Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

ДОДО (Монмартр, газета, тёплая решетка). - XXII серия

меня больше совершенно не беспокоило, следят за мной или нет. Мой призрак, как бы его ни звали – Поль, Хуго, Альфиери или, почему бы нет, Фредди, – уже доказал, что ему достаточно протянуть руку, чтобы до меня добраться. Чему нельзя помешать, то приходится принимать.
Я пешком обошла по периметру площадь Звезды. Несмотря на недосып, я уже лучше переносила холод, или на улице потеплело. На углу авеню Виктора Гюго мне пришлось остановиться из-за истерического приступа хохота. Какой же простофилей я оказалась. Все было продумано и срежиссировано, кроме, быть может, моей встречи с Полем. В таком случае дело обстояло еще хуже. Только столкнувшись с моим бесконечным, неисчерпаемым кретинизмом, оба мужчины решились придумать план, который иначе никогда бы не сработал. Я действовала, как телеуправляемая машинка, подчиняясь малейшему движению пальца своего хозяина. Подумать только, и я сама без оглядки отдалась на милость Хуго! Вот говнюк! Говнюки!
Ксавье, наверно, высматривал меня из окна, потому что дверь распахнулась, едва я подошла к особняку.
Он заявил, что дом пуст, горничная уже ушла. Хуго, напротив, мог вернуться в любую минуту. Поэтому он торопливо повел меня наверх, не прекращая говорить. Все нормально прошло? Меня долго не было, он весь извелся.
И действительно, чем выше мы поднимались, тем мрачнее казался дом. Ксавье первым зашел в свою комнату. Она не отличалась от остальных. Не знаю, в какую именно эпоху люди жили в окружении столь дикой мебели, но это действовало как лекарство от ностальгии. К счастью, хоть стены были белые, давая отдых глазу.
Итак, что я узнала?
Ответить я не успела, потому что едва не уткнулась носом в пугало и шарахнулась назад. Да, расцветки я выбрала крутые: ведь это ж была я сама – попугай, отразившийся в огромном наклонном зеркале в деревянной лакированной раме.
Ничего не видя и не слыша, Ксавье болтал как заводной. Я не должна бояться. Хуго никогда больше не осмелится зайти в эту комнату, после всего, что произошло ночью. Когда он решил наконец оказать сопротивление, Хуго был совершенно раздавлен, поэтому мне не о чем беспокоиться. Он поспит в кресле, а я могу занять постель. Здесь надежное укрытие. Ну? Что же я выяснила?
Мы были очень колоритной парой: вещатель с моторчиком и пестрая развалина.
Я вкратце изложила ему все, чтобы добраться до главного. Поль, возможно, не умер, а значит, именно его я могла слышать.
– А он решил отомстить, заставив тебя умирать на медленном огне.
– Подумай сам, Ксавье. А то мы до полного бреда договоримся. Ведь если Поль не умер, то ему совершенно не за что мстить.
– А может, он психопат, – предположил он, слегка запнувшись на этом слове.
– Ты милый, Ксавье, но Поль просто сволочь. И точка. Он не думает ни о чем, кроме собственной выгоды. Если предположить, что он жив, то им с Хуго лучше всего сидеть и не рыпаться. А если предположить, что они запаниковали, обнаружив меня живой и в Париже, зачем им совершать все эти убийства, зачем угрожать мне? Гнать волну совсем не в их интересах. Я так и посиживала бы на своей скамейке, никого не трогая. Я видела два трупа из трех, Ксавье. Это не вопрос бизнеса. От них несло безумием и ненавистью.
– А если тобой опять воспользовались как инструментом, прости, пожалуйста. Как рычагом, которым Поль мог подцепить Хуго. В конце концов, может, Хуго его предал. Но ты совсем устала.
Я все время зевала, даже не отдавая себе отчета. Он извинился, сказал, что у нас еще будет куча времени все обсудить. Он пойдет обедать с Хуго, так что никто меня не потревожит. Я могу этим воспользоваться, чтобы осмотреть кабинет Хуго. Тот – маниакальный архивариус. Он ничего не выбрасывает, ни одной бумажки, ни одного письма. Может, я найду что-нибудь интересное и это наведет меня на след.
Да, и последнее. Потом он оставит меня в покое. Луи Берковье еще в Париже. Рано или поздно он явится сюда, и я своими ушами смогу услышать хрустальный звон истины. Ксавье подыщет мне незаметное укрытие.
Да, и самое последнее. Он позвонит мне, чтобы предупредить, когда они будут возвращаться. Один-единственный звонок. Хуго никоим образом не должен застать меня в своем доме.
И, уже собравшись в третий раз выйти за порог, он вдруг вернулся, прижался правой щекой к моей правой щеке, приложил ладонь к моей левой щеке и застыл так на несколько мгновений, прежде чем нежно прошептать:
– Доротея… Доротея, ты и вправду изменила всю мою жизнь.
Это мило, по-детски и немного преувеличено, сказала я себе, счастливо погружаясь в обретенное спокойствие. Я сняла новые туфли, которые мне терли, оглядела до удивления безликую комнату. Ни фотографий, ни беспорядка.
По правде, он был человеком без тени, как и я.
Кровать, на которой я сидела, была огромной, с балдахином резного дерева. Письменный стол тоже огромен, по с единственным ящиком. Бумаги аккуратно сложены, на стене над столом – сделанные на заказ стеллажи с книгами, которые обрамляли большое окно, выходящее в сад за домом. Наклонное зеркало стояло в правом углу прямо напротив двери, а у стены справа – маленький комод. У левой стены возвышался массивный шкаф, рядом – дверь в ванную, вернее, в простую современную комнату с серым кафелем, ванной, двойной раковиной из толстого фаянса и необъятным настенным зеркалом, а также корзиной для грязного белья и таким количеством баночек, которое, как я полагала, используют только женщины: дневные кремы, ночные кремы, туалетная вода, гель для пилинга, гель от угрей, тальк.
Зная, какую цену заплатил Ксавье за эту роскошную обстановку, я почувствовала, как у меня сжимается сердце. Но ненадолго. Усталость взяла верх, я вернулась к постели, легла, выключила свет и заснула, несмотря на удобство матраса.
Что-то меня, наверно, разбудило, хотя я отправилась в дальнее плавание, чего не случалось уже очень давно – видимо, сработала потребность в перемене обстановки, или же то был эффект пересечения границы.
Вот уже двадцать лет, как я не спала одна в комнате, на большой чистой и мягкой кровати, и проснуться в столь нереальном комфорте было скорее неприятно, чем уютно. Я представления не имела, где нахожусь. Позвала Салли, прежде чем вспомнила, что ответить мне мог только Ксавье. Позвала его, и это вернуло меня к реальности, но его еще не было. Я не осмелилась включить свет, и болело у меня решительно все. Все ушибы, ревматизмы и болячки, тайком отравлявшие мне жизнь, громогласно напоминали, что я всего лишь незаконный гость в чужой земле. А больше всего меня мучила жажда – но какая, черт меня задери. Ксавье мог бы догадаться и оставить мне хоть самую паршивую бутылочку, а как теперь я встану и доползу до кухни без единого просветляющего глотка?
Только желание блевать подвигло меня покинуть кровать – я все-таки постаралась не поддаться ему в столь антикварном окружении. Однако я сумела выдавить из себя лишь несколько омерзительных икающих спазмов, которые перевернули мне все внутренности. Я передвигалась, как старуха, согнувшись в три погибели и кряхтя от боли. Потасканная ищейка – вот я кто. Ладно, главное – выпить хоть пару глотков. Непроглядная ночь. Непонятно, который час. У этого мальчика даже будильника нет.
Ай-я-яй, и еще я заснула в своем новом костюме. Хорошенький, должно быть, вид: давленая клубника и выжатый лимон, под стать моей печени и мозгам.
Настроение у меня было паршивей некуда, а события последних двух дней беспорядочно скакали в голове, что отнюдь не смиряло мой немирный нрав. Бегом марш. Солдат, живо на полевую кухню. Я на ощупь обнаружила дверь, приложившись об один из столбиков кровати, нашарила ручку, дернула. Так, коридор слева, лестница справа. Спасибо за перила. Мне не нравилось, что я себя не слышу. Этот дом проявлял свою враждебность даже тем, что заглушал мои шаги. Вот уже двадцать лет я жила в шуме. В лечебнице тишина бывает только внутренней, если тебя заглушили нейролептиками, вокруг же орут, бредят, бродят, стучат. А улица звучит двадцать четыре часа напролет, отражая звуки города, который не спит никогда. Короче, тишина этого дома походила на иностранный язык, непонятный и потому дурманящий голову.
Спустившись на второй этаж, я остановилась. Вношу исправление: в доме звуки были. Если хорошенько прислушаться, резное дерево, паркет, старинная мебель – все повсюду поскрипывало, и особенно сильно поскрипывало за дверью кабинета Хуго. Он что, вернулся? Из-под двери не пробивалось ни одного лучика света, и в любом случае я не слышала никаких признаков жизни – скорее, ощущалось ее отсутствие, словно дом, не замечая меня, пользовался свободой, чтобы потянуться всласть, будто старая собака с затекшими лапами.
А не осмотреть ли кабинет, пока суд да дело? Соблазнительная мысль. Вдруг я обнаружу там часы и – кто знает – бар? В таком случае я избавлю себя от опасного спуска и смогу сразу приступить к расследованию. Алиби получилось первоклассным, или я ничего не смыслю.
Но в тот момент, когда я переступила порог, – обвал, паника, ужас. Что хотите со мной делайте, ума не приложу почему. Страх перед тем, что я могла найти? Неловкость из-за того, что я влезаю в личную жизнь этого подлеца Хуго? Я буквально оцепенела, и только предчувствие полны запаха помогло мне справиться с параличом.
И запах нахлынул на меня. С того момента, как я избавилась от собственных ароматов, ко мне, наверно, вернулось детское обоняние: то, что я почувствовала, было запахом мужчины, смесью туалетной воды, легкого пота и мяты. И запах был совсем свежим, не тем застоявшимся, что может остаться в комнате.
Или он еще был там, или только-только вышел. Возможно, его вторжение в дом меня и разбудило.
Я шепотом спросила, кто здесь. Никакого ответа.
Голова у меня раскалывалась так, что впору было рухнуть на пол, и я, уж конечно, не осмеливалась зажечь свет, чтобы не вспугнуть чужака. Чужака! А я кто?
Я пыталась унять боль в пульсирующем черепе и одновременно припомнить географию местности. Двинулась по диагонали к кожаному кофру, который мог содержать в себе… я мысленно перебрала все варианты, чтобы заставить себя идти вперед: ром, виски, портвейн, джин… протянув руки, чтобы не наткнуться на препятствие, я ощупывала воздух и вдруг ощутила шершавую шерсть, плечи, теплоту, человека. Я чуть не врезалась головой в другого посетителя.
Я инстинктивно отшатнулась, две руки вцепились в меня мертвой хваткой, я пропищала стандартное:
– Кто вы?
Наконец голос, не менее испуганный, чем мой, спросил:
– Это вы, Доротея?
На меня вдруг снизошло полное спокойствие. Голос был знакомый. Плюс швейцарский акцент. Это не был голос Поля.
По-прежнему в полной темноте он держал меня, словно собирался сжать в объятиях, а я отчаянно обшаривала память – и наконец сказала, спасибо швейцарскому акценту:
– Луи Берковье.
Голос мгновенно занервничал:
– Откуда вы знаете?
– Что за нелепость, зажгите свет, и все станет видно.
Он крепче ухватил меня за руку и потянул за собой так, что я споткнулась. Услышала, как задвигаются шторы, потом меня повели в обратную сторону, к угловому диванчику, как выяснилось позже, когда он зажег маленькую лампу на пресловутом кожаном кофре.
У меня перед глазами был его затылок с редкими седыми волосами.
– Бога ради – если вы знаете, где в этой конуре выпивка, не томите, и я расскажу вам все, что пожелаете…
Он обернулся ко мне, и, несмотря на мешки под глазами, красные прожилки и расплывшиеся черты, я сразу узнала его. Это был мой адвокат. Мэтр Линьер.

СИЛЬВИ ГРАНОТЬЕ

ДОДО (Монмартр, газета, тёплая решетка). - XIII серия

номер 15 по авеню Виктора Гюго оказался просто дверью. Это было не общественное здание, а частный дом. Хуго проделал неплохой путь.
Я присела на соседнюю лавочку и стала ждать.
Что ты сделала с телом?
Это был первый вопрос, который мне задали в полиции, едва я призналась.
Стоило мне услышать этот вопрос, и я поняла, какого дала маху. Тогда я попыталась сыграть под дурочку, надеясь, что еще не слишком поздно.
– Каким телом? – удивилась я, только что во всем признавшись.
Один из легавых встал. У него вдруг сделался очень усталый вид, и тот легавый, который был любезным, удержал его за рукав и сказал мне:
– Не важно, начнем все сначала.
Моя любовь к Хуго поддерживала меня надежней, чем ноги.
Они начали все с нуля. У меня была бурная ссора с Полем Кантером, мои нервы не выдержали, и я схватила пистолет, который хранился в ночном столике.
Тут я прервала их, терпеливо спросив:
– Какой пистолет?
Ответом мне был взрыв ругательств. Я разрыдалась, что было несложно, потому что я очень устала, и, икая и всхлипывая, чтобы как можно дольше потянуть время, постаралась разъяснить это ужасное недоразумение. Я действительно всей душой хотела бы иметь оружие, потому что тогда конечно же я выстрелила бы в этого ужасного человека, который обращался со мной как с половой тряпкой. Но поскольку оружия у меня никогда не было, да и характер скорее мирный, то я обратилась в бегство, укрывшись у родственницы, где, как я была уверена, Поль Кантер никогда бы меня не нашел. Я вернулась в Париж, надеясь, что на этот раз он все понял и исчезнет из моей жизни, но я так сильно хотела убить его, что когда меня задержали представители закона, у меня на какой-то момент начались галлюцинации и я уверилась, что действительно убила его, но должна сказать, что это скорее из области фантазмов, и любой психолог легко объяснит, что со мной произошло.
– А где в таком случае Поль Кантер? – процедил сквозь зубы тот, кому я особенно действовала на нервы.
Я напустила на себя возмущенный вид гражданки, которая относит себя к куда более высокому слою общества, нежели жалкий низкооплачиваемый служащий, к тому же пытающийся злоупотребить своей властью, и возразила, что не собираюсь выполнять за полицию ее работу. Потом я опустила голову с видом глубокого раздумья и добавила после долгой паузы, призванной вселить надежду в сердца под полицейскими мундирами:
– Возможно, он в Германии. Он туда собирался.
– Но вы говорили, что он не желал оставить вас в покое.
Я мягко вздохнула и повторила, четко выговаривая каждое слово, словно обращалась к невнимательным детям:
– Он готов был оставить меня в покое при условии, что я дам ему денег, все больше и больше денег. Но я и так много ему заплатила. Ему было на что устроить передышку.
– Никогда не слышал о женщине, которая платит, чтобы избавиться от парня, – проворчал обладатель дурного характера.
– Потому что вы никогда не были женщиной, которую бьют, – с достоинством возразила я.
– А вы знаете, – вступил слащавый, – это же смягчающее обстоятельство. Значит, он бил вас?
– Совершенно согласна, можете себе представить. Если бы я его убила, то никаких угрызений не испытывала бы. Но я его не убивала.
– Ну а с чего вы тогда сами во всем признались?
– Сама, лейтенант? Вы шутите. Вы вырвали из меня это признание.
На этот раз понадобилось вмешательство троих коллег, чтобы помешать самому нервному объяснить мне истинный смысл глагола «вырвать».
Я добавила с непоколебимой уверенностью:
– И я сообщу об этом моему адвокату, как только его увижу.
Остальные легавые обменялись серией загадочных взглядов и вышли из комнаты в свинцовом молчании. Я испытала мгновение истинного счастья. Признанием я облегчила свою совесть. А теперь еще и уверилась, что Хуго сдержал слово и не предал меня. Я чувствовала себя воистину неуязвимой.
Это ощущение только усилилось, когда я узнала, что он нашел мне именитого адвоката. Небольшая проблема заключалась в том, что Хуго должен был официально оставаться в стороне от этого дела. Любой непосредственный контакт между нами был невозможен. Второй проблемой, которая на тот момент занимала меня меньше всего, было то, что адвокат стоил так же дорого, как его репутация. К счастью, я заранее выдала доверенность Хуго. Теперь я могла ни о чем не заботиться.
Эта история об убийстве без трупа, мое решительное и долгое молчание, мое сопротивление на всех допросах, последовавших за моим признанием, – все это стало лакомым кусочком для прессы.
Мой адвокат подробно остановился на моих признаниях, долго рассказывал о наших отношениях с Полем, основанных на моем рабском подчинении, о наших частых ссорах, о пресловутом чеке, который был предъявлен к оплате, но вовсе не Полем, – загадка, еще больше запутавшая дело, – и после весьма уклончивых показаний экспертов меня признали невменяемой и отправили в психиатрическую лечебницу.
Во время нашей последней встречи мой защитник объяснил, что я легко отделалась и что он в лепешку расшибся, лишь бы не впутывать Хуго, который был готов на любые безумства ради меня.
– Любовь, что поделаешь… – вздохнул он. С повлажневшими глазами он заявил в заключение, что Хуго считает себя злым духом моей жизни и предпочитает сжечь между нами все мосты, что в лечебнице мне предстоит долгий путь к самой себе и я выйду более сильной и подготовленной к счастью. Хуго в последний раз жертвует собой, но поскольку он сам давно уже отказался от счастья, то не считает себя достойным даже моей благодарности.
Так я попала в лечебницу Святой Анны, в достаточно депрессивном состоянии, чтобы оправдать мою госпитализацию. Именно там произошел мой разрыв с самой собой. Я внушала себе отвращение – вся, всем своим существом. Бесповоротно угробленная менее чем за тридцать лет жизнь делала нелепой саму мысль о ее продолжении. Меня глушили разными лекарствами, а я требовала все более разрушительных доз. Раз в неделю со мной встречался психолог и просил рассказать мои сны, о которых у меня не оставалось ни малейшего воспоминания, поскольку я пребывала в постоянном отупении.
В редкие моменты просветления я пыталась придумать, как покончить с собой. Ив один прекрасный день придумала.
Прежде всего нужно было изобрести способ, как не принимать лекарств, которыми меня пичкали, потому что для выполнения моего плана требовался минимум энергии. Я стала во всем и повсюду демонстрировать такие покорность и приветливость, что полностью растворилась в массе послушных психов, а давалось мне это тем более легко, что уверенность в скором уходе усыпляла любые бунтарские порывы. Вскоре я уже могла передвигаться без присмотра и сумела сплести надежную веревку из разодранных простыней.
И однажды в обеденный час я залезла на стул, сделала скользящую петлю, закрепив ее на балке, с которой облупился гипс, продела в эту петлю голову, отбросила стул и в следующее мгновение почувствовала, что снизу меня поддерживает какая-то влажная и мягкая груда. Я попыталась отлепиться от нее, дернулась вправо, влево, лягнула ногой. Груда сопротивлялась до того момента, когда прибежали медсестры и отвязали меня.
Груда принялась молча размахивать руками и наконец воскликнула:
– Хе-хе-хе-хе.
Это была Салли.
Да, именно так я познакомилась с Салли, и она спасла меня от намного большего, чем петля.
Я думала, что никакой надежды во мне не осталось, но поверьте, когда я внезапно столкнулась с тем, что представляло собой бытие Салли, мой взгляд на мир изменился. Если столь несуразная личность твердо надеялась выбраться отсюда и выжить, я не имела права опускать руки. Она стала смыслом моего существования, и благодаря ей я в муках разродилась некоторой жизненной позицией, которую сочла философской – той формой отрицания, которая, после нескольких неверных попыток, привела нас на улицу.
Альтернатива тут простая. Вы можете быть или внутри, или снаружи. Я выбрала быть снаружи.

Я увидела тонкий силуэт, приближающийся к номеру 15 по авеню Виктора Гюго. Это было кстати – меня уже тошнило от моей жизни. Я подошла к молодому человеку, который как раз вставил ключ в дверную скважину, и спросила:
– Извините, это дом месье Мейерганца?
Он глянул на меня и отпрыгнул в сторону.
Я впервые задумалась над тем, что надо сменить стиль – хотя бы пока не улажу это дело.
– Мое имя вам ничего не скажет, – добавила я любезно, – меня зовут Доротея Мистраль, и у меня назначена встреча…
– Напротив, – ответил он, серьезно на меня глядя. – Я отлично знаю, кто вы. Заходите. Мне как раз нужно кое-что вам сказать.
От первого взгляда на Ксавье Мейерганца у меня отнялись и ноги и язык. Придется пояснить.

СИЛЬВИ ГРАНОТЬЕ

инро - аптечка: "журавль под корявой сосной" (древо, лак, злато-серебро, слоновая кость. Период Эдо)

непомню, говорил ли вам? Собственно ювелирные украшения Японии для нас - как безвкусная прозрачноцветастая бижутерия, самдешёвого вида. А вот чистабытовые предметы выполненные большими мастерами иногда из самых простых материалов - это шик и блеск! Японцы издревле ценили вещь не за драгоценные камни и золото, а за стиль: формы, тона и полутона, текстуру наощуп. За чайную чашку из глазированной глины в один цвет - с ее неповторимыми объемами, геометрией, авторскими неправильностями платили, как мы - за алмаз или рубин... Такая культура.
Вот инро - портативная малая аптечка на шнуре - периода Эдо (1615 - 1868). Уплощенный цилиндрик с четырьмя раздвигающимися отделениями. Но на нём! По угольночерному лаку золотая дуплистая сосна дваждынакренилась к птице - а та к сосне. Статичный изгиб дерева - и динамичный журавлиной шеи. Чешуйчатая кора древа, как змеиная кожа; колючие хохолки хвои наветвях. Журавлик златосеребряный, но вотличие от своей vis-a-vis тёмный, неяркий. Композиция изысканная - обалдеть. Шнур, на котором привешивали кпоясу инро, бледнозолотистых тонов. Шёлк, видимо. И нэцкэ (брелок) к нему, ввиде круглой пуговицы из слоньей кости. Резное: бутоны глицинии меж широких листьев...

Хунайн ибн Исхак (809 - 873), изучавший радугу

ученый, переводчик и врач Абу Зейд Хунайн ибн Исхак аль-Ибади происходил из арабского племени ибад. Его племя было несторианским - и Хунайн христианин. Он работал (современное слово) придворным врачом халифа ал-Мутаваккиля в Багдаде.
Хунайн ибн Исхак был крупнейшим переводчиком с древгреческого в IX веке. Благодаря ему в университетах Азии и Европы прочли «Начала» Евклида, «Альмагест» Птолемея, «Сферику» Менелая; Платона, Аристотеля, Гиппократа, Галена... Собственные научные труды Хунайна посвящены физике, он интересовался проблемами оптики, метеорологии, океанологии. Вот названия его оригинальных трактатов: «Книга природных вопросов», «Книга десяти трактатов о глазе», «Книга о цвете», «Книга о радуге», «Книга о причине, по которой вода в море стала солёной», «Метеорологика», «Книга о приливах и отливах», «Книга о действиях Солнца и Луны».
Хунайн ибн Исхак был оклеветан перед халифом - очевидно, причиной послужило то, что он был немусульманин - заключен в темницу и умер в заточении. Возможно, от яда.
Он прожил 64 года.

ТАНЯ СТЕПАНОВА

***

на стылом пляже
загарпунить
мерзнущего джинна
где редок птичий смех
и глубиной кармина
сливаясь с тонким
контуром кувшина
влажно светит глина
чтобы на узенькой
мальчишеской ладони
едва дыша над линией погони
увидеть новый день
о чем давно просил
и просьбу не узнав
в свершённом виде
лечь рядом с джинном
на песок без сил

АЛЬДА МЕРИНИ (итальянка. лечилась в психиатрических клиниках, а умерла от рака)

* * *
Нежно любила сладких любовников
А они об этом не знали.
Для них сплетала паучью сеть
Но сама становилась добычей.
Бывала порой блудницей
Святой кровожадною лицемерной.
Многие изощрялись навешивая ярлыки
Я ж была лишь простой истеричкой.

АЛЬДА МЕРИНИ (итальянка. лечилась в психиатрических клиниках, а умерла от рака)

ГРУСТНАЯ ПЕСНЯ

Как только занимается заря
из сердца моего родятся три голубки,
а мысль моя, окрашенная красным,
вращается в бесплодном полумраке.
Голубки те гармонию прядут
и не боятся, что могу спугнуть их…
Ведь белые родятся на заре,
когда спросонья руки затекли
и жесты не таят в себе угрозы…

АЛЬДА МЕРИНИ (итальянка. лечилась в психиатрических клиниках, а умерла от рака)

ФАРТУК

А у мамы был старенький фартучек,
он служил ей и в будни, и в праздники,
он при жизни ей был утешением,
а порою, бывало, и сами мы
находили в нем успокоение.
После смерти попал он к старьевщикам,
но какой-то бездомный нашел его,
догадался, что фартук был маминым,
и он стал ему мягкой подушкою
на его панихиде прижизненной.