аккомпанировать хору Антона? Надо только сказать ему, какие музыкальные таланты кроются в глубине Грабша.
Но Ромуальд уже перенесся мыслями совсем к другим вещам.
— Стройка — это, конечно, хорошо и полезно, — заметил он. — Но слишком разрешено и не опасно. А хочется чего-нибудь запрещенного… Как ты думаешь, Олли, может, сгоняем на разбой, пока Штольценбруки не переехали?
— Ладно, — ласково соглашается Олли. — Ограбим дом тети Хильды, пока Олл разносит почту. А когда он в следующий раз придет к нам на кофе, вернем ему вещи.
— Ты издеваешься, что ли? — сердится Грабш. Но потом в глазах у него загораются огоньки. — А может, — шепотом добавляет он, — Штольценбрук присоединится? Он ведь больше не работает в полиции. На пенсии чего не бывает? Больших-то планов я и не строю. Просто в виде хобби, понимаешь? Тут кролика сцапаем, там тортик…
— Ромуальд, надо его спросить, — вздыхает Олли. — Тебе отказать невозможно.

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»

(no subject)

искусство легче овладевает звуками, чем, например, вкусами, — и музыка всегда будет совершеннее поваренного искусства (Александръ Потебня, выдающийся лингвист и мыслитель)

"...ЭТО ЛЮБОВЬ МОЯ" (песня из фильма "Вам и не снилось". поёт ИРИНА ОТИЕВА)

предложу вам не классику и не народную. Но послушайте - и посмотрите
https://www.youtube.com/watch?v=W_tZNxyGAwI
если вы смотрите наше старое кино, то наверное знаете этот фильм. По повести Щербаковой "Роман и Юлька". И помните этих детей. Встретившихся недля голимого секса, как водится теперь. Этот мальчишка - но ведь настоящий мужчина. Эта девочка, неприметная совсем - как она становится красивой, когда любит (а я видел такое и не на экране, слава Богу). А смерть...
- Это не смерть.

СЕСАР ВАЛЬЕХО (1892 - 1938. перуанец)

ДОРОЖНАЯ МОЛИТВА

А эта горечь для кого, не знаю!
Возьми ее себе перед закатом,
Светило, и лохмотья моей боли
Повесь себе на грудь Христом распятым.

Ты слышишь? Вой гитары! Тихо, тихо!
Ведь у тебя в крови не прекословить,
Сказали - засиделась, злятся, от обиды
Набить себе на лбу синяк лиловый.

Дорога голубеет, речка лает
Уже заходит лоб в поту увечный,
Холодный, искривленный. Умирает
Плод сорванный рукой бесчеловечной!

Немой долины свята позолота
И в плаче гаснут угольки от пота!

И пахнет время, унавожено стихами,
Чтоб проросло в нем мраморное семя
Той златоносной песни
Что жаворонком в моем сердце тлеет!

кто это там, вспомни своего дедушку и тёплый дождь в декабре

подходя к окраине города Чихенау, Грабш встретил Макса, бегущего ему навстречу.
— Вот повезло! — покричал тот издалека, опасаясь, как бы Грабш не обнял его. — Я как раз шел к тебе в лес. Для тебя есть работа, и очень выгодная!
И он рассказал удивленному Грабшу про одного пенсионера из Чихенау, который уже много лет в День святого Николая изображал этого святого в актовом зале ратуши.
Но в этом году его неожиданно скрутила подагра, да так, что он не может пошевелиться. А праздник, как известно, сегодня вечером. И теперь все как сумасшедшие ищут нового Николая: высокого, статного мужчину, по возможности — с бородой.
— Думаю, ты годишься для этой работы как никто другой! — воскликнул Макс.
— Я разбойник, — угрюмо ответил Грабш, — полиция спит и видит, как бы меня сцапать.
— Да ведь никто не заметит, что это ты, — успокоил его Макс. — Ты придешь в темноте и уйдешь в темноте, а в зале ты будешь ряженый. Закончишь — получишь пятьдесят марок наличными. На них Олли купит все, что пожелает. Ну как?
Грабш подумал об Олли. Она давно об этом мечтала: чтобы он добросовестно зарабатывал деньги!
Апельсинка моя, пусть будет по-твоему, подумал он, грохнул Максу на плечо набитый пододеяльник и хмыкнул:
— Была не была!
Страшная метель мела в этот памятный день, можно сказать — пурга. Из-за нее не рассветало по-настоящему. Грабш спокойно добрался до гримерки за сценой ратуши, и его никто не узнал.
Макс побежал сказать бургомистру, что в последний момент удалось раздобыть нового исполнителя на роль Николая.
Затем он со всех ног бросился назад, запер гримерку на крючок и принялся наряжать Грабша. Костюм лежал наготове, и красная шуба даже подошла по ширине, только была коротковата. Находчивый Макс на скорую руку пришил к подолу и на рукава широкие полосы ваты. Потом напудрил бороду и волосы Грабша белоснежной пудрой и, набрав розового грима в обе руки, нарумянил ему щеки, красным накрасил нос и нахлобучил на разбойника красный колпак.
— Глянь-ка, — сказал он, развернув Грабша к зеркалу.
— Кто это там? — недоверчиво спросил Грабш.
— Это ты, кто же еще? — со смехом ответил Макс.
Но только Грабш ему не поверил.
В актовом зале зашумели. В День святого Николая в Чихенау было принято приглашать всех родителей с детьми младше семи лет в большой зал ратуши; где их поздравлял бургомистр и члены городского совета. Программа праздника много лет была одна и та же: сначала школьный хор пел «Белые снежинки кружатся с утра…», потом директор школы говорил речь, потом мужской хор «Гармония» пел «Завтра будет Рождество, завтра будет праздник», потом кто-нибудь из детей наизусть рассказывал «Ночь. Мороз. Сверкают звезды с высоты небес…», потом госпожа Штольценбрук играла на арфе, а жена бургомистра исполняла «Тишь и покой ночью святой», потом речь говорил бургомистр, а потом звонил колокольчик, и выходил святой Николай. Немного поговорив с детьми, он проходил по залу и раздавал печенье и апельсины из громадного мешка, а потом — под громкое чавканье зала — церковный хор пел «Бубенцы, бубенцы радостно гремят! Звон идет во все концы, саночки летят!». Затем детей поздравлял священник, под его речь большинство детей засыпали. Родители тоже. Но под конец всех будил полицейский духовой оркестр громовым исполнением марша «В лесу родилась елочка». Потом все шли по домам.
Так проходил День святого Николая в Чихенау. Пятьдесят лет подряд. Таким его ожидали и в этом году. Макс старался впопыхах втолковать это Грабшу. И с ужасом видел, что Грабш вообще не представляет себе, кто такой святой Николай и зачем он нужен. Когда Ромуальд был маленький, Николай никогда не приходил к нему в пещеру.
К тому же Грабш не умел читать и не видел ни одной книжки про Рождество. Изредка, выходя на разбой перед Рождеством, он обращал внимание на витрины в городе, сплошь украшенные изображениями Николая. Разбойник думал, что это гномский предводитель. Про гномов ему рассказывал дедушка, который его растил и воспитывал, с тех пор как отец сгинул в тюрьме, а мама сбежала с бродячим цирком.
— Итак, ты у нас — старик, который пришел из леса, — повторно объяснял Макс, обливаясь потом.
— Старик? — фыркнул Грабш. — Да мне лет тридцать пять — тридцать восемь, не больше!
— Знаю, — сказал Макс, теряя терпение. — А ты притворись, как будто ты старик. Вспомни своего дедушку! Сначала надо рассказать детям, что ты пришел из леса и у тебя есть толстая книга, в которой записаны все их плохие и хорошие поступки. Потом чуть-чуть погрозишь им розгами и скажешь, чтобы в следующем году вели себя еще лучше. А потом пройдешь по залу и раздашь детям сладости из мешка.
Грабш вообще ничего не понял. Но в зале уже запел школьный хор.
— А где мешок? — с интересом спросил Грабш.
Макс приоткрыл дверь и показал на огромный, битком набитый мешок около сцены.
— Чем он набит? — выпалил Грабш, да так громко, что услыхали даже зрители в зале, которые слушали речь директора школы.
— Тсс! — шепнул Макс и закрыл дверь гримерки перед носом у Грабша.
— Чем набит? Всем подряд, чего не жалко нашим супермаркетам, булочным и кондитерским. Кексы и печенье, которые за год не удалось продать. И апельсины второй сорт.
— Есть хочется, — буркнул Грабш и взялся за ручку двери.
— Ромуальд, тебе скоро на сцену, некогда жевать, — нервно уговаривал Макс. — После выступления съешь сколько захочешь.
— Когда уже ничего не останется? — возмутился Грабш.
— Останется обязательно, — ответил Макс. — Тут внизу еще остатки с прошлого года и с позапрошлого. В общем, соберись и ничего не ешь до конца праздника!
— Если я столько выдержу, — вздохнул Грабш.
В зале тем временем выступал мужской хор «Гармония». Разбойник зевнул.
— В хоре поет Антон, — заметил Макс. — Слышишь, публика уже плачет? Да, и не пугай детей чересчур. Это им может быть вредно. И не забывай повторять, чтобы они брали пример со взрослых. Родители ждут, что ты это скажешь.
Грабш недовольно хмыкнул.
Под пение жены бургомистра и арфовый аккомпанемент госпожи Штольценбрук в гримерку привели двух девочек в длинных ночных рубашках с картонными крыльями. Стало очень тесно. Дверь еле закрылась.
— Это ангелы, — объяснил Макс, — ты с ними пойдешь на сцену. Смотри, не задави.
В зале бургомистр приступил к речи.
— Хочется писать, — сказал Грабш.
— Некогда! — заявил Макс. — Потерпи немного, успеешь.
— Я не могу терпеть, когда хочу писать, — рявкнул Грабш, задирая красную шубу.
— Но все туалеты — в подвале! — ужаснулся Макс. — Пока ты спустишься и поднимешься, опоздаешь на выступление!
Грабш ничего не ответил, рванул оконную раму и пописал прямо на улицу.
— Да, Эрна, климат меняется на глазах, — послышался с улицы мужской голос. — Такой теплый дождь в декабре!

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»

ПОХОЖДЕНИЯ КАЗАКА СТАНИЦЫ НИКУДЫШЕНСКОЙ УРЯДНИКА БУРАТИНСКАВА. - III серия

глава пятая
песня все приближалась. И вскоре Буратинскав увидал лодочку, сделанную в виде цветка кувшинки. В лодочке сидела черепаха в стариной папахе времен Платова и распевала арии. Супротив нее сидела корова и играла на арфе.
Тута некатарые читатели могут возмутиться, ета што за чушь. Да рази карова могет играть на арфе? А я гутарю, успакойтесь, ета ана тяперь стала карова, а ране, када слядила за сабой, была очинь даже ничиво.
- Здоров днявал, казачок, - черепаха поздоровкалась с Буратинскавым, - ета, ты пожрать ничиво не припер?
-Не, - замычал Буратинскав.
-Ну, вот, - абиделась черепаха, - к Ленину яво братва приходить, чиво толькя не прут. Ня мог мяня Государь Ампиратор на более доходное место куды приткнуть. А казарла ета ишо и сама норовит чиво упереть из имущества.
Тут Буратинскав вспомнив што в кармане яво ляжал «Сникерс», купленный для Кисюли, сделал движенья рукой.
-Но, но, казачок, - Тортила кивнула на карову, - ты без резких движеньяв. Вильгельмина етава не любит, стреляет без предупрежденья, с обеих рук. Ты часом ня казакиец-ассассин? (- казакийцы – поборники идеи независимой Великой Казакии. Типа мы – исторический перекресток народов. Па правди я незнаю чиво тута добрава: на перекрестки все только сорют и ошиваются бестолку… Но царскава наказнова атамана казакийцы недолжны были любить. - germiones_muzh.) Все норовят мяня подорвать. А я вить хароший и добрый. Ета все Пеликанов. Ен знаешь хто, - таинственно прошептал атаман, - Воланд. Ведаешь, как стал он маим замом? До етого вить ассенизатором трудилси. У няво имя-отчество – Нарцисс Нарциссович. Я как услыхал, сразу ряшил, быть яму маим замом. Любишь ли казачок ты так нарциссы, как люблю их я?
А ты вишь казакийцы до мяня прикалупались. Падашлют ассассина-самоубийцу, тот прокукарекат: «За казачью дяржаву от Дняпра до Уссури» - и падрывается. А мяне чиво, я голову и лапы в панцырь убяру и все gut. Толькя вот Вильгельмин мянять часто приходиться. Ты рази не слыхивал?
Буратинскав атрицательна поматал галавой. И черепаха продолжила:
- Есть в Уральских гарах, горный старец, ета яво так кличут, по фамилии Патехин. Заведеть знакомства с маладежью, пригласит к сябе. Самогоном напоит и в сад асобый. А там – казачьи фальклорныя ансамбли беспристанна песни играють. «Квадрат» знатнаго казака Опоссумова из Масквы и «Дрезина» из Санхт-Питерсбурха. Сядовласыя деды васпаминанья рассказывають, о том как Суворов им Измаил али Браилов на три дни отдавал (- на разграбленья, понятно. - germiones_muzh.). Казачки прекрасныя там снують и самогон по чарам разливають. И кони кругом ходють, - тут Тортила заметил как побляднел Буратинскав. - И думаеть куга зяленая (- молокосос. - germiones_muzh.), што папал ен в Нябесные станицы, рай чигаманский. (- чига, чигоманы – верхнедонские казаки. – germiones_muzh.) А туды штобы папасть нужна за казачества али за веру костьми палечь в баю. Эвдак старец их накрутить и падсылаеть до мяня, - тут атаман изделал еффехтную павузу… - Вот ты и приняси мине голову ентава Потехина!
Буратинскав ажник трошки ахренел.
- А Вильгельмина пригатовит мне яе с тмином и гваздикой, и я ее сьем, а тябе, - фон Ватер-Лаузен ишо более панизил голас, - будет за такой подвиг конь, - голас вабще упал до предела слышимасти, - и мядаль «За возражденья казачества»...

АНДРЕЙ ФИРЮЛИН (казак станицы Ярыженской Хоперского округа, рабочий цементного завода)