Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

В ПОИСКАХ (золота!) И АНАКОНДЫ. - XVIII серия

ПОИСКИ ПРОДОЛЖАЮТСЯ
настал последний день нашего пребывания у кофанов.
Мы увозили с собой уникальные кадры и звукозаписи, зоологические и этнографические коллекции. Все наши товары, предназначенные для обмена, в том числе сотня финских ножей, кончились. Зато мы получили замечательные образцы индейского оружия и украшений, предметов культа и домашнего обихода. Тщательно упаковав все в ящики и резиновые мешки, мы привязали наши коллекции к бальзовым бревнам. Это была необходимая мера предосторожности: теперь, даже если тяжело груженная лодка перевернется на порогах, драгоценный груз не пойдет ко дну.
Все племя вышло проводить наш отряд, а несколько кофанов спустились с нами довольно далеко вниз по реке Сан-Мигель, помогая одолеть самые трудные пороги.
Грустно было расставаться с этими людьми, которые приняли нас так недоверчиво, а потом оказались такими дружелюбными. Наше пребывание в их деревне оставило след не только в ящиках и мешках с коллекциями. Мы познакомились со здоровым и гармоничным народом, жизнь которого заслуживает названия счастливой. Жизненный уклад кофанов отличается от нашего. Они никуда не торопятся, ни за чем не гонятся, нет среди них никаких разногласий. Отношения между кофанами — самые дружеские; мы ни разу не слышали, чтобы они ругались, не видели, чтобы индейцы наказывали своих ребятишек.
«А что, если взять и поселиться здесь среди кофанов вместе с семьей?» — спрашивал я себя. Питание не составляет тут никакой проблемы. Зачем жить в вечной гонке, когда можно обойтись без этого?! Зачем искать клад, который тебе совершенно не нужен? Почему не взять пример с кофанов?.. Но нет, уж если завелась лихорадка в крови, на растительное существование переходить невозможно!
Вниз по реке Сан-Мигель мы мчались с головокружительной быстротой; несколько раз лодка была на волосок от гибели. Затем река стала шире, и течение замедлилось; мы снова установили подвесной мотор. Однако горючего оставалось мало, и приходилось расходовать его экономно. Около устья Сан-Мигеля нас ждала бочка бензина, нам хотелось добраться туда без особых физических усилий.
Все же, как мы ни изощрялись, километрах в десяти от Путумайо наш мотор смолк — в тот самый момент, когда впереди показалась экуадорская погранзастава. (Сан-Мигель — пограничная река между Экуадором и Колумбией.) Мы подгребли к берегу — узнать, не могут ли экуадорианцы выделить нам несколько литров бензина.
Нас встретил бородатый солдат. Я попросил проводить меня к начальнику заставы.
— Начальник занят, — услышал я в ответ.
Мне стало смешно. Живет почти в полной изоляции в джунглях, видит белых не больше двух-трех дней в году — и вдруг занят!
— Он скоро освободится? — спросил я.
— Гм… боюсь, нет… Он сейчас не в состоянии.
— Заболел?
— М-м-м… не то чтобы заболел. Хотя, можно сказать, что да.
— Малярия?
— Да нет, не малярия… А! Понимаете, здесь в лесу такая тоска, просто нельзя не выпить иной раз. Вот, комендант и хватил немного лишнего… Может быть, я могу вам помочь?
— Мы всем сердцем сочувствуем коменданту, — ответил я. — Пусть спит. Нам нужно только немного бензина.
Бензина у солдата не оказалось, но он продал нам три литра керосина, за что мы были очень благодарны.
Бородач и сам был навеселе. Он спросил нас, куда мы едем; узнав, что мы снимаем фильм, попросил снять и его. Неужели для него не найдется роли в нашей картине? Нет?!
— Послушайте! — сказал он, умоляюще глядя на нас. — Я всю жизнь мечтал о кино, мечтал попасть в Голливуд. Семь лет торчу в этих проклятых джунглях — семь потерянных лет!
— Вы женаты? — спросил я.
— Женат! Нет… у меня есть компаньера… Вот она! — он показал на стоявшую в сторонке индианку, которая скоро должна была стать матерью. — Но ее я, конечно, оставлю здесь. Ей в Голливуде нечего делать.
Он помолчал, потом заговорил снова:
— А до чего же хороша Ингрид Бергман! Я просто влюблен в нее! Но она этого не знает…
Когда мы двинулись дальше, солдат еще долго провожал нас печальным взглядом.
Мотор натужно кашлял от керосина, однако честно дотянул до устья. Здесь находилась застава покрупнее.
Мы высадились на берег и прошли к дому начальника. По дороге нам попалось здание с забитыми окнами, вокруг которого расхаживали вооруженные солдаты. Позднее начальник объяснил нам, что они охраняли пойманных на экуадорской территории перуанских солдат, заподозренных в шпионаже.
На экуадорско-перуанской границе постоянно происходят стычки. Как раз в этот момент отношения между Перу и Экуадором обострились, и начальник заставы считал, что можно ожидать чего угодно. На заставе царила тревожная атмосфера.
Еще на реке Путумайо я услыхал, будто у начальника есть кожа анаконды длиной свыше десяти метров. Я спросил его, правда ли это.
— Истинная правда, — подтвердил он. — Длина кожи двенадцать метров.
— Она у вас здесь? — поинтересовался я.
Я знал по опыту, что владельцы рекордных змеиных кож всегда отвечают на этот вопрос отрицательно. Либо они отдали кожу кому-нибудь, либо она сгнила, либо ее крысы съели…
— Конечно, здесь, — ответил начальник, к моему удивлению, и тут же послал за ней солдата.
«Вот это сенсация! — подумал я. — Вот когда полетит мировой рекорд! Будь я Теодором Рузвельтом, пришлось бы мне сейчас выложить пять тысяч долларов: именно это вознаграждение обещал американский президент за кожу анаконды длиной «всего» в десять метров». Много лет я безуспешно пытался найти такого гиганта. В Амазонас на каждом шагу можно услышать об анакондах длиной в десять, пятнадцать, даже в двадцать метров. А в Бразилии продают открытку с изображением анаконды, достигавшей якобы сорока метров в длину и весившей восемь тонн! (Или, может быть, восемьдесят метров и четыре тонны — я уже не помню точно. Распространяется этот снимок одним фотографом из Манаоса, а судить о подлинных размерах змеи невозможно, так как на снимке не с чем ее сравнить.) Разумеется, эта открытка способствовала усиленной циркуляции слухов о невероятных размерах анаконд. На самом же деле рекордные музейные экземпляры кож или скелетов анаконды не превышают восьми с половиной метров.
Солдат принес кожу; мы расстелили ее на полу. Я измерил ее шагами — шесть метров.
— Тут немного не хватает — в ней всего шесть метров, — заметил я.
— Вот как? — рассмеялся начальник заставы. — А я-то думал — двенадцать! А ведь на глаз и в самом деле кажется так, не правда ли?
Преувеличения относительно размеров змей не менее распространены, чем у любителей-рыболовов в отношении рыб. Вряд ли это можно назвать сознательной ложью, скорее тут имеет место самообман. Меня смущает, однако, что даже авторы весьма солидных книг — Фосетт, Уп де Графф и другие — обращаются вольно с истиной, когда речь заходит о гигантских змеях.
Недавно вышла книга об Амазонас под названием «The amazing Amazon» («Удивительная Амазонка»). Ее автор, Виллард Прайс, довольно известен. Английские и американские рецензенты отзываются о книге очень одобрительно, считая ее серьезным трудом.
Вот что пишет об анаконде Прайс:
«…Не приходится больше сомневаться, что анаконда — крупнейшая змея на свете. Ее ближайший конкурент, азиатский питон, не превышает тридцати футов. Между тем не раз поступали сведения об анакондах длиной до пятидесяти футов (пятнадцать метров). Естествоиспытатель Уотертон пишет об убитых экземплярах около шестидесяти футов длиной. Впрочем, такие экземпляры крайне редки.
Элгот Лэндж, очень добросовестный исследователь, видел немало анаконд, большинство — менее двадцати пяти футов. Однако и ему попалось однажды небывалое чудовище, свернувшееся в конус высотой около семи футов, из которого торчала голова и шея. Змею подстрелили, она развернулась и попыталась уйти в воду. Но голова была разбита пулей, и анаконде не удалось спастись. Она успела погрузиться в воду лишь на половину своей длины. Лэндж смерил ее; оказалось пятьдесят шесть футов (почти семнадцать метров!) в длину и два фута в толщину.
Своему спутнику-индейцу Лэндж сказал, что дома, в Соединенных Штатах, никто ему не поверит.
«И все-таки это правда, как вы видите, — ответил индеец. — Не то что ваши россказни, будто в Нью-Йорке есть дома с тридцатью пятью, даже сорока этажами один на другом!»
Понятно, что трудно ради доказательства доставить небоскреб в Бразилию. Зато Лэнджу удалось подтвердить свою историю — он привез кожу анаконды в Нью-Йорк. В высохшем виде она имела в длину пятьдесят четыре фута и восемь дюймов…»
Не правда ли, это сообщение производит весьма убедительное впечатление? Но где искать в Нью-Йорке эту редкость, какое научное учреждение приобрело ее? На этот вопрос найти ответ оказывается невозможным. Ни один из известных мне музеев не знает о трофее Лэнджа. Виллард Прайс рассказывает в той же книге, как он сам поймал тридцатидвухфутовую анаконду и запер ее в клетку. Рассказ Прайса звучит не очень правдоподобно, а заключение заставляет окончательно усомниться в добросовестности автора:
«Громадная змея оказалась нашей пленницей. А впрочем — пленницей ли? Анаконда яростно билась о прутья клетки, и мы боялись, что она вот-вот окажется на свободе…
Лучший способ успокоить змею — накормить ее. Среди трофеев Рода (один из спутников Прайса) был живой кабан весом в восемьдесят фунтов. Он пришелся по вкусу анаконде. Она проглотила его и спустя полчаса уже мирно спала…»
Тому, кто хоть немного знает змей и их повадки, история Прайса покажется просто наивной. Немало трудов нужно приложить, чтобы заставить змею есть в неволе. В этом я имел возможность убедиться сам на многочисленных примерах. Так, мы поймали анаконду длиной в четыре с половиной метра (я расскажу, как это происходило, в следующей главе) и доставили ее в гётеборгский «Аквариум». Она отказывалась от пищи пять месяцев. А в берлинском зоопарке находилась гигантская змея — кажется, питон, — которая ничего не ела целый год! Совершенно невероятно, чтобы пойманная Прайсом анаконда тут же проглотила целого кабана.
Как бы то ни было, перед нами по-прежнему стояла задача найти анаконду. Мы заранее окрестили наш фильм «Анаконда» и были теперь просто обязаны поймать змею. Этот эпизод должен был явиться кульминационным пунктом всей картины.
Мы снова двинулись к Рио-Каукае.

РОЛЬФ БЛОМБЕРГ (1912 - 1996)

ДОДО (Монмартр, газета, тёплая решетка). - XIII серия

номер 15 по авеню Виктора Гюго оказался просто дверью. Это было не общественное здание, а частный дом. Хуго проделал неплохой путь.
Я присела на соседнюю лавочку и стала ждать.
Что ты сделала с телом?
Это был первый вопрос, который мне задали в полиции, едва я призналась.
Стоило мне услышать этот вопрос, и я поняла, какого дала маху. Тогда я попыталась сыграть под дурочку, надеясь, что еще не слишком поздно.
– Каким телом? – удивилась я, только что во всем признавшись.
Один из легавых встал. У него вдруг сделался очень усталый вид, и тот легавый, который был любезным, удержал его за рукав и сказал мне:
– Не важно, начнем все сначала.
Моя любовь к Хуго поддерживала меня надежней, чем ноги.
Они начали все с нуля. У меня была бурная ссора с Полем Кантером, мои нервы не выдержали, и я схватила пистолет, который хранился в ночном столике.
Тут я прервала их, терпеливо спросив:
– Какой пистолет?
Ответом мне был взрыв ругательств. Я разрыдалась, что было несложно, потому что я очень устала, и, икая и всхлипывая, чтобы как можно дольше потянуть время, постаралась разъяснить это ужасное недоразумение. Я действительно всей душой хотела бы иметь оружие, потому что тогда конечно же я выстрелила бы в этого ужасного человека, который обращался со мной как с половой тряпкой. Но поскольку оружия у меня никогда не было, да и характер скорее мирный, то я обратилась в бегство, укрывшись у родственницы, где, как я была уверена, Поль Кантер никогда бы меня не нашел. Я вернулась в Париж, надеясь, что на этот раз он все понял и исчезнет из моей жизни, но я так сильно хотела убить его, что когда меня задержали представители закона, у меня на какой-то момент начались галлюцинации и я уверилась, что действительно убила его, но должна сказать, что это скорее из области фантазмов, и любой психолог легко объяснит, что со мной произошло.
– А где в таком случае Поль Кантер? – процедил сквозь зубы тот, кому я особенно действовала на нервы.
Я напустила на себя возмущенный вид гражданки, которая относит себя к куда более высокому слою общества, нежели жалкий низкооплачиваемый служащий, к тому же пытающийся злоупотребить своей властью, и возразила, что не собираюсь выполнять за полицию ее работу. Потом я опустила голову с видом глубокого раздумья и добавила после долгой паузы, призванной вселить надежду в сердца под полицейскими мундирами:
– Возможно, он в Германии. Он туда собирался.
– Но вы говорили, что он не желал оставить вас в покое.
Я мягко вздохнула и повторила, четко выговаривая каждое слово, словно обращалась к невнимательным детям:
– Он готов был оставить меня в покое при условии, что я дам ему денег, все больше и больше денег. Но я и так много ему заплатила. Ему было на что устроить передышку.
– Никогда не слышал о женщине, которая платит, чтобы избавиться от парня, – проворчал обладатель дурного характера.
– Потому что вы никогда не были женщиной, которую бьют, – с достоинством возразила я.
– А вы знаете, – вступил слащавый, – это же смягчающее обстоятельство. Значит, он бил вас?
– Совершенно согласна, можете себе представить. Если бы я его убила, то никаких угрызений не испытывала бы. Но я его не убивала.
– Ну а с чего вы тогда сами во всем признались?
– Сама, лейтенант? Вы шутите. Вы вырвали из меня это признание.
На этот раз понадобилось вмешательство троих коллег, чтобы помешать самому нервному объяснить мне истинный смысл глагола «вырвать».
Я добавила с непоколебимой уверенностью:
– И я сообщу об этом моему адвокату, как только его увижу.
Остальные легавые обменялись серией загадочных взглядов и вышли из комнаты в свинцовом молчании. Я испытала мгновение истинного счастья. Признанием я облегчила свою совесть. А теперь еще и уверилась, что Хуго сдержал слово и не предал меня. Я чувствовала себя воистину неуязвимой.
Это ощущение только усилилось, когда я узнала, что он нашел мне именитого адвоката. Небольшая проблема заключалась в том, что Хуго должен был официально оставаться в стороне от этого дела. Любой непосредственный контакт между нами был невозможен. Второй проблемой, которая на тот момент занимала меня меньше всего, было то, что адвокат стоил так же дорого, как его репутация. К счастью, я заранее выдала доверенность Хуго. Теперь я могла ни о чем не заботиться.
Эта история об убийстве без трупа, мое решительное и долгое молчание, мое сопротивление на всех допросах, последовавших за моим признанием, – все это стало лакомым кусочком для прессы.
Мой адвокат подробно остановился на моих признаниях, долго рассказывал о наших отношениях с Полем, основанных на моем рабском подчинении, о наших частых ссорах, о пресловутом чеке, который был предъявлен к оплате, но вовсе не Полем, – загадка, еще больше запутавшая дело, – и после весьма уклончивых показаний экспертов меня признали невменяемой и отправили в психиатрическую лечебницу.
Во время нашей последней встречи мой защитник объяснил, что я легко отделалась и что он в лепешку расшибся, лишь бы не впутывать Хуго, который был готов на любые безумства ради меня.
– Любовь, что поделаешь… – вздохнул он. С повлажневшими глазами он заявил в заключение, что Хуго считает себя злым духом моей жизни и предпочитает сжечь между нами все мосты, что в лечебнице мне предстоит долгий путь к самой себе и я выйду более сильной и подготовленной к счастью. Хуго в последний раз жертвует собой, но поскольку он сам давно уже отказался от счастья, то не считает себя достойным даже моей благодарности.
Так я попала в лечебницу Святой Анны, в достаточно депрессивном состоянии, чтобы оправдать мою госпитализацию. Именно там произошел мой разрыв с самой собой. Я внушала себе отвращение – вся, всем своим существом. Бесповоротно угробленная менее чем за тридцать лет жизнь делала нелепой саму мысль о ее продолжении. Меня глушили разными лекарствами, а я требовала все более разрушительных доз. Раз в неделю со мной встречался психолог и просил рассказать мои сны, о которых у меня не оставалось ни малейшего воспоминания, поскольку я пребывала в постоянном отупении.
В редкие моменты просветления я пыталась придумать, как покончить с собой. Ив один прекрасный день придумала.
Прежде всего нужно было изобрести способ, как не принимать лекарств, которыми меня пичкали, потому что для выполнения моего плана требовался минимум энергии. Я стала во всем и повсюду демонстрировать такие покорность и приветливость, что полностью растворилась в массе послушных психов, а давалось мне это тем более легко, что уверенность в скором уходе усыпляла любые бунтарские порывы. Вскоре я уже могла передвигаться без присмотра и сумела сплести надежную веревку из разодранных простыней.
И однажды в обеденный час я залезла на стул, сделала скользящую петлю, закрепив ее на балке, с которой облупился гипс, продела в эту петлю голову, отбросила стул и в следующее мгновение почувствовала, что снизу меня поддерживает какая-то влажная и мягкая груда. Я попыталась отлепиться от нее, дернулась вправо, влево, лягнула ногой. Груда сопротивлялась до того момента, когда прибежали медсестры и отвязали меня.
Груда принялась молча размахивать руками и наконец воскликнула:
– Хе-хе-хе-хе.
Это была Салли.
Да, именно так я познакомилась с Салли, и она спасла меня от намного большего, чем петля.
Я думала, что никакой надежды во мне не осталось, но поверьте, когда я внезапно столкнулась с тем, что представляло собой бытие Салли, мой взгляд на мир изменился. Если столь несуразная личность твердо надеялась выбраться отсюда и выжить, я не имела права опускать руки. Она стала смыслом моего существования, и благодаря ей я в муках разродилась некоторой жизненной позицией, которую сочла философской – той формой отрицания, которая, после нескольких неверных попыток, привела нас на улицу.
Альтернатива тут простая. Вы можете быть или внутри, или снаружи. Я выбрала быть снаружи.

Я увидела тонкий силуэт, приближающийся к номеру 15 по авеню Виктора Гюго. Это было кстати – меня уже тошнило от моей жизни. Я подошла к молодому человеку, который как раз вставил ключ в дверную скважину, и спросила:
– Извините, это дом месье Мейерганца?
Он глянул на меня и отпрыгнул в сторону.
Я впервые задумалась над тем, что надо сменить стиль – хотя бы пока не улажу это дело.
– Мое имя вам ничего не скажет, – добавила я любезно, – меня зовут Доротея Мистраль, и у меня назначена встреча…
– Напротив, – ответил он, серьезно на меня глядя. – Я отлично знаю, кто вы. Заходите. Мне как раз нужно кое-что вам сказать.
От первого взгляда на Ксавье Мейерганца у меня отнялись и ноги и язык. Придется пояснить.

СИЛЬВИ ГРАНОТЬЕ

В ПОИСКАХ (золота! и) АНАКОНДЫ. - XI серия

ГИГАНТСКИЕ ЖАБЫ И ЯДОВИТЫЕ ЛЯГУШКИ
войдя в ванную комнату нашего номера гостиницы в Пасто, уборщица сначала взвизгнула, потом бросилась бежать, усиленно крестясь на ходу.
Уборщицу напугали три гигантские жабы, три страшных чудовища, которые сидели на каменном полу и пялили на нее огромные глаза.
Эти уроды и 2,5-метровый удав, а также энное количество банок с заспиртованными тварями составляли первый улов нашей новой экспедиции. Мы снова приехали в Колумбию, намереваясь возобновить и завершить съемки полнометражного фильма, и в начале ноября 1953 года покинули Боготу.
Валле Буберг заявил, что сыт по горло Амазонас, поэтому его место занял оператор Курт Вальгрен. Курт уже участвовал в киноэкспедициях в Африку и пристрастился к тропическим приключениям. Новым членом нашей экспедиции был также двадцатичетырехлетний звукооператор Олле Булин; он получил впоследствии прозвище Эль-Капусино (капуцин) из-за своей кудрявой бородки. Остальные участники были те же, что и в прошлый раз.
Наш маршрут должен был явиться повторением прошлогоднего: мы собирались спуститься на грузовике из Пасто по восточным склонам Анд до Рио-Путумайо, а оттуда следовать водным путем в Амазонас. Но предварительно мы успели навестить район западнее Пасто, где я несколькими годами раньше сделал открытие, вызвавшее немалый интерес среди естествоиспытателей. Речь шла, как я уже писал в одной из своих книг, об открытии крупнейшей жабы Нового Света, которую окрестили Буфо бломберги. (Как видите, есть много способов обессмертить свое имя!) Торгни решил сделать кинозвезду из гигантской жабы. Таким образом, наша экспедиция очутилась на ее родине.
Это было богатое событиями и довольно трудное путешествие. Четыре дня мы пробирались верхом по узким вьючным тропам — то вдоль головокружительных обрывов и пропастей, то сквозь густые заросли по скользкой, глинистой почве. Наше снаряжение, да и сами участники экспедиции с честью выдержали серьезное испытание. При этом киноаппаратура осталась цела только благодаря какому-то чуду, потому что с нашими вьючными животными то и дело случались несчастья: то они летели кувырком, то проваливались по брюхо в грязь, и нам приходилось выручать их совместными усилиями.
Курт Вальгрен один раз чуть не сломал себе шею: подпруга его лошади лопнула, и он полетел вниз головой в глубокую жидкую грязь. К счастью, у Курта оказались прочные позвонки, и он благополучно выбрался из ямы, грязный и злой, как черт. До сих пор знакомство Курта с седлом сводилось к верховой прогулке в Исландии, когда пугливая лошадь сбросила его на камни; понятно, что после нового приключения он стал относиться с еще большей подозрительностью к четвероногому средству передвижения. В дальнейшем Курт предпочитал в опасных местах слезать наземь и доверяться собственным ногам.
Нашей первой жертвой оказались не жабы, а уже упомянутый удав боа, которого «Соколиный глаз» Муньос обнаружил висящим на дереве. Караван немедленно остановился, в мгновение ока кинокамеры и звукозаписывающая аппаратура были приведены в боевую готовность, мы вырубили шесты с рогатками, и после этого судьба рептилии была решена. Несмотря на протестующее шипение, удав был изловлен и упрятан в мешок, пленка запечатлела волнующий эпизод, и все, кроме нашего пленника, были довольны.
Конечной целью этого похода было местечко Ла-Сиудад-де-Мадригаль на берегу реки Патия. В эпоху испанских завоеваний здесь возник город, но индейцы сровняли его с землей и убили белых поработителей. До недавнего времени развалины города были скрыты густыми зарослями, но лет десять назад на этом месте появилась небольшая деревушка, и джунглям пришлось уступить место посевам и пастбищам. Именно здесь-то и обитают гигантские жабы, однако встречаются они довольно редко. Несмотря на продолжавшиеся три дня и четыре ночи усиленные поиски, в которых участвовали шесть членов экспедиции и все население деревни, добыча составила всего лишь три экземпляра, да и то из них только один оказался взрослым. Зато этот толстячок и весил целый килограмм!
Мы ловили не только жаб. В мой первый приезд в Ла-Сиудад-де-Мадригаль мне попалась небольшая ярко-красная лягушка, которая относилась к неизвестному дотоле виду и была наречена замысловатым ученым названием «Дендробатес гистрионикус конклюэнс». Это ядовитая лягушка; яд выделяется железами, находящимися на спине. Индейцы в Чоко, на северо-западе Колумбии, используют его для своих стрел. Достаточно яду попасть на открытую ранку, и можно писать завещание.
Меня просили добыть еще несколько экземпляров этой необычной твари. И вот теперь я обратился к помощи жителей деревни, пообещав уплатить за каждую лягушку по одному песо (больше двух крон на шведские деньги). Это оказалось роковой ошибкой с моей стороны: я чуть не оставил экспедицию без денег! Насколько редки гигантские жабы, настолько же распространены, судя по всему, красные малютки.
Первым пришел ко мне один мальчуган, неся десяток лягушек, и я был очень счастлив. Но скоро перед нашим домом выстроилась целая очередь ловцов в возрасте от пяти до девяноста лет, держа в руках банки, пакеты, кульки из банановых листьев. Пришлось послать мальчишек — предупредить тех, кто еще не вернулся с охоты, что мне больше не нужно лягушек. Отобрав нужное количество, я выпустил остальных на волю, и ближайшие несколько минут вся земля вокруг дома казалась покрытой живым красным ковром.
Проведя три дня в Ла-Сиудад-де-Мадригаль, мы вернулись в Пасто и привезли туда змею, жаб и лягушек. Я бы охотно задержался еще, так как у меня было много заказов от зоопарков и музеев на новую Буфо, но съемки стояли на первом месте, и пришлось поспешить дальше.
Возвращались мы в Пасто тоже не без приключений, однако прибыли туда благополучно, хотя и основательно измотанные. А на следующее утро состоялось происшествие, с которого начинается данная глава. Хорошо хоть, что уборщица не обнаружила змеи, не то пришлось бы нам, чего доброго, выселяться из гостиницы.
Вы спросите, как удались съемки? Предоставляю слово Курту Вальгрену:
«Ослепительное утреннее солнце устремилось к зениту. Дома и улицы словно колеблются в жарком мареве. Многочисленные церкви дружно трезвонят, созывая прихожан. Однако человек, выходящий от лучшего (если верить дирекции гостиницы) фотографа в Пасто, ничего не замечает. Этот человек я, в руках у меня куски киноленты, такие черные, что лишь с большим трудом можно различить на них какие-то непонятные линии. Так выглядят пробы, по которым мы должны судить о результатах нашей первой многострадальной экспедиции в Анды.
Правда, в багаже, который отплыл заблаговременно на пароходе из Швеции в Колумбию, уложены, наряду с запасным съемочным аппаратом, также и несколько бутылок готового проявителя и закрепителя, однако нераспорядительность шведской фирмы привела к тому, что нам на первом этапе пришлось обходиться без этих столь важных деталей. Единственный выход — обратиться к содействию местных специалистов…
Еще накануне, рассматривая у входа в фотографию изображения почтенных граждан города Пасто, я начал испытывать некоторое сомнение. Оно только усилилось, когда щуплый небритый человечек в посеревшей от старости шляпе с обвислыми полями робко впустил меня в «ателье». Мы очутились в полутемной комнате. Одна стена была завешена грязной тряпкой, по-видимому служившей фоном при фотографировании. Всю аппаратуру составлял древний «Кодак» 6×9 да две фотолампы с самодельными картонными рефлекторами на длинных подставках, напоминающие увядшие лилии. Кругом висели давным-давно высохшие негативы, словно допотопная липучая лента для ловли мух. Нехитрая мебель — стол да стул — была завалена пожелтевшими отпечатками, старыми газетами и другим хламом. Фотограф провел меня за тряпку — в «лабораторию», загроможденную бутылками, побитыми ванночками и стеариновыми огарками. Впрочем, здесь было достаточно темно, чтобы проявить мои пробы, а остальное меня не интересовало.
Испуганный человечек заверил меня, что постарается точно соблюдать время проявления и температуру растворов, и обещал сделать все к завтрашнему утру.
И вот я держу в руках результаты его деятельности. Что же это такое? Неужели все наши усилия оказались впустую? Утомительные переходы по узким вьючным тропам вдоль крутых склонов, где каждый метр заснятой кинопленки связан с лишениями и опасностями; лазанье с уступа на уступ в поисках подходящей точки, чтобы возможно лучше показать величие ландшафта; летящие сверху на тропу камни, заставляющие лошадей испуганно шарахаться, а рядом — бездонная пропасть… Я вспоминаю глухие ущелья, где с узких уступов на тысячу метров вниз срывались бурные реки, вспоминаю огромные оползни на нашем пути. Немые зарницы по вечерам, ночные ливни, Пеньол, Поликарпу, Ла-Сиудад-де-Мадригаль… Глинобитные лачуги, заброшенные по воле случая в самые глухие уголки Анд. Поселенцев — сильных и выносливых, гордых и волевых потомков индейцев и конквистадоров…
Больше тысячи метров пленки засняли мы в первом походе. Сколько времени пройдет, прежде чем они попадут в лабораторию в Стокгольме! Но еще больше — пока нам сообщат о результатах: не так-то легко добраться до Пасто, не говоря уже о Пуэрто-Легизамо, куда мы отправляемся отсюда.
Итак, мне остается только возвратиться в гостиницу, оторвать еще пробы и надеяться на лучший результат.
Проявленные куски, которые на следующее утро предъявляет мне, робко улыбаясь, маленький фотограф, мало чем отличаются от предыдущих. Нет, не может быть, чтобы мы запороли все ленты! Будем надеяться, что недостающее снаряжение догонит нас самолетом в Пуэрто-Легизамо, и я сам смогу произвести проверку».
Как видите, Курт Вальгрен чувствовал себя не очень весело.
Зато для меня пребывание в Пасто оказалось более счастливым. Рано утром, когда я еще лежал в постели, с улицы донесся в номер знакомый писк. Неужели мне снится сон? Ведь так пищит только одно существо на свете — длинношерстый тапир! Сколько трудных походов совершил я в уединенные уголки Анд в поисках этого редкого животного! В конце концов мои усилия увенчались успехом, и нью-йоркский зоопарк «Бронкс» первым в мире получил горного тапира.
Да-да, это пищит тапир! Но каким образом… на улицах Пасто? Я выскочил наружу в одной пижаме. Представьте себе, мое удивление, когда я действительно увидел длинношерстого тапира! Поймавшие его индейцы искали покупателя, и я не замедлил заключить с ними сделку. Первый тапир, отправленный мною в Нью-Йорк, был самкой. Меня просили раздобыть самца — вот он тут как тут, с доставкой на дом!
Перед тем как покинуть Пасто, я передал тапира, жаб и удава на попечение моего друга в Попаяне. Он посадил первого в нью-йоркский самолет, отправил вторых в Гётеборг, а третьего, оставил у себя.
А мы продолжали путь в Амазонас.

РОЛЬФ БЛОМБЕРГ (1912 - 1996)

ДОДО (Монмартр, газета, тёплая решетка). - X серия

во время моего долгого бдения мне в голову пришла нелепая мысль: а может, у меня еще остались деньги. Имело смысл пойти проверить.
Я шла быстро, потому что быстро думала. Через десять минут Квази совсем запыхалась, и мне пришлось сдержать и шаг и нетерпение.
Я чувствовала на себе ее украдкой брошенные взгляды, того же разлива, что и взгляд Робера. Мне было бы смешно – действительно, я это или не я? – но от их внезапно возникшей подозрительности у меня начиналось что-то вроде похмелья. Квази решила высказаться еще разок:
– Ты изменилась. Что такого случилось этой ночью?
– Просто бессонница, не в первый раз. Ну а кроме того…
Она остановилась, дожидаясь продолжения, которое так и не последовало.
– Ладно, ладно, все отлично. Но я хотела сказать: мы тебе не прислуга, графиня. Если ты задумала какой-то фортель и намерена и нас пристегнуть к твоей упряжке, что ж, я не против, но мы тоже должны быть в курсе. А еще мне надо подзаправиться, потому как из меня все вышло и теперь внутри сосет. Я всего на пять минут.
Она остановилась перед маленьким супермаркетом «Хамон».
– Давай без шуток, Квази. И если хочешь идти со мной, не вздумай клюкать.
Она вытянула, как могла, свою тощую шею и постаралась изобразить на лице, отливающем всеми цветами радуги, максимум оставшегося у нее достоинства.
– А на что клюкать? Мне просто надо поесть, и точка.
Я вздохнула, но по сути возразить было нечего – чего не скажешь о форме. Квази исчезла за стеллажами с продуктами не первой свежести, а я вдруг обнаружила, что не испытываю жажды. Пить не пила и пить не хотела.
Сказать по правде? Дело не в том, что я изменилась – чудес не бывает, но я впервые не стала отмахиваться от давнего подозрения, которое отчасти совпадало с обвинениями Квази, когда она заявила, что я меньше, чем ничто. В самой сердцевине моего существа таилось нечто твердое, непробиваемое. Я побывала сумасшедшей в психушке, алкоголичкой, как моя приятельница, я напивалась до потери человеческого облика, но на самом деле все это было наносным: я никогда не теряла контроля над собой. Поль, еще до Квази, тоже был прав. Я не способна покончить с собой, потому что сами чувства мои – подделка. В конечном счете я при любых обстоятельствах остаюсь самозванкой, присваивающей себе то, чего во мне нет.
История, которую я вам рассказываю, разнесла все это в клочки – может, именно потому, что в тот день, стоя перед «Хамоном» у рынка, я взглянула на себя в зеркало. И тем хуже для зеркала.
Квази вернулась – с жирным подбородком, полным ртом и пустыми руками. Я ничего не сказала, и она пошла за мной – довольно далеко, до самого Сен-Поля, бывшего моего квартала, у площади Вож, улица Севинье.
Когда я нажала на кнопку безопасности, открывавшую вход в тамбур – для защиты от грабителей – моего бывшего банка, а до того – банка моего отца, она схватила меня за руку и прошипела:
– Эй, До, это же банк, не дури.
– Не беспокойся, – ответила я, – это мой банк.
– Ты теперь банкирша? – спросила она и готова была в это поверить.
– Нам нужны деньги, а деньги лежат в банке.
– У нас даже пушек нет, ты рехнулась?
– К черту, Квази. У меня здесь счет, можешь себе представить.
– Сказка про Золушку, – попыталась она пошутить, но если не считать старых сиреневых подтеков, кожа ее постепенно приобретала известковый оттенок.
– Заходим. Черт, ты видела свои руки? Спрячь их. Ты сядешь в какое-нибудь кресло и будешь ждать, поняла?
Она посмотрела на меня, как на маньяка, который предлагает на выбор прыгнуть со скалы в пропасть или в море, и мы ступили внутрь, чуть было не оказавшись через долю секунды снаружи. Трое служащих бросились к нам, чтобы выдворить вон. Я ухватила Квази, готовую повернуть обратно, и, упершись широко расставленными ногами, заорала, что меня зовут Доротея Мистраль, что у меня здесь была куча денег, что эти деньги до сих пор здесь и я желаю немедленно видеть кого-нибудь из дирекции.
Я расслышала шепот:
– Она сумасшедшая, нужно вызвать полицию, не беспокойтесь, – это чтобы успокоить нескольких клиентов, испуганных превращением их маленького частного банка, тихого и рафинированного, в рыбный базар.
Дьявол, да как же его звали, такой косоглазый и лысый, старый приятель отца…
– Винегрет! Я хочу видеть месье Винегрета!
– Возможно, месье Эгрета? Он вышел на пенсию. Успокойтесь, прошу вас, и идите за мной.
В банках не любят беспорядка, и мадам Бутрю, как она представилась, – стальной взгляд, такой же шиньон и костюм из блестящего джерси, как змеиная кожа, – не имела ни малейшего намерения дать пожару разгореться.
– Ваша… подруга, возможно, могла бы подождать снаружи?
– Возможно, нет. Она пойдет со мной.
Я потянула за собой упирающуюся Квази, и им наверняка пришлось потом долго оттирать ковер, потому что за ее штиблетами потянулась глубокая жирная борозда до самого кабинета, принадлежащего мадам Бутрю, которой я наконец протянула руку, предварительно силой усадив Квази в кожаное кресло, и повторила:
– Доротея Мистраль.
Я увидела, как она замялась, прежде чем пожать мою пятерню, и, проследив за ее взглядом, заметила, что у меня такие же длинные и черные ногти, как и у моей сподвижницы. Она едва прикоснулась к моим пальцам, раздула – о, чуть заметно! – ноздри и быстро прошла за свой стол.
Я в свою очередь тоже села и облокотилась на ее девственно чистую столешницу. Она покраснела. Не столько из-за моей близости, сколько из-за того, что слишком долго задерживала дыхание. Кстати, за время нашей краткой беседы она пыталась попеременно дышать то носом, то ртом, но так и не нашла приемлемого решения.
Я спросила о состоянии моего счета.
– Послушайте, мадам Мистраль, я хорошо знаю моих клиентов. Вы к ним не относитесь. Поэтому либо вы мирно уйдете, либо я буду вынуждена вызвать силы правопорядка.
Я отодвинула кресло назад, чтобы пошире отворить дверь, и громогласно заявила, что это прекрасная мысль и я ею воспользуюсь, чтобы потребовать проверки всех операций, которые без моего ведома были проведены с моими деньгами за все прошедшие годы.
Она сухо попросила меня не нервничать, заверила, что все хорошо, она немедленно все проверит, и покинула кабинет, не забыв плотно притворить за собой дверь. Через короткое время дверь опять приоткрылась, явив молодого человека с круглыми глазами, который остался стоять в углу в охотничьей стойке.
Оставалось только надеяться, что я не пошла по ложному следу, но, должна признать, я уже ни о чем не жалела.
Мадам Бутрю вернулась с непроницаемым лицом и попросила меня следовать за ней. Что ж, я готова к отправке в Нантер.[9] По крайней мере, бесплатный душ.
Пройти через весь банк бок о бок со мной наверняка было смертельным унижением для этой образцовой служащей. Она привела меня в маленький пустой кабинет, сделала вид, что пробежала пальцами по клавиатуре, и с озабоченным видом заявила, что надо мной с июня 1978 года была учреждена опека.
Мои разбежавшиеся было мысли быстро встали по местам, и я в свою очередь заявила, что три года спустя эта опека была снята.
– Разумеется, но у нас не было ни вашего адреса, ни, кстати, какой-либо другой информации.
– Ну а деньги?
– Деньги на месте, разумеется, и я вам пришлю полный отчет, как только мы разберемся в этой необычной ситуации: вы должны нас понять.
– Проблема в том, что деньги нужны мне немедленно.
– О, это вполне возможно. Сколько вы предполагаете снять?
Хороший вопрос. Цифры закружились в моей голове. Я задержала дыхание и выдохнула:
– Семь тысяч франков!
Она облегченно расслабилась, и я пожалела, что не попросила больше. Я блуждала где-то по ничейной целинной земле, когда тревожный лязг кастрюль вернул меня к реальности. Молодой человек с круглыми глазами влетел в кабинет и взмолился, чтобы мы вмешались. Сам он не знал, что делать.
Квази устроила импровизированный пикник на соседнем кресле. Она разодрала упаковку пахучей ветчины, сняла обертку с маленьких рыхлых хлебцев, на которые мазала масло, помогая себе большим пальцем, потому что масло было еще твердым. Содержимое пакета с оливками медленно капало на пол, а для возбуждения аппетита она жевала плитку белого шоколада.
Мадам Бутрю впервые едва не лишилась своего хладнокровия и пролепетала, что надо как-то остановить эту…
Я твердо сказала тоном дорогой клиентки, которой, как начинала понимать, и являлась:
– Подругу. Она подруга. Квази!
Это было сказано суровым тоном, чтобы показать, что я вполне соответствую своему новому высокому статусу.
Квази проглотила разом полплитки и с неизбежным рвотным позывом бросила мадам Бутрю:
– Тут она заправляет, так что усохни!
Мадам Бутрю прошептала:
– Послушайте, я немедленно принесу вам ваши деньги, только поставьте подпись, и если б вы могли увести ее побыстрее…
Я милостиво согласилась, и до самого конца этого незабываемого пикника на коврах кабинета мадам Бутрю, который мы оставили совсем не в том состоянии, в каком застали, Квази пребывала в уверенности, что я являюсь владелицей Сберегательного банка, отчего ее домыслы разрослись пуще прежнего.
На улице дышалось легче. Я с недоверием разглядывала пачку зеленых банкнот в руке. Плакать или смеяться? Квази сделала выбор за меня. Хлопнув обеими ладонями по моим плечам, она просто зашлась от радости: теперь мы можем нанять лимузин с шофером, за такие-то деньги, а? Прям как настоящие принцессы, скажи?
Я решительно тормознула такси, встав посреди проезжей части, и Квази без колебаний нырнула в роскошную жизнь: отворила дверцу, как она это обычно делала, чтобы заработать мелкую монету, залезла в кабину и вольготно откинулась на спинку с блаженной улыбкой на губах. Она рыгнула, со вздохом заметив, что лучше пусть выходит через верх, чем через низ. Уверившись в реальности Квазиной угрозы, напуганный моей псевдовоенной формой и успокоенный, надо признать, видом вполне добротной новенькой купюры в двести франков, которой я помахала у него перед носом, дабы доказать, что она не воняет, благоразумный шофер не выставил нас из машины, а только опустил до отказа передние окна.
Отныне Квази видела только одно: как плывет по реке времени в такси с шофером. Уверена, что на ее месте у вас мелькали бы те же мысли.
Что до меня, то, убаюканная пьянящими воспоминаниями о невероятном триумфе, я сначала впала в сладкую эйфорию, прежде чем мысленно наподдать себе по заду. Ослепленная неожиданным притоком наличности, пообещав попозже прислать мой адрес, я даже не подумала потребовать более подробных сведений. Хуго взял на себя все мои дела до того, как меня автоматически поместили под опеку, когда я попала в лечебницу Святой Анны, и передал мне, что опека будет снята, как только меня выпишут. Но выход из больницы стал для меня началом новой жизни, и я даже на задалась вопросом о своем финансовом положении. Когда я уходила, мадам Бутрю явно перевела дух. Только ли потому, что тем самым избавлялась от присутствия Квази?
От денег одно беспокойство, это все знают, но… прежде всего, деньги – наиболее распространенный повод для убийства. Может, в этом все дело? Самая банальная погоня за барышом? Первое предположение, которое приходит в голову, и вполне допустимое, но от него у меня заранее все внутренности сводит, потому что главным подозреваемым становится Хуго.
Добравшись до фонтана, я сразу заметила своих компаньонов. Салли сидела на земле, привалившись к бортику фонтана, а вот Робер… Забравшись на ящик, он размахивал тощими руками, расхваливая наш убогий товар, от которого остался только лот из ложечек, и молол языком, как лучший из профессиональных разносчиков:
– Три, их осталось всего три, все разные, потому что ничто так не утомляет умы, как единообразие, облупившиеся от времени, ибо таков наш общий удел, и этот удел я предлагаю вам за десять жалких франков, всего десять франков, мадам и месье…
Я решила, что он сдурел – десять монет за три дерьмовые ложечки из простого металла…
Он продолжал:
– …за три маленькие ложечки, но не абы какие: ложечки, у которых есть свое прошлое, своя история. Они легко гнутся, посмотрите, ваши дети смогут перекрутить их, как в столовой, но они прочны, потому что мужественно сопротивлялись течению времени, и они…
Несколько зевак, смеясь, столпились вокруг, и один из них достал монету.
– Месье за десять франков, разумеется, если я не получу более щедрого предложения…
К моему изумлению, началась настоящая торговля, как на аукционе, и, набавляя по пятьдесят сантимов, они поднялись до двадцати франков.
Робер поблагодарил, свернул свою тряпку и уселся рядом с Салли, которой и вручил все деньги в неприкосновенности. Она положила голову ему на плечо, он ласково обхватил ее пальцы, и я с дурацким видом спросила у Квази:
– Ты видишь то же, что и я?
Какое-то бульканье послужило мне ответом, и когда я взглянула на свою старую сподвижницу, то увидела, что у нее глаза полны слез. Нет больших простушек, чем бродяжки. Наверно, когда ты нищий, то и мечтания у тебя дешевенькие. Иногда я им завидую. Я родилась богатой, и все мои потуги избавиться от этого наследия только попусту меня расстраивают. Я и тут самозванка.
Энергичным шагом я приблизилась к влюбленным и громогласно возмутилась:
– Никаких пар. Таков принцип жизни в коммуне. Никаких пар. Когда появляется пара, все разваливается.
– Брось, мы не пара, мы влюбленные.
– Ладно, – пробормотала я, чтобы не потерять лицо. – Это что, прям вот так, вдруг?
– Иди в жопу, это наше дело, не лезь, – выпалила Салли.
Что на это скажешь?
– И где ж ты научился так языком болтать, а?
– Иди в жопу. Это мое дело, не лезь.
Надо уметь отступать перед лицом противника. Но я прибегла к тайному оружию, твердо вознамерившись вернуть бразды правления:
– Где продолжим? Здесь останемся или еще куда двинем?
– Ну нет. Мы тут вкалывали без продыху. По мне, так нужно подзаправиться, – торжественно изрек Робер, которого мы единогласно отрядили за припасами. Я сделала знак Квази, чтобы она заткнулась, когда она уже собралась рассказать про добытые мной средства.
Нам было тепло, покойно и все такое. Я даже задумалась, где возьму силы для продолжения рассказа, когда появились легавые. Это не в укор. Я так полагаю, у каждого свое место в обществе, но не надо удивляться, если в один прекрасный день все ваши промашки оборачиваются против вас. Потому что сидели мы там спокойно, никому не мешали, даже самим себе, а тут пришлось подыматься, собирать барахло и искать другое место, где притулиться. Вот так мы и становимся, один за другим, кочевниками поневоле, что и объясняет те строго дозированные жалобы со стороны социальных элементов, выпавших из общественного устройства.
Ладно, не важно.
Впервые я почувствовала нечто вроде мандража, потому что моя аудитория была на грани засыпания. Надо было изыскать способ прибрать ее к рукам.
Начала я с интерактивных действий и задала вопрос о последнем эпизоде. Робер, как обычно, оказался самым прытким. Я не хотела, чтобы он тормозил остальных, и, обратившись к Салли, спросила, что бы она сделала на моем месте, оказавшись с трупом на руках.
– Заснула б, – пробормотала она, зевая.
Салли не способна вырваться за пределы сиюсекундной реальности. Она хотела спать и потому не могла представить себе ситуацию, где бы чувствовала себя иначе. Салли для меня идеальный пример, вроде далай-ламы. Нечто недостижимое.
– А ты, Квази?
– А со мной такое случилось. Своего отчима я в конце концов прибила ломом.
Должна заметить, что, если б нам сообщили о заложенной бомбе, мы б и с места не двинулись. Она сделала такую паузу, на которую я никогда не решалась, и с легким вздохом продолжила:
– Потом я пошла призналась матери. А она сказала легавым, что это она. И я оказалась в приюте.
Вот тут она меня обставила. На такую краткость я была не способна. В трех фразах она изложила нам первоклассную трагедию. У меня не самое чувствительное сердце, но тут… Я подсела к ней, обняла и принялась укачивать, как ту маленькую девочку, которой она была и которой до сих пор оставалась.
Она здорово пихнула меня локтем, отстраняясь. Посмотрела на нас, подняла глаза к небу и затрясла головой. Потом взялась за голову обеими руками, затрясла ее еще сильней и сказала:
– Черт подери, вы мне поверили.
Я знаю, что поступила не очень умно, но это было слишком, действительно слишком. Я собрала свой вещмешок, пришлепнула фуражку на голове, отсалютовала всей компании и ушла. Но не слишком далеко. Я просто не могла спустить это просто так. Я уселась на тумбу, которая не давала машинам парковаться и оббивала колени невнимательным пешеходам, и принялась откровенно дуться.
Краем глаза я видела, что мои занервничали. Квази меньше остальных, потому как она смаковала свой триумф, эта дрянь, будто я не понимала, чего она добивалась.
А потом Робер пришел предложить мне бутылку мира. Мы прикончили, что оставалось, и я продолжила, будто никакого перерыва и не было.

СИЛЬВИ ГРАНОТЬЕ

ГРАНТ АЛЛЕН

РАМ ДАС ИЗ КАНПУРА

мы, немцы, не страшимся литературной или научной работы; а потому, когда университет Бреслау поручил мне исследования, связанные с неосанскритом, я сразу же решил, что следующие пять лет своей жизни проведу в Индии. Я знал хинди и урду гораздо лучше, чем большинство английских чиновников, проведших в этой стране по двадцать лет; но я стремился усовершенствовать свои знания на практике, приобретая ее путем общения с носителями языка. Поэтому я сразу же отправился в Индию и, избегая больших городов, таких как Калькутта или Аллахабад, в значительной степени подвергшиеся влиянию английского языка, поселился в маленькой деревушке Битур, на Ганге, в нескольких милях от Канпура, известного как место проживания Нана сахиба (- лидер восстания сипаев 1857-1859. – germiones_muzh.), которого вы, англичане, называете "самым непримиримым и жестоким повстанцем". Здесь я провел четыре года в непрерывном общении с местными жителями, чье естественное отвращение к иностранцам вскоре преодолел, с неизменным уважением относясь к их верованиям и предрассудкам. По истечении восемнадцати месяцев я настолько преуспел, что мусульмане почти что считали меня последователем их религии, в то время как индусы обычно обращались ко мне, именуя религиозным титулом бхай, или брат.
Разумеется, английские чиновники не одобряли моего присутствия, особенно когда я, время от времени, высказывал возражения по поводу их поспешного и зачастую невежественного способа осуществлять правосудие. Это отношение властей только усилило добрые чувства, испытываемые по отношению ко мне местным населением; и "европейский сахиб, который не феринг" (англичанин - СТ), стал советником для многих бедных людей в юридических вопросах. Я упоминаю об этом, оказанном мне доверии, в связи с историей, которую собираюсь рассказать.
У меня был сикх, или грум, которого звали Лал Биро. Это был высокий, спокойный человек, седой старый индус, джат, манерой поведения напоминавший брахмана. Он был холоден и суров, общаясь со мной; мне было трудно вести себя с ним так же, как с другими слугами. Тем не менее, как-то поздно вечером, в холодное время года, возвращаясь из Канпура в маленькой открытой коляске, я нашел его более открытым и общительным, чем обычно. Когда мы добрались до бунгало, то обнаружили, что света нет, и в доме царит тишина, поскольку слуги подумали, что я намереваюсь заночевать в клубе. Лал Биро помог приготовить ужин. Затем, по моей просьбе, он сел, скрестив ноги, возле двери, и продолжил свой рассказ о мятеже, прерванный нашим прибытием.
- Да, сахиб, - тихо сказал он, расположившись на маленьком коврике. - Я - Рам Дас из Канпура.
Я был поражен этим признанием, поскольку знал Рама Даса за одного из самых опасных повстанцев, за голову которого правительство назначило большую награду; но я был польщен оказанным мне доверием, и попросил его продолжать. Я записываю сейчас на английском языке то, что он мне сказал, почти слово в слово.
- Это долгая история, сахиб. Я расскажу вам, как все произошло. Я был земледельцем на возвышенностях, там, где находится Канпур, и имел хороший участок земли в Замендари, неподалеку от деревни, хорошей земли, на которой выращивал просо и немного табака. Просо рождалось хорошо, я продавал его по рупии восемнадцать сиров. В те дни я был обеспечен. Не было ни одного человека в деревне, кто мог бы сказать что-то худое о Рам Дасе. У меня была жена и трое детей, глиняный дом, я регулярно платил подати махадео (- богу Шиве. Он это делал добровольно – но рассматривал как обязательный налог, который платил англичанам. – germiones_muzh.), маслом и зерном. Брахманы говорили, что я самый благочестивый человек, и все думали обо мне только хорошее.
Однажды шейх Али, мухамеданин, владелец земли возле реки в Оуде, которого я знал по базару в Канпуре, встретил меня около моста. Он сказал мне: "Рам Дас, происходят странные вещи. Говорят, сипаи подняли восстание в Меруте, и собираются изгнать ферингов за море".
Я ответил ему: "Это не принесло бы нам, индусам, ничего хорошего. Мы бы снова попали под власть вас, мусульман, вы посадили бы вашего императора в Дели, он стал бы облагать нас налогами и беспокоить нас, как это было, по рассказам наших отцов, при Моголах, до того времени, когда пришли феринги".
Шейх Али спросил меня: "Ты хороший и правдивый человек?"
Я ответил: "Я регулярно плачу налоги и работаю, но я не знаю, что вы, мусульмане, имеете в виду, когда говорите о хорошем человеке".
- Можешь ли ты сказать, чем плохи феринги? - спросил он.
- Это несложно, - ответил я. - Они облагают нас налогами, они исчисляют нас, они сделали соль дорогой, они собираются забрать у нас наших дочерей, а потому переписали всех молодых женщин, старше двенадцати лет. Кроме того, они убивают коров, так же, как и вы.
- Послушай меня, Рам Дас, - сказал он, - но держи язык за зубами. Знаешь ли ты, что они пытались заставить сипаев отречься от своей касты и стать подобными собакам и париям, расстреливая коров?
- Я знаю это, - ответил я, - потому что мой брат - сипай в Аллахабаде, и он прислал мне весточку через сына моего соседа.
- Разве мы, мусульмане, поступали так? - спросил он.
- Я никогда об этом не слышал, - ответил я, - но на самом деле, я мало знаю об этом, поскольку слышал только то, что говорили старики. Однако я никогда не слышал о том, чтобы вы заставляли нас отречься от касты.
- Так вот, Рам Дас, - сказал шейх, - слушай, чего мы хотим. Сипаи из Мерута отправятся в Дели и провозгласят короля (- старого Бахадур-шаха, последнего из Великих Моголов. – germiones_muzh.) императором. Но Нана из Бихора должен принять решение. Если бы Нана стал королем, ты стал бы сражаться за него?
- Конечно, - сказал я, - потому что он маратха и хороший индус. Он по праву должен быть пешвой (- главой союза маратхских племен. – germiones_muzh.) маратхов, и занимать положение выше, чем делийский император.
- Совершенно верно, - ответил шейх. - Пешва всегда был правой рукой и министром императора. Если мы снова возведем на трон Могола, Нана займет подобающее ему место, и тогда положение индусов и мусульман изменится к лучшему.
- Но что будет, если мы не сможем договориться между собой?
- Зачем думать о том, что может и что не может быть? - возразил он. - Давайте сначала изгоним ферингов, а затем, если Аллах будет благосклонен к нам, разделим землю по справедливости между двумя верами. Мы все сыновья земли, индуисты и мусульмане, и можем жить в мире между собой. Но эти ненавистные феринги, они пересекают океан, она наполняют Индию, они облагают нас налогами, они обращаются с вашими Синдом и Холкаром, точно так же как с нашим Низамом и нашим королем Оудой, они забирают наших рабов, они убивают ваших коров, они загрязняют ваши священные реки, они уничтожают ваши касты, они бесчинствуют в наших мечетях и оскверняют наших женщин, - я сам видел это в Агре. Разве не должны мы вначале изгнать их обратно за море?
- Ты хорошо сказал, - ответил я. - Но я хотел бы больше услышать о том, что случилось в Битуре.
Я услышал, что все началось там. Об этом говорили по всей деревне. Говорили, что Нана собирает хороших индусов, чтобы они помогли ему изгнать ферингов. Я оставил свою хижину, своих детей, и отправился в Битур. Там мне дали винтовку и сказали, что я должен идти вместе со всеми в Канпур, чтобы убивать ферингов. Их было не так много, а боги - на нашей стороне, и если бы мы убили их всех, то у нас была бы Индия для индусов, без налога на землю и соль, никто не убивал бы священных коров и не чинил препятствий паломникам в Хурдваре. Нана, одетый как пешва, был похож на самого короля.
Итак, мы отправились в Канпур, и окружили казармы, в которых были расквартированы белые сахибы. Нас было много, у нас были винтовки, здесь были все, и сипаи, и добровольцы. Белых сахибов было мало, и у них было мало пушек. Мы думали, что боги предают их в наши руки, чтобы мы убили их всех, чтобы никого из них не осталось на нашей земле.
Мы осаждали их в течение двадцати дней, феринги слабели с каждым днем. У них не было еды и почти не было воды. Наконец, белый сахиб прислал сказать Нане, что они сдадутся, если он сохранит им жизнь. Нана был милосердным человеком, и он ответил: "Я мог бы продолжать осаду, захватить ваши укрепления и убить вас всех, если бы захотел этого, но, чтобы сэкономить время, потому что хочу присоединиться к другим, я отпущу вас". Он забрал все их деньги и оружие, и пообещал дать лодки, чтобы они могли уплыть в Аллахабад.
В тот день я стоял возле одного из наших орудий, когда Чандер Лал, брахман, в войске Наны, подошел ко мне и сказал: "Ну, Рам Дас, что ты об этом думаешь?"
- Я думаю, - ответил я, - что это грех и позор, после того, как мы взяли ферингов измором, позволить им вернуться по реке в Аллахабад и укрепить гарнизон, который оскверняет этот святой город, поскольку я слышал, что они издеваются над брахманами, над купающимися (- совершающими священное омовение в реках. – germiones_muzh.) и святой смоковницей. И если эти люди уйдут и присоединятся к ним, гарнизон станет сильнее, и они смогут продержаться дольше против людей, в руки которых их передают сами боги!
- Я думаю так же, Рам Дас, - сказал он, - и, со своей стороны, сделаю все, чтобы этого не допустить.
Чуть позже, по приказу Наны, мы спустились к реке. Там уже были готовы лодки, в них сажали ферингов. Уже стемнело, мы пошли, чтобы их охранять. Некоторые уже сидели в лодках, другие еще оставались на берегу. Я и сейчас вижу эту картину: белые люди, прежде гордые, опустили головы, женщины тесно прижимались друг к другу, - словно мы были нечисты, и прикосновением к нам они потеряли бы свою касту. И хотя все они были напуганы, но по-прежнему сохраняли достоинство. В лагере три раза выстрелила пушка. Чандер Лал, стоявший рядом, сказал мне: "Это сигнал для нас. Нана отдал приказ стрелять, когда мы его услышим". Не знаю, была ли это правда: возможно, Нана действительно отдал такой приказ; возможно, Чандер Лал солгал; я так никогда и не узнал этого, поскольку белые люди привязали Чандера Лала в Канпуре к пушке и расстреляли, а Нану с тех пор я никогда больше не видел. Но тогда, я просто поднял свое ружье и выстрелил. Я выстрелил в офицера и ранил его, не смертельно. Через мгновение раздался залп, я оглянулся и увидел, что все наши стали стрелять. Не знаю, была ли им отдана команда, но, думаю, что нет. Я думаю, они увидели, как я выстрелил, и стали стрелять потому, что я сделал это, и еще потому, что им было стыдно позволить ферингам бежать, как если бы староста деревни захватил тигра-людоеда, убившего многих сельчан, а затем должен был бы отпустить его. Если бы староста даже и приказал сельчанам освободить его из ловушки, думаете, они повиновались бы ему? Нет, но даже если бы он сделал это сам, они все равно взяли бы ружья, палки, что угодно, и сразу же убили людоеда. То же самое мы сделали с ферингами.
Это было ужасное зрелище, и я не люблю его вспоминать. Некоторые бросались в воду и тонули, другие плыли, как безумные, подобно птицам, и мы стреляли в них; они ныряли, а когда снова показывались на поверхности, мы снова стреляли, и вода была красной от их крови. Я ранил одного человека в плечо, но он продолжал плыть, пользуясь только одной рукой, пока кто-то не попал ему в голову; тогда он утонул. Я спустился к воде и шел вдоль берега, и другие сделали то же самое; мы шли и стреляли, пока не осталось видно ни одного плывущего. Несколько лодок пересекли реку, но там стоял полк Оуда, - кто-то сказал, что Нана специально расположил его там, - и сипаи изрубили их всех на куски, тех, кто пытался бежать. Это было ужасное зрелище, и теперь, когда я стал старше, я не хочу вспоминать о нем; но тогда я был молод, кровь во мне кипела, и мы радовались тому, что собираемся изгнать ферингов из нашей страны, и что боги довольны нашей работой.
Те лодки, которым удалось отдалиться, захватили и вернули назад. Женщин и детей, - некоторые были ранены, - мы отвезли в Канпур. Мы поместили их в доме, рядом с домом собраний. Затем, через несколько дней, привели других, из Фаттейпура, и Нана сказал: "Что мне с ними делать?" Все говорили: "Расстрелять"; поэтому мы в тот же день вывели всех мужчин и расстреляли их. Но женщин и детей Нана пощадил, поскольку был гуманным человеком, и приказал поместить их к остальным. Обращались с ними хорошо; и хотя у них не было тканей, посуды и коровьего мяса, как прежде, они получали лучшие пайки, чем воины Наны; вы, чужеземцы, подобно всем европейцам, сахиб, привыкли жить в роскоши, и вам мало риса, бобов и дхала (- чечевичная похлёбка. Треть населения Индии досихпор не ест мяса. – germiones_muzh.)– germiones_muzh.), чем довольствуются наши люди. Вы завоевали весь мир, от Цейлона до Кашмира, и потому живете в роскоши, едите пшеничный хлеб и коровье мясо, пьете вино, и поступаете нечестиво. А мы радуемся, если у нас есть хотя бы рис и дхала.
Через две недели войска Наны потерпели поражение при Фаттейпуре, и нам сказали, что белые женщины посылают письма в армию. Нана очень рассердился. Он сказал: "Я пощадил этих женщин, а они посылают письма нашим врагам. Я скажу тебе, что собираюсь сделать: я отдам приказ предать их смерти". И он отдал приказ расстрелять их. Я был одним из их охранников, и получил приказ стрелять. Мы попытались вывести их из дома, но они отказывались выходить; тогда мы вошли и стали убивать их саблями и штыками. Бедные! Они жалобно кричали, и я очень жалел их, потому что они были молодыми и красивыми, и не их вина, что феринги приехали сюда, но они ненавидели Индию, и сбежали бы от нас, если бы могли. А потом настал черед детей! Одна бедная дама обхватила мои колени и умоляла пощадить ее дочь; но у меня был приказ, и я подчинялся ему. Это было очень печально. Но дамы ферингов, даже более мужчин, ненавидят нас, индусов. Они не остановились бы, если бы им пришлось собственноручно убить хоть тысячу из нас. Взгляните, как они обращаются с нами, как наказывают за мельчайшие провинности, как заставляют нас работать, бежать за их колясками, как они оскорбляют наших богов. Они жестокая, гордая раса. Они ниже самого низкого шудры, и все же позволяют себе относиться к дважды рожденному брахману, как к собаке.
Мы бросили их тела в колодец в Канпуре, над которым они теперь поставили изображение одного из своих богов - холодного белого бога, с двумя крыльями, - мстителя за их смерть. Тогда в Канпуре была большая радость. Мы убили последнего феринга, и Индия должна была стать нашей. Вскоре Нана должен был стать настоящим пешвой, обратиться против мусульман, и привести их под свою власть, подобно Рани в Джхангси (- княгиня Лакшми Баи; убита в рукопашной с англичанами. – germiones_muzh.). Мы более не должны были платить налога на землю, его должны были платить мусульмане, так будет справедливо; индусы не должны более обрабатывать землю, но каждый день есть хорошую пищу. Ах, это был самый великий день в Канпуре!
Но это был не конец. Мудрые боги приняли иное решение. Несколько дней спустя, на базаре, я встретил джемадара (- унтер-офицер сипаев, видимо уж в оставке по старости. – germiones_muzh.). Он сказал мне: "Феринги идут сюда из Аллахабада!"
- Феринги! - сказал я. - Этого не может быть, мы убили их всех, благодаря богам, и в Индии их больше не осталось. Они убиты в Дели, и в Меруте, и в Канпуре, и я полагаю, что в Аллахабаде и Калькутте тоже.
- Рам Дас, - ответил он, - ты - ребенок; ты ничего не знаешь. Ты думаешь, ферингов так мало? Но их много, как саранчи. Через несколько месяцев они все придут сюда, когда окажут помощь султану Рума против других христиан, и тогда превратят Доаб в пустыню, как они сделали это с Рохилкундом, в дни Хостейн-сахиба (- Гастингс, генгубер Индии 1773 - 1785. – germiones_muzh.). Сказать ли тебе, что происходит в Дели?
- Да, - сказал я, - расскажи мне, что бы там ни происходило, потому что я не верю, что феринги снова будут властвовать в Индии, стране мудрых богов.
В те дни, сахиб, я был очень глуп. Я не знал, что феринги многочисленны, как зеленые попугаи, и что они могут посылать бесчисленные суда через море так же легко, как мы перевозили грузы на лодках вниз по реке Бенарес.
- Тогда слушай, - сказал он, - Дели осажден, и вскоре будет взят. Феринги послали людей из Калькутты, они пришли в Аллахабад, и теперь идут в Канпур. Когда они придут, то убьют всех нас, и убьют Нану, и не будет больше индусов. Они силой обратят нас всех в христианство, окропив нечистой водой, и заставят брахманов и париев есть коровье мясо, и уничтожат касты, и обычаи, и верования.
- Они будут делать это, без сомнения, - ответил я, - если им удастся поймать нас, но это невозможно. Ферингов - горстка: они никогда не смогли бы управлять нами, если бы не сипаи. У них были ружья и боеприпасы, они защищали их от нас. Но теперь, когда сипаи подняли восстание, ферингов - всего лишь несколько офицеров и полков. И я не могу поверить, чтобы боги покровительствовали им, которые хуже мусульман, и не имеют каст, чтобы они победили нас, в чьих жилах течет самая лучшая кровь в Индии, брахманов, и джатов, и махратхов.
Но джемадар посмеялся моим словам.
- Говорю тебе, - сказал он, - это восстание - всего лишь детская забава. Потому что, как-то раз, переплыв океан, будучи слугой офицера, я побывал в Англии, в их великом городе, Лондоне. Он такой большой, что человеку понадобится день, чтобы пройти его из конца в конец; и если ты поместишь в его середину Аллахабад или Канпур, то его жители даже не заметят их появления. У них есть корабли на их реках, большие, как поля сахарного тростника; железные дороги с вагонами, которые тащат железные лошади. Их так много, что они могли бы захватить всю Индию так же легко, как жители Канпура захватить Битхор. И поэтому, когда я услышу об их приближении к городу, я убегу, и тебе советую сделать то же самое.
Тогда я не поверил ему, но через несколько дней узнал, что феринги действительно идут от Аллахабада. Когда мы убивали женщин, они почти добрались до нас. Они сражались, как демоны, и мы знали, что демоны сражаются на их стороне. Мы несколько раз выходили им навстречу, и каждый раз они рассеивали нас, будто овец. Наконец, после того, как мы убили женщин, они подошли к Канпуру.
Мы были разбиты наголову. Нана испугался и бежал. Мы взорвали склады, чтобы им не достался порох; и сразу после этого феринги вошли в город. Они никогда не были так свирепы и жестоки. Вид колодца и дома, где прежде были заключены женщины, привел их в ярость. Они были похожи более на тигров, чем на людей. Каждый сипай, которого им удавалось поймать, был сразу же застрелен, потому что этого требует их религия: а также многие из тех, кто не был сипаем, и кто не поднимал оружия против них, были расстреляны по ложным доносам. Каждый, кто имел обиду, говорил ферингам, что его враг принимал участие в убийстве женщин, а феринги так жаждали крови, что считали этих слова вполне надежным доказательством. Никогда в Канпуре не проливалось столько крови; за каждую жизнь они отняли десять. Тогда мы поняли, что все, сказанное джемадаром, было истиной, что они снова станут править Доабом, и вернут налоги на землю и соль; мы также думали, что они станут обращать нас в христианство, но они этого не сделали, поскольку, когда они получают свои налоги, и богатство, и хорошие жилища, а также плоть и кровь коров, их не заботит наша религия, ни даже их собственная. Ибо если мы, индусы, уважаем наших факиров, а мусульмане - своих дервишей, феринги столь же мало думают о своих миссионерах, сколько и мы, и больше заботятся о танцах, чем о церквях. Вот почему они не стали обращать нас в христианство.
Все время, пока феринги находились в Канпуре, я прятался в доме джемадара. Он был хорошим человеком, и хотя сразу поступил в услужение к ферингам, никто не подозревал его, поскольку он был на их стороне, и рассказал им обо всем, что произошло в городе, и кто убивал офицеров и женщин. Я был там в целости и сохранности, каждый день получал пищу и воду, и не подвергался никакой опасности.
Вскоре феринги снова оставили Канпур, поскольку Хэвелок сахиб, самый страшный из их генералов, захотел пойти в Лакну. Там мусульмане Оуды подняли восстание и осадили резиденцию, со всеми солдатами и офицерами. Я не пошел к Оуду, поскольку не собирался сражаться за мусульман, предпочитая дождаться возвращения Наны, потому что только махратта может вернуть царство индусам, а мусульмане почти такие же плохие, как и феринги. Через некоторое время, однако, пришли люди из Гвалиора. Это были хорошие люди: хотя Синдия, их раджа, приказал им не сражаться, они не бросили других индусов, когда их убивали феринги, они не подчинились Синдии, и тоже восстали, и поэтому я с радостью присоединился к ним. Они расположились всего в пятнадцати милях от Канпура, там я нашел их и присоединился к ним.
Постепенно большинство людей из Гвалиора испугались и вернулись назад. Все стало плохо. Некоторые из нас ушли на юг, чтобы спрятаться в джунглях, протянувшихся в направлении Джамны. Мы очень боялись, потому что там водятся тигры, и двое мужчин из Гвалиора были съедены ими. Но вскоре феринги из Этавы услышали о том, что мы там прячемся, и стали преследовать нас. Это было похоже на охоту на антилоп. Они были на лошадях, и окружили место, где мы прятались. Затем они вошли в лес, а мы стали убегать от них. Время от времени им удавалось выгнать кого-нибудь на открытое пространство; тогда они издавали радостные крики и стреляли в него. Я спрятался под кустами, и два феринга прошли рядом со мной, не заметив меня. Вскоре после этого они заметили сипая, который побежал к месту, где прятался я. Я старался не издать ни звука. Они стреляли в него, и убили его; одна из пуль попала мне в руку, и прошла через нее, расколов кость. Но и тогда я молчал. Весь день я пролежал, иногда издавая стоны, а феринги гоняли оставшихся в живых по джунглям и убили всех, кроме меня, а потом уехали, говоря друг другу, что сегодня был замечательный день для охоты. Ибо они охотились на нас, словно мы были антилопами.
Две недели я пролежал в джунглях, раненый, и единственной моей пищей были ягоды махуа. Меня била лихорадка, я терял сознание; но по окончании этих двух недель я смог подняться на ноги и кое-как перевязать свою раненую руку. Затем я отправился в ближайшую деревню и сказал, что я - земледелец, что на меня напали люди из Гвалиора и ранили, когда я защищал имущество ферингов. После этого, обо мне хорошо заботились и отправили в Канпур.
Я не боялся возвратиться в родной город, потому что даже самые хорошие знакомые не узнали бы меня. За эти две недели я превратился из молодого человека в того, кого вы сейчас видите перед собой; только тогда я выглядел еще старше, чем сейчас, а потом немного поправился на службе сахиба. Мои волосы побелели, а борода стала длиннее. Мой лоб покрывали морщины, а щеки ввалились. Как только я прибыл в Канпур, я отправился прямо в дом джемадара, чтобы проверить, узнает ли он меня, но он не узнал, потому что даже голос мой стал хриплым и грубым, по причине лихорадки и раны. А потом я пошел к доктору ферингу, и повторил свою историю, как был ранен, защищая имущество ферингов, и он ухаживал за моей рукой, и вылечил ее. Ибо, хотя феринги дикие, подобно тиграм, в отношении своих врагов, если вы дружите с ними, они относятся к вам хорошо. В этом они лучше, чем мусульмане.
Вскоре после этого я пришел на площадь, потому что слышал, - там готовится ужасное зрелище: они собирались расстрелять пленных мятежников из орудий. Я пришел туда, и все видел. Они взяли мужчин, брахманов и шудр, не делая различия между кастами, и привязали к пушкам. Я не смог бы этого сделать, хотя мог убивать женщин ферингов, но они сделали это, после чего поднесли к пушкам фитили, и тела казненных в одно мгновение были развеяны, так что от них ничего не осталось. Они сделали так, чтобы уничтожить повстанцев, не оставив ни тела, ни души, но уничтожив их совсем, что хуже смерти. Они сделали бы это со мной, если бы поймали меня. Вам интересно, почему я ненавижу ферингов, сахиб? Потому что они сделали это даже с дваждырожденными брахманами, не говоря уже о джатах. Боги отомстят им.
Я пошел посмотреть на свой участок земли. Феринги знали обо мне от многих доносчиков, некоторые назвали мое имя только затем, чтобы спастись самим - что не удивительно. Они забрали мою землю и отдали другому человеку, земендару (- помещик. - germiones_muzh.), кайату в Канпуре, который зарабатывал деньги, поставляя им продукты, - да обрушится проклятие богов на его голову! Что касается моей жены и детей, их выгнали, и с тех пор я их больше никогда не видел. Моя жена бродила по Канпуру, а потом ушла в какое-то другое место, мне неизвестное, где и умерла от голода, или, возможно, от чего-то еще. Но одна из моих дочерей попала к миссионеру, и тот отправил ее в школу в Мерут; там ее учат быть христианкой и ненавидеть наших богов, и наших людей, и любить ферингов, высасывающих кровь из Индии, и душащих ее налогами, и забирающих себе ее землю. Об этом я узнал, спрашивая в Канпуре; но как умерла моя жена, или же феринги убили ее, - я так никогда и не узнал.
Это был конец. Нана спрятался где-то в Непале; феринги вернули себе Лахну; другие - Доаб и Пенджаб, так что надеждам людей не суждено было сбыться. Я потерял свой участок земли, жену, детей, и не мог ни жить, ни умереть. Мы не только не изгнали проклятых ферингов, наоборот, они стали сильнее, чем прежде, и прислали больше солдат, как и предсказывал джемадар, и ликвидировали Компанию, которая ранее правила Индией, и подчинили ее Махарани (- королеве Виктории. До восстания Индия управлялась британской Индской Компанией. – germiones_muzh.), которая теперь является Императрицей Индии. Они ввели новые налоги, они сделали новую перепись, но с тех пор больше боятся нас, и меньше оскорбляют наши храмы, и наших паломников, и наших священных обезьян. А я поселился в Бихоре, и стал конюхом, и служу конюхом с тех пор. Это все, что я знаю о Восстании, сахиб.
Старик внезапно замолчал, рассказав свою историю скучным, монотонным голосом, почти не выказывая никаких чувств. Я попытался записать ее так, как он рассказал ее. Я не почувствовал в нем страсти, ярости или жестокости; только устоявшуюся, глубокую ненависть к англичанам. Это был единственный раз, когда я слышал рассказ о Восстании от участника, и передаю так, как слышал, не смягчая ни его ужаса, ни страшной правды.
- И ты не боишься рассказывать мне все это? - спросил я.
Он покачал головой.
- У сахиба белое лицо, - ответил он, - но его сердце черное.
- А Нана? - спросил я. - Ты не знаешь, жив ли он?
Его глаза впервые полыхнули огнем.
- Да, - воскликнул он. - Он жив. Это говорят многие верные люди. Он вернется снова, когда у чужеземцев снова будет распря с другими христианами, и тогда мы уже не будем спорить между собой; но Синд, и Холкар, и Низам, и народы Оуде, и даже бенгальцы, - все восстанут заодно, и мы уничтожим ферингов по всей Индии, и боги отдадут нам эту землю навсегда... Спокойной ночи, сахиб, салам.
И он, подобно змее, выскользнул из комнаты.

В ПОИСКАХ (золота! и) АНАКОНДЫ. - VIII серия

У ЦЕЛИ
вспоминая совершенную вместе с Бошетти экспедицию в Льянганати, экуадорский географ Андраде Марин рассказывает о старом носильщике-индейце. Старик упал с ношей в озеро, и тяжелый тюк потянул его на дно. Тогда индеец стал звать на помощь, — но не ради себя!
«Спасайте ношу, обо мне не думайте!» — кричал он.
Его вытащили на сушу и спросили, почему он больше беспокоился о провианте, чем о собственной жизни. Индеец ответил: «Лучше мне утонуть, чем если десять человек погибнут с голоду. К тому же вы молодые, а я старик».
Этой поучительной историей Андраде Марин хотел показать, насколько добросовестны и надежны, порой даже самоотверженны, чистокровные индейцы. Метисов он считает вероломными, трусливыми и ленивыми. Впрочем, обобщать рискованно и несправедливо. Сам я думаю, что раса тут ни при чем: мой опыт говорит, что попадаются и хорошие и плохие метисы, как попадаются хорошие и плохие индейцы.
В числе наших людей были и индейцы и метисы; все без различия работали прекрасно. Возможно, они были не прочь немного полениться и сознательно «заблудиться», как уверял Андраде, чтобы тем самым продлить поход и заработать побольше, — но на такие вещи смотришь сквозь пальцы. Все они — были бедные люди; дневной заработок в нашей экспедиции представлял для них значительную сумму. За жалкие три кроны в день они с утра до вечера тащили на спине тридцать — сорок килограммов… Восьмичасовой рабочий день — для них понятие неизвестное! Как не понять после этого их маленькие хитрости, тем более что в их глазах каждый гринго богач! И они по-своему правы…
Итак, из «Лагеря зеленых лягушек» шестеро носильщиков пошли обратно в Пильяро. На прощание они обняли нас, перекрестили и благословили, даже поцеловали честно заработанные, но довольно грязные ассигнации. Двое пеонов — Давид и Даниель — остались. Это были симпатичные парни, не боящиеся тяжелой работы. Всем своим поведением они убедительно опровергали болтовню о пороках метисов. Давид оказался к тому же отличным поваром — желанное лицо в любой экспедиции!
Мы задержались на один день отдохнуть в «Лагере зеленых лягушек». Андраде отправился с лотком для промывки золота к реке, но не добыл ни крупинки. Я занялся — с большим успехом — сбором живых экспонатов; мне удалось, в частности, поймать полдюжины лягушек, неизвестных дотоле науке — или, во всяком случае, еще никем не описанных.
А на следующий день наш отряд снова выступил в поход. Мы искали путь к Серрос Льянганати, «золотой» горе. Во главе каравана шли Давид и Даниель. Они прорубали проход своими мачете соответственно указаниям Андраде. Мне приходилось и раньше иметь дело с труднопроходимой местностью, но ничего подобного я еще не видел. Деревья и камни поросли густым мхом, напоминавшим на ощупь мокрую губку. Хватаясь за сук или ствол, невозможно было заранее знать, не гнилой ли он; толстый ковер мха скрывал многочисленные углубления в почве. Невольно вспоминались мангровые заросли. Стволы и ветви протягивались во все стороны, словно извивающиеся змеи, образуя непролазный лабиринт.
Прорубиться сквозь этот заколдованный лес оказалось почти невозможным. Порой мы лезли точно обезьяны, на расстоянии одного-двух метров от земли, в других местах прокладывали туннели. Раз за разом наш отряд упирался в отвесную скользкую скалу, и приходилось искать обход. Два дня мы бились впустую: каждый новый маршрут оказывался тупиком. Все же спустя еще два дня упорнейших усилий мы выбрались из лабиринта и вскарабкались наконец на четвереньках, тяжело дыша, на высотку, с которой открывался изумительный вид.
На севере и северо-востоке возвышались вершины Серрос Льянганати, на востоке вырисовывались четкие силуэты многочисленных безымянных и неисследованных пиков. А еще дальше простиралось море джунглей, из которого, точно остров, торчал вулкан Сумако.
По расчетам Андраде, мы были недалеко от цели. Теперь предстояло отыскать описанные Вальверде ущелье и озеро — заветный тайник, где хранится клад.
И тут разразилось! Шесть дней и шесть ночей непрерывно лил дождь, все небо над Льянганати затянули холодные тучи, видимость была равна нулю. Я заболел: у меня начался жар, голова раскалывалась от боли, и каждый шаг стоил мне неимоверных усилий. Местность была почти непроходимой: глубокие ущелья сменялись скользкими отвесными скалами. В отдельные дни мы продвигались всего на несколько сот метров. Каким-то чудом никто не разбился насмерть, хотя мы то и дело летели кубарем в провалы и трещины, прикрытые сверху мхом и кустарником.
Животные попадались редко: здешние заросли явно были слишком густы для крупных млекопитающих. В первую неделю похода, как я уже говорил, мы ежедневно видели следы пумы, медведя, оленя, горного тапира, а порой наталкивались и на самих зверей.
Андраде Марин метко прозвал горного тапира «инженером джунглей». Он считает его неоценимым помощником путешественников: тропы и туннели тапиров безошибочно указывают надежный путь. В частности, тапиры умеют находить самый удобный проход через перевалы.
Теперь же мы оказались в местности, куда не заходили даже горные тапиры. Уже по одному этому можно судить, в какие дебри нас занесло. Правда, иногда нам попадались птички. Они совершенно не знали страха и с любопытством разглядывали нас, подпуская почти вплотную. Пернатые явно удивлялись необычным существам. Забавнее всего выглядели крохотные зеленые колибри, словно одетые в белые штанишки.
Если животный мир не отличался разнообразием, то тем богаче была растительность. Кругом цвели чудесные огромные орхидеи и другие прекрасные редкие цветы, которых мне нигде больше не приходилось видеть.
После недели непрерывных дождей выдалось несколько дней получше; ясная погода с утра позволяла нам кое-как ориентироваться. Андраде был доволен. Все совпадало с указаниями дерротеро, уверял он, оставалось пройти только каких-нибудь два-три километра, отделявших нас от определенного пункта… Только… Мы петляли и кружили, передвигались со скоростью улитки, а на третий день нам опять преградило путь глубокое ущелье с крутыми стенками. Попытались спуститься с помощью веревок; они оказались слишком короткими. Снова надо была искать обход! А обход грозил затянуться…
Наши запасы продовольствия сократились угрожающим образом, как ни старались мы экономить. Джордж Хоуден должен был сбросить нам пополнение. Мы ждали его во второй день нашего пребывания в «Лагере зеленых лягушек» на берегу Сан-Хосе, но ему не удалось отыскать нас.
Луис Ариас (шеф компании «Ареа», которому я должен 2 миллиона долларов) обещал, если позволит погода, направить один из своих самолетов в Льянганати, чтобы доставить нам продовольствие и почту. В условленный день стояла чудесная погода — на небе ни облачка. Утром в начале восьмого мы услышали далекий гул авиационного мотора. Я не сомневался, что Джордж обнаружит нас.
Мы расстелили на земле брезент и одеяла и подбросили в костер сырого мху, чтобы получился густой дым.
И вот на западе показался самолет… Но он шел прямиком… на те горы, которые Джордж — не Андраде! — считал кладовой Вальверде. А они находились к северу от нашего лагеря… Неужели Джордж действительно уверен, что мы пошли туда, хотя мы совершенно ясно просили его искать нас южнее реки Льянганати? Или его притягивает невидимый магнит?..
Самолет описал круг около горы и скрылся в восточном направлении. Немного спустя он показался опять, высоко-высоко над нами, и снова курсом на проклятую гору Джорджа!
«Ну, теперь-то он должен нас увидеть!» — думали мы. Увы! Костер дымил вовсю, но дым стелился по земле, вместо того, чтобы подниматься кверху. Сверху он должен был казаться туманом. К тому же на лагерь падала густая тень от горы. Мы орали, не думая о том, как это нелепо, махали одеялами. Все напрасно. В течение получаса самолет кружил над Льянганати и трижды подлетал к горам, облюбованным Джорджем… Пропал долгожданный провиант и письма моих родных!
Когда мы вернулись из Льянганати, Джордж заявил, что твердо рассчитывал найти нас у «его» горы, а не у горы Андраде. Конечно, он помнил наш наказ, но был уверен, что мы просто не хотели признаваться, а на самом деле пойдем именно к тем горам, которые так приглянулись ему.
Так или иначе, наши запасы продовольствия не были пополнены. И вот настал день, когда нам пришлось признать необходимость возвращения в Пильяро. Андраде готов был рыдать от злости.
Обратный путь был нелегок. Погода стояла наисквернейшая; непрекращающийся дождь заставил все реки выйти из берегов. Высокая температура и дикая головная боль доводили меня до исступления. Когда мы добрались до хижин Тамбо-де-Мама-Рита, я был готов тут же свалиться; только предельное напряжение помогло мне дойти туда. Ни в одном первоклассном отеле я не наслаждался отдыхом так, как в этих примитивных, полуобвалившихся хижинах. После непрерывных дождей и ночевок в сырых местах — иметь возможность растопить очаг сухими дровами, просушить одежду и обувь, спать на сухом земляном полу… Было время, когда это казалось мне недосягаемой мечтой.
Один из вакеро одолжил мне лошадь, так что завершающую часть пути до Пильяро я проделал с бóльшими удобствами. А там мы, разумеется, не замедлили объесться, прежде чем отправились в Кито. Почти целый месяц мы не видали мяса — если не считать поделенного на десятерых зайца — и теперь уписывали за обе щеки свинину и другие лакомые блюда, по которым так истосковались. Зная заранее, что такого рода излишества чреваты тяжелыми последствиями, и желая предупредить революцию в желудках, мы распили в качестве «успокоительного средства» бутылку крепкого вина. Его действие было подобно атомной бомбе!
Дон Панчо, на долю которого выпало встречать столько разочарованных кладоискателей, изобразил на лице глубокое сочувствие (одновременно он с явным удовлетворением пересчитывал полученные с нас за пиршество деньги), вздохнул и сказал:
— Что ж, похоже, на этот раз ваши надежды не оправдались — ведь вы не везете с собой золотых слитков, не правда ли? — но я надеюсь увидеть вас опять в следующем году…
Мы заверили его, что через год обязательно вернемся.

РОЛЬФ БЛОМБЕРГ (1912 - 1996)

ДОДО (Монмартр, газета, тёплая решетка). - V серия

Ночь я провела ужасную, хотя выручка была классной, а может, именно поэтому. Мы клюкали часов до двух, пока Квази не заголосила во всю глотку «В амстердамском порту» (- это не «В кейптаунском», это Жак Брель. В оригинале вещь душераздирающая. – germiones_muzh.) под аккомпанемент Салли, испускавшей чудовищные йодли – она иногда путает Ирландию и Тироль. Ставни захлопали наперебой с угрозами вызвать легавых, а с легавыми мы сегодня уже наобщались: они днем расспрашивали насчет убитой. Они даже любезно предложили перевезти нас в Нантер, для нашей же безопасности: вдруг тот тип охотится на бездомных. Мы сказали спасибо, не надо, сами найдем, где приткнуться. Ну и тупари эти легавые – кто хоть раз побывал в Нантере, второй раз не сунется.
Однако о ночлеге действительно стоило подумать, и не откладывая, поскольку заранее этим никто не озаботился, сами понимаете. И речи не было, чтоб в такое время и в таком состоянии ползти в другой квартал, поэтому мы просто перевалили через Монмартр и спустились к теплой решетке на улице Коленкур. Один черт, в такой кондиции нам было не до страхов. Потом Квази цапанулась с Салли, которая объявила, что собирается посрать. Для нее это было гигантским прогрессом, потому что раньше, можете мне поверить, она не затрудняла себя уведомлениями. Квази машинально протянула ей кусок газеты, от которой Салли отказалась, пояснив, что подтирается естественным образом: имелось в виду, что она вполне обойдется собственными юбками. Квази стрельнула в мою сторону единственным зрячим глазом:
– Кто там выступал насчет гигиены?
Мне было лень что-то объяснять, к тому же я пыталась устроить нам подстилку из двух спальников, картонок и газет, которые никогда еще не казались такими скользкими, – правда, пальцы у меня заплетались и болело все сразу, поэтому я только бросила:
– У нас тут начальства нету.
– Может, оно и так, но мы все ж не псы дворовые, должны быть какие-то пределы, – возразила Квази, после чего отвела Салли на несколько шагов в сторону и начала показывать, что сначала надо сходить на газету, потом все свернуть и выбросить в урну.
Я сдалась и заснула прямо на решетке, как вдруг какие-то завывания буквально снесли меня с металлического ложа. В полубреду мне привиделся Поль, который резал девиц горлышком бутылки. Полная паника. А поскольку я расстегнула пояс, чтобы спать было вольготней, то штаны с меня спали, едва я храбро кинулась на крики: запутавшись в брючинах, я навернулась, почувствовала, как на меня навалился нападавший, и принялась отбиваться вещмешком, прежде чем вернулась к реальности. В соседнем стоке я обнаружила Салли, которая верещала, доведенная до слез ужасными оскорблениями Квази:
– Да как ты хочешь, чтоб я разглядела из-под юбок эту твою газету?
Они все еще разбирались с какашками, а мы что так, что эдак в полном дерьме, да и сложностей в нашей жизни, особенно в моей, и без того хватает:
– Лечь и заткнуться!
Они не заставили повторять дважды и – верх несправедливости! – через пять секунд уже спали, а я не могла сомкнуть глаз из-за свистящих рулад Квази с одной стороны, туши Салли, занимавшей три четверти решетки, с другой, и кошмарных картинок, щедро подпитанных рассказами, которых я наслушалась за день, о всех деталях – как действительных, так и здорово раздутых – моего убийства. То передо мной представало мое собственное лицо в виде переспелой инжирины, расплющенной так, что хоть ложкой соскребай, то Поль, разрисованный под живого покойника, тянулся ко мне с поцелуем, а когда приоткрывал губы, вместо зубов во рту у него блестели бритвенные лезвия и раздавался визг электропилы. Короче, призраки прошлого кружили вокруг меня всю ночь, и я барахталась, как в куче меловой пыли.
Эти твари из городской службы явились ровно в шесть и приволокли с собой ковш для мусора, чтобы водрузить его как раз на нашу стоянку. Пришлось сняться с якоря. Слов нет, как мы были хороши. Мои ноги распухли за ночь так, что пришлось разрезать башмаки. Глаз Квази опять воспалился, и шла она, вся скрючившись, – спасибо Жеже. Зато Салли чувствовала себя в отличной форме. На первый нюх, вчерашняя пьянка выветрилась из нее через поры.
Мы доспали остаток ночи на своей обычной скамейке, прежде чем взяться за дела. Есть нам не хотелось – и к лучшему, все одно у нас не было ни гроша.
Салли осела у банкомата, а Квази решила заделаться портье у дверей почты, потому как узнала, что продавец «Ревербера» (- газета, с фокусной аудиторией - бездомные. Да, во франциях такое бывает. - germiones_muzh.), который забил за собой это место, убрался в другой квартал, боясь подхватить чахотку от постоянных сквозняков.
На ногах Квази держалась с трудом. Открыть дверь она еще могла, но поскольку за эту же дверь и цеплялась, чтобы сохранить равновесие, то закрывала ее за очередным клиентом с излишней поспешностью, результат вообразить не сложно. К тому же при каждом открывании-закрывании дверь хлопала по Квазиному мешку с кастрюлями: похоже было, что какой-то псих учится играть на ударных. Впрочем, у каждого свои проблемы.
Что до меня, я устроилась у входа в якобы византийскую церковь, встала на колени прямо посреди тротуара, опустив голову и пристроив к ляжкам новую картонку с призывом «Хочу еть» (писала я ее впопыхах), а на асфальт перед носом перевернутую фуражку.
Когда я только начинала, мне нравилось разглядывать свою клиентуру снизу. Подают они или нет, мы наводим на них страх – мы, главные победители в лотерее просерщиков, где у каждого есть свой шанс. Чистое вранье, конечно, но этот страх здорово подгрызает им крылышки.
Этим утром мне казалось, что у меня не гнется ни один сустав, а весь пищеварительный аппарат разладился и пошел вразнос. К горлу постоянно подкатывал кислый комок. Я чувствовала себя святым Себастьяном, истыканным изнутри и к тому же промерзшим.
Через час я набрала около тридцати монет и решила прикрыть лавочку.
Я зашла за Квази и обнаружила ее в углу между стеной и распахнутой дверью, совершенно сомлевшую. Смотреть на ее мордаху, приплюснутую к дверному стеклу, было жутковато, на почте гулял дикий сквозняк, но она так вцепилась в дверную ручку, что никто не осмеливался применить достаточно силы, чтобы разжать ее пальцы.
Ну, мне-то стесняться не с руки, и Квази на мгновение зашаталась, словно кукла без ниточки, потом начала тереть глаза и нос, уже вернувшийся к своему нормальному размеру.
Салли тоже времени не теряла – она сменила тротуар на водосток, где и расселась задницей в текущей воде. Но она так добродушно улыбалась прохожим, что в ее обувной коробке болталось немало монет.
Надо было помочь ей подняться и всползти на бортик тротуара. Мы подхватили ее с двух сторон под мышки, сделали глубокий вдох, но Салли, в виде исключения, решила нам подсобить и в результате вырвалась у нас из рук, бомбой пролетела вперед и врезалась прямиком в молодого парня, который доставал из прорези свои деньги и оказался впечатанным в банкомат. Салли издала свое обычное «хе-хе-хе-хе» и завращала глазами во все стороны, а парень заорал:
– Берите мои деньги, берите!
Я глянула на Квази, та пожала плечами. Она деликатно вытащила банкноту в двести франков из пачки в его руках, поблагодарила, и мы оттянули Салли назад, высвобождая парня: он рванул прочь, словно собственный атташе-кейс тянул его за собой, как волшебная лоза.
Жизнь оборачивалась приятной стороной, и мы так хохотали, что до наших скамеек на площади Бато-Лавуар добирались целых полчаса, не говоря о времени, что было потрачено на закупку нескольких бутылок, необходимых для выживания.
Робер уже был там со своим вопящим радио. Он так привык. Слушает РТЛ, но от помех столько треска, что он все время увеличивает звук, да еще подносит динамик к самому уху. Когда ему пытаются втолковать, что это прямая дорога к глухоте, он отвечает, что чем слушать такую фигню, лучше оглохнуть.
Аутист тоже был на месте – стоял, прислонившись к дереву. Он всегда занят тем, что разглядывает свои пакеты, потом руки, потом кашне, потом башмаки, потом опять пакеты, и так далее. Через некоторое время он меняет диспозицию и все начинает по новой. Может, ищет свое место в мире. На голове у него была новая шапочка из фиолетовой шерсти. Я отпустила ему комплимент, но он, по обыкновению, не заметил моего присутствия – или сделал вид.
Расположившись на скамейке, мы продолжали помирать со смеху, и Робер заорал, что ничего не слышит. Я ему заметила, что до седых волос он не дотянет, потому что только тот, кто смеется, долго живет.
Он завопил в ответ, что нет смысла тянуть время в этой людской толкучке, и вдруг воскликнул:
– 24 825.
Он звереет от того, что всегда угадывает выигрышные цифры, а телефона, чтоб сообщить ответ, у него нет, и я опять заметила, дескать, кто всем доволен, тот и счастлив, и не грех об этом задуматься хоть на пару секунд.
Внезапно все вокруг вернулось на круги своя, и день стал похож на все другие, а еще после двух-трех глотков я почувствовала, что готова примириться с жизнью. И тут я заметила, что две другие примолкли и пристально меня разглядывают. Я сделала вид, что ничего не понимаю, но из-за холода вид получился дурацкий. Квази отчеканила:
– Ну нет, давай рассказывай. Ты обещала.
Чтобы выиграть время, я возразила свысока:
– Подумать только, некоторые сначала кобенятся, а потом выходит, им интересно. Тебе ж моя история вроде не по вкусу пришлась.
Квази через губу ответила, что, мол, сойдет, история как история. Тут Салли воздела палец и объявила, что начало она не очень помнит, но я ее успокоила, заверив, что теперь пойдет как бы новая история.
– Ладно, Поль, ты ж помнишь про Поля? Так вот, Поль был тоже хорош в своем роде – в роде обезьяноподобных, лучше не скажешь.
– Почему, можно просто сказать, что он был похож на обезьяну, – рассудила Квази. И добавила в мою сторону: – Не забудь о Салли, о твоей публике, лады?
Она могла бубнить сколько влезет, я и в первый раз все расслышала, но истинный артист должен думать о целостности своего произведения:
– В отличие от вас, разговаривала я не лучше рыбы в аквариуме. Нет, я любила беседы, но вот вести их не умела. Смерть родителей было трудно осознать. На это уходило все мое время. Поэтому чем меня в школе ни пичкали, я все срыгивала, не переваривая: у меня и без того было о чем подумать.
– Она в школе ни черта не делала, – пояснила Квази, бросив на меня испепеляющий взгляд и доказав тем самым, что даже с одним глазом можно добиться пределов выразительности.
– Меня всему научил мой муж.
– Ты замужем?
– Была. Он умер. Это естественно, он был намного старше меня. Очень милый и очень умный. Он заставил меня читать книги. Научил понимать живопись. Научил разговаривать, а значит – и молчать.
– Вот это ново! – не удержалась от комментария Квази.
– Короче, в конце концов я от него ушла, но мы оставались друзьями до самой его смерти. Он хотел назначить мне пособие в благодарность за самые прекрасные годы его жизни, точнее, год, но у меня были деньги, и не в чем было его укорить.
– Могла бы о нас подумать, дурища несчастная, – упрекнула Салли.
Следовало снова проставить точки над «i». Если всякий раз, когда я начну рассказывать, меня сорок раз перебьют, вдохновение мое быстро иссякнет.
– Я так и думала, что твоя история – выдумка, – заключила Квази.
Вот тут я вскочила, и счастье, что на мне была одежда из плотного военного хаки, – обе они с такой силой вцепились в мою куртку, что иначе я осталась бы нагишом.
Я небрежно окликнула Робера:
– Приглуши, нам с девочками надо поговорить.
– Лучше б вам сдохнуть, – отозвался он.
А поскольку я знала, что он прав, то ему это сошло. Я просто хотела повременить для приличия, прежде чем усесться обратно.
Я устроилась на своем вещмешке напротив девиц. Заставила их помолчать добрых пять минут, пока искала нужный стиль. Остановилась на приторном.
– Хуго был изысканным и элегантным. Не слишком красивым. Изумительные светлые глаза, очень мягкая улыбка и изящество в каждом движении. Он пригласил меня на чашку чаю. Спросил, в чем причина моей прелестной меланхолии. Я сказала, что выздоравливаю. «Ничего серьезного?» – встревожился он. «Любовные переживания», – ответила я, едва сдерживая слезы. Он заверил, пристально глядя мне в глаза, что, по его убеждению, это самые тяжелые переживания в мире. Потом поинтересовался, что я делаю в Трувиле. Я рассказала о кузине, потом о своем детстве, о родителях, и он впитывал каждое слово, будто ничего для него не было важнее, чем история моей жизни.
Квазино замечание «хоть кому-то…» кануло в черную дыру великой глупости, потому что какой бы стиль ни был, приторный или с душком, но двадцать лет исчезли, как не бывали: все произошло вчера, и только вчера я была молода, наивна и полна надежды на жизнь.
– В половине шестого он встал, деликатно кашлянул и с серьезным видом сказал мне: «Вы должны знать, что я женат. У меня есть дети. У моей жены хрупкое здоровье, и она очень нуждается во мне. Уже давно любовь между нами уступила место глубокой нежности, но… я очень хотел бы увидеть вас вновь».
Вот так все и началось.


СИЛЬВИ ГРАНОТЬЕ

ДОДО (Монмартр, газета, тёплая решетка). - IV серия

– я была в ресторане с каким-то заезжим туристом, о котором не помню ничего, кроме ковбойского шнурка на шее и неотрывно глядящих на меня глаз-слизняков – от них по всему лицу растекались липкие разводы. Он так действовал мне на нервы, что я уже подумывала – в виде исключения – вернуться домой в одиночестве, как вдруг лощеный официант ловко и незаметно подсунул между моей рукой и салфеткой сложенный вчетверо белый листок.
– Что до меня, то я сама сейчас сложусь вчетверо от твоей манеры рассказывать, – психанула Квази. – Плюнь на детали. Нам подавай действие, так, Салли?
Салли блаженно улыбалась миру, сложив руки на своем гигантском животе и спокойно подремывая. Она уже поплыла. Я заехала ей локтем в ребра:
– Салли!
– Вот видишь, – подхватила Квази. – Ты не умеешь держать аудиторию.
– Салли – другое дело. Что я сейчас сказала, Салли?
– Что когда-то ты была богата, а коли и так, хоть и не так, кончай выставлять меня голым задом на публику.
Слушать-то я слушала, да так и не врубилась, кто там был сложен вчетверо – парень, рука или салфетка.
И эти две кретинки захихикали.
– Листок бумаги, черт вас задери, вы меня достали, девки, а на листке было написано: «Вы достойны большего, чем фальшивый ковбой, набитый кукурузой. Я буду ждать вас в 22.30 в погребке в Боле». И вместо подписи – таинственное «П».
Обе кобылы прыснули. Я улыбнулась. Ну вот, уже сказано.
– Я быстро огляделась. Обедающие обедали, девицы томно мечтали, старушки улыбались…
– Почему?
– Чтобы скрыть морщины. Предупреждаю, еще раз перебьете, и больше слова не услышите. Свою историю я могу рассказать и без вас.
– Передай-ка бутылку, – прошептала Квази.
Бутылка сделала круг, и я продолжила:
– Влюбленные обменивались взглядами, а я продолжала оглядывать зал, не находя своего анонимного корреспондента, хотя чувствовала его настойчивый взгляд. В 22 часа 00 минут я начала морщиться, потирая виски, в 22.05 мой бывший будущий любовник выражал сочувствие по поводу моей мигрени, в 22.10 я сидела в такси, а в 22.30 спускалась по большой каменной лестнице, ведущей в сводчатый зал, освещенный только свечами, что не помешало мне заметить исключительно мужское общество, расположившееся как у бара, так и за столиками, где шла игра в шахматы.
У меня был классный прикид, так что мое появление не прошло незамеченным. Я присела за маленький столик в центре зала, заказала джин и стала ждать. Снова почувствовала мощное давление чужого взгляда и подняла глаза. Мужчина стоял передо мной, и в падающем сзади свете виднелся только его массивный темный силуэт.
Он протянул мне руку, помогая встать, и произнес: «Идемте».
У него был славянский акцент.
Я пошла за ним по лестнице, потом через маленький холл. Внезапно он развернулся, обхватил мое лицо пылающей ладонью и поцеловал так, как никто никогда не целовал. Вначале легко, долго колеблясь у самых моих губ, прежде чем раздвинуть их, одним мощным движением устремившись вглубь, и его язык властно завладел моим, ввинчиваясь, скользя и отступая чередой головокружительных касаний, и в первые секунды я пассивно принимала их, пока и сама не ответила с той же силой, дразня и возбуждая, чтобы полнее ощутить его власть. Я готова была провести остаток жизни в этом маленьком темном холле, смакуя и открывая для себя мельчайшие нюансы поцелуя, и вся моя жизнь сошлась на этом волшебном катке, где мы описывали все более вольные круги в пространстве между сводом неба и впадиной щеки. Я покинула свое шатающееся тело. Тогда мужчина оттолкнул меня, размытый и отдалившийся, и я задрожала от холода в своем декольтированном платье: он мог бы оставить меня и исчезнуть. Он сжал мне руку, от моей температуры взорвалась бы ртуть, и произнес с тем славянским акцентом, чью волнующую неправильность я уже обожала: «Отвези меня к тебе».
Эта ночь…

Я была там. Клянусь, я была там. Гибкое тело, гладкое лицо, заново вылепленное руками Поля, который разжигал огонь, тлевший под моей кожей. Доротея тех времен нахлынула, поглощая сегодняшнюю, грозя смыть ее навсегда. На грани исчезновения я утвердилась в сегодняшнем дне и сухим голосом продолжила рассказ, перечисляя факты:
– Поскольку мы оставались в темноте, разглядела я его только утром. У него были густые вьющиеся черные волосы, довольно длинные, а глаза…
Меня прервало шикание и жирные смешки.
– Начхать. А ночь?
– Ночь вас не касается.
– Или рассказывай все, или ничего. Тебе что, стыдно?
– Не в том дело.
– Брось, нам тоже охота покайфовать малость.
– А вы дайте волю воображению. Короче, чем вкуснее он меня кормил, тем больше мне хотелось.
– ЧТО? – взвыла Квази.
– Что – что?
– Ну ты и дрянь. Какое такое воображение? Какое воображение? Что может навоображать Салли после всех мужиков, которые просто в нее разряжались, как вытряхивают пули из ружья, прежде чем убрать его в шкаф, или я, когда у меня и был-то всего один, не считая семьи. А тут ты, будто роза заморская, заявляешь, что, дескать, ты была богата, ты была красива, и то и се, а мы можем лапу сосать со своим воображением. Это ни в какие ворота, До.
– Она права, Додо.
Маленький ротик Салли совсем поджался от досады.
– Выслушайте меня хорошенько и давайте договоримся. Предположим, мне повезло. Я повидала такое, что вам и не снилось, о'кей? Может, это несправедливо, но уж как есть. Значит, или вы мне даете дорассказать, а все ваши комментарии выкладываете В КОНЦЕ. Или я замолкаю ПРЯМ СЕЙЧАС. Вам, может, и смешно. А вот мне приходится рыться там, где больно, как вы, может, и сами поймете, если не будете лезть, и я не собираюсь рыдать у вас в объятиях, потому что с моим так называемым везением мне не слишком повезло, представьте себе.
Тут я замолчала и стала дожидаться. Когда обе мои товарки покорно свесили головы на груди, я решила, что это сойдет за согласие, и продолжила свирепым тоном:
– В то время я жила в собственной квартире в Марэ (- хороший квартал. В Париже, конечно. - germiones_muzh.), которую унаследовала от родителей, о'кей? Довольно симпатичная была квартирка, и мне даже не пришлось работать, чтобы ее заполучить, – это несправедливо, но такова была моя тогдашняя жизнь.
Ну вот. В то первое утро он уходил от меня так, будто и ему невмоготу расставаться, как и мне, а вечером вернулся еще более пылким, чем накануне.
Послушайте, такого не перескажешь. Это что-то… Со мной это случилось раз в жизни. Желание как молитва, его можно исполнить, но невозможно насытить. И не рассчитывайте на меня в смысле описаний, отдел клубнички и кассет для взрослых на Пигаль, прямо и направо по бульвару.
Вначале я старалась спать подольше, чтобы сократить время ожидания до того, как начинала готовиться к вечеру. Я не задавала ему ни единого вопроса. Я была счастлива им, как он казался счастливым мною. Моя жизнь наконец обрела смысл. Этим смыслом был он.
Однажды вечером он не пришел.
Сначала я подумала, что он запаздывает, но часы шли, бесконечно растягиваясь от его отсутствия и молчания, и мое беспокойство превратилось в страх. Только несчастный случай, возможно, смертельный, мог его задержать. Я внезапно поняла, до какой степени ничего о нем не знала: ни адреса, ни телефона, ни даже фамилии. Ведь были у него близкие, друзья? В ту ночь ужаса я впервые обозначила словами свои чувства. А это… с того дня, когда присваиваешь чувствам названия, ты стремишься обладать ими. Я променяла любовь на алчность, хотя сама еще этого не знала.
Наконец, я заснула, устав от слез. Вечером меня разбудил звонок в дверь. Это был он – улыбающийся, очаровательный, удивленный моим удивлением, обеспокоенный моим беспокойством. Со смехом объяснил, что был занят, что уже пожертвовал ради меня слишком многим и в своей жизни, и в делах и что следует проявить немного благоразумия – в доказательство чего в ту ночь начисто забыл о всяком благоразумии.
Наш роман возобновился, внешне ни в чем не изменившись, вот только открытие уступило место повтору. Мы утратили новизну, можно так сказать.

Квази, я все вижу! Если тебе охота подремать, скверик на улице Бурк в двух шагах.
Ладно.
А потом он стал пропадать – на несколько дней подряд. Все произошло постепенно. Когда я плакала и жаловалась, он просил прощения, осыпал меня поцелуями, но червь сомнения прогрызал дыру куда быстрее, чем ее могли загладить любые утешения. Когда он бросался на меня, словно умирая с голоду, я обвиняла его в том, что он разыгрывает комедию. Только то для меня было правдой, что подтверждало мои страхи, все остальное – притворством.
Разумеется, я подозревала его в том, что он встречается с другими женщинами, засыпала вопросами, и если он все до посинения отрицал, я укоряла его в том, что еще только может произойти.
Однажды вечером он пришел, бледный, осунувшийся, и с рыданием упал в мои объятия. Его смятение стало мне целительным бальзамом. Я утешала его и в конце концов вырвала признание, которое меня ободрило, потому что оставляло его безоружным. Он был игрок. В долгах. Бандиты преследовали его, готовые на все, чтобы заполучить свои деньги, и я поспешила вручить ему спасительную сумму, отказавшись от нескольких вложений, несмотря на протесты моего банкира, оставшиеся без внимания: он был благодарен, как ребенок, и вновь закрутил колесо появлений и исчезновений, отсутствий, которые приводили к бурным сценам с последующими объятиями и вновь к ссоре. Он был стержнем моей жизни, я целиком зависела от его настроений, от его выбора. Я потеряла друзей, сон и аппетит под перепев моего нескончаемого несчастья.

– И ты стала выпивать, попала в больницу, а дальше я сама могу рассказать, – с торжеством заявила Салли.
– Нет, нет, еще рано, рано. Я вообще не пила. Я не хотела отвлекаться, не хотела забывать себя, а главное – не хотела забывать нас. Наоборот, я жила все более бурными сценами, которые ему устраивала, а потом умоляла о прощении. Я изобретала тысячу способов, как излечить его от страсти к игре, как спасти от самого себя, то есть в конечном счете, как заполучить его только для себя одной. Но он всегда находил повод уйти, пока игра не предстала мне тем, чем и была, – предлогом. Я решила выяснить все до конца.
Я проследила за ним в первый раз, потом вошла во вкус и ходила за ним по пятам целыми днями. Это было пошло до слез. Он встречался с приятелями в бистро, резался в карты целыми днями. Иногда закусывал сэндвичем в «Погребке», не отрываясь от игры в шахматы, и отправлялся ночевать в маленький отель у Одеона. Я исходила от ярости при мысли, что с тем же успехом он мог бы оставаться со мной, но, вопреки моей уверенности, он меня не обманывал. Если только не заподозрил моей слежки и не решил заодно развеять мои подозрения. Ревность можно удовлетворить только подтверждением ее правоты. Так что я продолжала следить за ним, заранее накручивая себя при мысли о том, что в конце концов обнаружу.
И вот однажды вечером я увидела, как он выходит в полосатом костюме и темной тенниске – так он был одет при нашей первой встрече, и этот наряд я любила больше всего. Он оделся для меня. Конечно. Он приготовил мне сюрприз, он идет ко мне, а я пойду за ним и устрою ему свой сюрприз. Я чувствовала, как возрождаюсь к жизни, пока наши такси друг за другом пересекали Париж. Его машина направилась в Шестнадцатый округ и остановилась у зажиточного дома: он исчез в подъезде, такси осталось ждать. Забавно, что даже тогда я не почувствовала беспокойства.
Когда он вновь появился и направился к машине, с ним была старуха. Ну, это мне она показалась старухой, а было ей лет сорок – сорок пять. Я осталась стоять на тротуаре и смотрела сквозь стекло «Купель», как они обедают. Может, это престарелая кузина или давняя подруга семьи. Я видела, как он оглаживал унизанные кольцами пальцы дряни в шелковом платье, я догадалась о мерном движении его колена между ляжками этой крашеной блондинки, что бросала на окружающих, которые не обращали на них никакого внимания, испуганные взоры девственницы. Остаток ночи я проплакала под окнами его гостиницы, куда он отвез ее после рюмочки коньяку.
Когда мы встретились, я закричала, что хватит надо мной измываться, я знаю все, я видела его со старухой. Он холодно глянул на меня и сказал: «Она оплачивает мою квартиру».
Я рыдала, твердила, что он мог бы поселиться у меня. Он сухо возразил, что не из таких и дорожит собственной независимостью. Я умоляла позволить мне платить за его гостиницу. Он может делать все, что ему угодно. Он взял деньги и действительно продолжал делать все, что ему угодно. Моей выдержки хватало на два-три дня, а потом я снова пускалась в погоню. Я выучила все места, где он бывал. Я видела, как он поднимается вслед за роскошными дамами в богатые дома и как исчезает в вонючих подъездах с безликими шлюхами, я видела его светским, изысканным, жестоким, напившимся, нарывавшимся, я подобрала его на тротуаре, когда он надрался до беспамятства, и привезла его домой, когда его избили. Я дала ему все, что он пожелал, но удержать его не смогла.

– Ты была такая богатая?
Никогда еще выпученные глаза Салли на казались такими большими. Спохватившись, она тут же пробормотала:
– Прости, – и потом: – Ты все-таки дорасскажи, лады?
В любом случае остановиться я уже не могла – словно катилась по все более крутому спуску.
– Я не была богатой. Я была рантье.
– А такое еще водится? – недоверчиво спросила Квази.
– У моих родителей были деньги. Они разбились на машине, а я стала получать ренту. Я всегда получала ренту. Мои родители были люди деловые. Короче, богатые. Имея вложения, которые делал мой опекун, и их страховку, я вполне могла дотянуть до самой смерти, ни разу не поработав, чтобы заплатить за дорогу.
– Но куда ж делись деньги? – спросила Квази, которая впервые в жизни всерьез задумалась о возможности, которой на самом деле не существует – иметь обеспеченное будущее.
– Терпение, птичка моя. Он приходил все реже и реже, и я видела, что в нем иссякает само желание. Я была словно наркоман, который пытается вновь ощутить первоначальный кайф и истязает уколами тело в безнадежной попытке обрести иллюзию счастья, исчезающую в тот момент, когда ему кажется, что он достиг ее.
Я не стала обращать внимание на предупреждение Квази в форме решительного плевка.
– Я была очень слаба. Когда начались обмороки, я отправилась к своему врачу. Делая вид, что осматривает меня, то задавая безобидный вопрос, то давая дружеский совет, он таки вытянул из меня, что произошло. Потом подвел меня к зеркалу, и я увидела осунувшееся лицо, фиолетовые тени вокруг глаз, горький изгиб губ, сутулое тело с выпирающими костями. Он дал мне одеться и как следует отчитал, и я его послушала.
Я вернулась к себе, собрала вещи, оставила записку на двери и уехала в Трувиль к старой кузине отца, которая никогда не питала ко мне большой любви. Эта карга заставила меня платить за комнату с видом на море, и то при условии, что я буду уходить из дома, когда к ней пожалуют подруги играть в бридж. И я в одиночестве приступила к курсу по дезинтоксикации – с антидепрессантами, снотворными, витаминами и свежим воздухом. Короче, не жизнь, а так, призрак жизни. Но умирать мне никогда не хотелось, и в конце концов я стала набирать вес, но оставалась будто увядшей. Жизнь словно обтекала меня, не задевая. Мое тело, которое я скрывала под широкой одеждой, внушало мне отвращение. Я ходила опустив голову, боясь встретиться с кем-нибудь взглядом. Я покупала книги, но ни одну не дочитала. Я стала вдовой без усопшего. Я скучала, как дохлая крыса.
Единственной моей радостью был пляж, особенно в конце дня, когда лучи света туманятся, приобретая синий оттенок и размывая своей меланхолической мягкостью очертания пейзажа. Я подолгу сидела на каменной стене, окаймлявшей набережную, и без устали смотрела, как волна за волной набегают на берег и умирают, подобно всем ожидавшим меня дням жизни.

Это поэтическое отступление было отмечено легким присвистом, вклинившимся в привычное похрапывание Салли. Я повернулась к Квази, потиравшей щеку: ее левое веко уже почти сомкнулось, прикрывая глаз в приступе внезапной сонливости.
– Прости, До. Мы, может, и не такие умники, как ты, а что до книг, то Салли точняк ни одну и не открывала никогда, но твое поэтическое мудозвонство кого хошь уморит. Говори, когда есть что сказать. Для твоей же пользы советую. Нас всего-то двое, кто тебя слушает, и одна уже отъехала…
Она кивнула на Салли, которая тыкалась взглядом во все стороны и тряслась, как с нею бывает, когда она собирается под себя помочиться.
– …а про себя скажу, что если ты не выдашь прям сейчас что-нибудь сногсшибательное, как в театре, да так, чтоб я ахнула, то мне и впрямь покажется, что с хорошей взбучкой от Жеже время летит веселее.
Эта явная несправедливость меня так возмутила, что я вскочила, и Салли, привалившаяся ко мне по своему обыкновению, упала. Ну и пусть падает! Конечно, когда от тебя всего и требуется, что сидеть да слушать, так чего проще наехать на того, кто распинается, и все потому, что у тебя не хватает мозгов просечь тонкое и совершенно необходимое отступление, которое как раз и должно было подготовить нечто сногсшибательное, как в театре, имеющее произойти именно на пляже, но требующее особых декораций, и нужно их описать, иначе ничего не понятно, вот так…
Квази мгновенно ощетинилась и заорала громче моего, что декораций и так выше крыши, девать просто некуда, и пора переходить к делу, а по этому поводу не грех промочить горло, коли я все равно отвлеклась, а она уже вся пересохла.
Я уселась на место, бутылка совершила дежурный обход, и я продолжила:
– Это случилось зимой на пустынном пляже: в такое время года гуляющих там было немного.
Предупреждающие посвистывание Квази:
– Завязывай, слышь!
– Ты ж говорила, как его звали, твоего жеребца, разве нет? – вдруг заинтересовалась Салли, обретя свою обычную невозмутимость после того, как благополучно облегчилась, о чем свидетельствовал едкий дух, подымавшийся от ее огромной юбки.
– Хуго, квашня ты несчастная, – ответила за меня Квази, дабы показать, что не теряла нити, и добавила, насмешливо подвывая: – Хуго, великая любовь!
– Ну а таинственное Пе откуда?
У Квази челюсть отвисла до самого пупка, а я отметила победу трубным рыганьем, прочистила горло и снова завела тягучим, мягким голосом:
– Внезапно вдалеке я заметила высокий тонкий силуэт, казавшийся еще более вытянутым из-за длинной нити, уходящей в небо, на конце которой летел китайский воздушный змей с головой дракона. Держась за другой конец, ко мне бежал мужчина, ловя ветер. Неожиданный порыв сбил змея прямо к моим ногам. Запыхавшийся мужчина приблизился, мило извинился, смотал леску и наконец представился:
– Хуго Мейерганц. Могу узнать, с кем имею честь…

В один голос обе мои подруги ошеломленно подхватили:
– Доротея…
И я добавила:
– Мистраль.
Взрыв смеха покоренной публики:
– Имечко в самый раз. (- мистраль - мощный северный ветер в Провансе. Местные говорят, что он отрывает уши ослам. - germiones_muzh.)
– Хуго был настроен не так прозаично: он тут же спросил, не родственница ли я знаменитого поэта, и не сходя с места процитировал несколько его стихов.
– Значит, тот, другой, был Поль?
– И ты его больше не видела? Как же ты умудрилась его убить?
– Да, первый был Поль. Поль Кантер. А второй – Хуго. Но поскольку история моя долгая, а нам до вечера нужно найти, где приткнуться, предлагаю сняться с места и пошевелить не только ногами, но и извилинами.

СИЛЬВИ ГРАНОТЬЕ

В ПОИСКАХ (золота! и) АНАКОНДЫ. - I серия

ТЕЩА КЛАДОИСКАТЕЛЬ
если кого-нибудь винить, то только Карин Кобос. Это она подбила меня впервые заняться кладоискательством.
Я встретил ее в 1934 году, в свое первое путешествие на Галапагосские острова. Карин — очаровательная норвежка, вышедшая замуж за сына знаменитого в этих местах Мануэля Кобоса, который был когда-то самодержцем Галапагоса. Карин знает множество историй о сказочных сокровищах, зарытых пиратами на уединенных островах Тихого океана, и все ее рассказы звучат страшно правдоподобно и убедительно. С другой стороны, общеизвестно, что в XVII и XVIII веках Галапагосский архипелаг был излюбленным пристанищем пиратов. Здесь и в самом деле найдено несколько пиратских кладов — не такие уж неимоверно богатые, но, во всяком случае, достаточно большие, чтобы один из счастливчиков скончался от излишеств. Неудивительно, что я жадно прислушивался к рассказам Карин, пока у меня не зарябило в глазах от золота.
Я прибыл на Галапагос собирать удивительных животных для шведских музеев. Именно этому делу мне и надлежало отдаться со всем рвением. Но кладоискательская лихорадка оказалась сильнее всего. Я навьючил на осла лом, кирку, палатку и отправился в первую экспедицию за кладами. А за ней последовали многие другие…
Я искал то мраморную плиту с таинственными письменами, то старую якорную цепь, то пальмовую рощицу — всё это были подсказанные мне Карин приметы в местах зарытых сокровищ. Однако как мы с моим осликом ни трудились, все было напрасно.
Один из кладов следовало искать в земле под старым деревом манцинелла. Я нашел дерево, вырыл около него глубоченную яму, но приобрел только… мозоли. Другой клад, зарытый уже в более позднее время, хранился якобы под полом бывшего кабачка; по ночам в этой лачуге загорались голубые огоньки. Я взломал дощатый пол, разбил цементный фундамент, с помощью кирки и лопаты добрался до скалы — и снова ничего!
Карин Кобос рассказывает теперь, будто я, поддавшись на ее удочку, вырыл у них в саду глубокий колодец в погоне за пиратским золотом. Не помню… Скорее всего, она путает меня с кем-нибудь: ведь я далеко не единственный, кто пал жертвой ее богатой фантазии. А может быть, Карин просто шутит? Так или иначе, настал день, когда я решил махнуть рукой на золото и заняться животными. В этой области мне повезло больше.
Не подумайте только, что я единственный швед, убивавший силы и время на поиски кладов в этой части света, — дураков на свете хватает! Много лет назад я встретил одного земляка, отъявленного авантюриста, который потратил все свои деньги и годы труда, мечтая найти клад с инкским золотом. Ему удалось приобрести старинный пожелтевший документ с удивительными фигурами и значками. Это была карта, ее начертил в XVII веке иезуитский патер, утверждавший, что знает место хранения богатейшего клада.
Разумеется, драгоценная карта успела побывать во многих руках, прежде чем попала к шведу, и не один человек тщетно пытался отыскать сокровище. Мой земляк оказался не удачливее других. Он истратил на розыски все до последнего сентаво, и испытал горькое разочарование. «Если кто-нибудь еще станет болтать мне про инкское золото, ему не поздоровится!» — говорил он с мрачной яростью. Несколько месяцев спустя до него дошел слух о какой-то реке на восточных склонах Анд — там двое золотоискателей меньше чем за неделю добыли огромное богатство. С тех пор я не видел моего земляка, но мне говорили, что кто-то встретил его на восточных склонах Анд — он мчался верхом на муле, к седлу которого были приторочены кирка и лоток для промывания золота…
Впрочем, Аксель Паулин, автор интереснейшей книги «Шведы в Южной Америке», сообщает, что наши соотечественники искали клады в этой части света уже в конце XIX века. Шведов привлек Кокосовый остров, лежащий между Галапагосом и Панамой, самый знаменитый из всех «островов сокровищ» на свете. Сотни экспедиций пытались найти на острове сказочные богатства. Из всех кладов, которые помещает здесь молва, наиболее знаменит так называемый лимский, оцениваемый в шестьдесят миллионов долларов. Он состоит из двенадцати апостолов и мадонны в натуральную величину, различной церковной утвари и многих других предметов — всё из чистейшего золота, — которые некий капитан Томпсон украл в Лиме в начале XIX века. Знаменитый пират Дэвис тоже, по слухам, упрятал на Кокосовом острове огромные сокровища: семьсот золотых слитков, триста тысяч фунтов серебряными долларами и семь бочонков старинных серебряных монет. Немало золота оставил там и пресловутый Бенито Бенито, известный также под именем Бенито Кровавый Меч. Желающих найти все эти клады было так много, что на острове не осталось живого места — вся земля изрыта, каждый камень перевернут…
Шведских кладоискателей финансировал некий капитан Лapc Петер Люнд, поселившийся в Вальпараисо, в Чили. В числе других на остров выехали Андерсон и Хольм; последний — сын священника — раньше занимался золотоискательством в Австралии. Экспедиция провела на острове около года; когда кончился провиант, они стали ловить одичавших свиней, морских птиц и крабов, собирали кокосовые орехи. В конце концов поиски пришлось прекратить. С величайшей неохотой, глубоко разочарованные сели они на корабль, присланный за ними Люндом. Паулин пишет, что один лишь Хольм выгадал что-то от этой поездки — вскоре после возвращения он женился на дочери Люнда.
Я был уверен, что восьмимесячное пребывание на Галапагосских островах излечило меня от кладоискательской лихорадки, но стоило мне вернуться на материк, в Экуадор, как она вспыхнула с новой силой.
Поводом для этого послужило посещение одной гасиенды, где мне показали замечательные находки: маленькую статуэтку индейца, броши и слепок с лица — всё из чистого золота. Владелец гасиенды нашел в старых курганах золотые предметы общей стоимостью свыше тридцати тысяч шведских крон. На его земле оставалось еще множество необследованных курганов, и он надеялся сделать новые богатые находки. Разумеется, я немедленно предложил свои услуги. Можно ли придумать более увлекательное занятие, чем расколка курганов!
«Увы, — ответил хозяин, — сейчас я не решаюсь трогать курганы. Кто-то уже проговорился, — о моей находке проведали власти. Теперь они требуют доли в добыче. Бóльшую часть найденного я переплавил и спрятал в сейф — там оно лежит надежно, но стоит мне начать новые раскопки, как сразу появятся всякие соглядатаи…»
Я просто оторопел, услышав откровенное признание хозяина, что он переплавил бесценные археологические находки! К сожалению, в этих краях сплошь и рядом поступают подобным образом. Редчайшие золотые изделия, за которые музеи готовы уплатить сколько угодно, превращают в слитки.
На этом мои соблазны и кончились, но когда я затем попал в Орьенте (так называют восточные провинции Экуадора, лежащие в верховьях Амазонки), то убедился, что здесь только о золоте и говорят. Мне пришлось выслушать бесконечное количество историй — о сказочных реках, на которых счастливцы набивали карманы самородками, и так далее, и тому подобное.
Познакомился я и с самими золотоискателями, однако большинство из них вели далеко не завидное существование. Добытого ценой больших усилий драгоценного песка едва хватало им, чтобы прокормиться. Лица золотоискателей были помечены печатью лишений и малярии. И несмотря на это, их отличал какой-то патетический оптимизм. Все до одного были совершенно уверены, что в один прекрасный день мучениям и тяжелой жизни придет конец, фортуна повернется к ним лицом и они найдут богатые месторождения золота.
Разве я не слыхал о Пересе — одном из первых богатеев страны!.. Он тоже искал золото в Орьенте, много лет из сил выбивался, пока не набрел на речушку, где за месяц намыл на двести тысяч сукре, которые и положили начало его огромному состоянию…
Некоторые рассказчики проникались ко мне доверием и делились своими сокровенными замыслами. Появлялась грязная, измятая бумажка (карта, разумеется), затем мой новый приятель излагал шепотом длинную историю: как он совершенно случайно узнал о богатейшем месторождении. Каждый раз источником заманчивых сведений оказывался «один пьяный индеец». Не соглашусь ли я финансировать это предприятие? Всю прибыль пополам. A-а, денег нет… Жаль, жаль, больше всего меня, разумеется, теряющего такой случай. Что же до обладателя карты, то он не сомневался, что без труда найдет желающего вложить деньги в такое дело. Правда, не каждому можно доверять…
Я не прочь был быстро разбогатеть; к тому же мне хотелось испытать жизнь золотоискателя. Кончилось тем, что я купил снаряжение для промывки золота и вступил в ряды лавадорес де оро. Увы, тучи кровожадных мух, палящее солнце и жалкая добыча — всё это вместе взятое надолго отбило мне охоту искать золото.
Из первого путешествия в Южную Америку я привез в Швецию много забавных животных и ни крупинки золота. Я не сомневался, что окончательно излечился от золотой и кладоискательской лихорадки. Но в 1947 году, когда я после десятилетнего отсутствия снова приехал в Экуадор, лихорадка не замедлила вернуться. Кого я стану винить на этот раз? Разумеется, мою экуадорскую тещу!
Она страдает неизлечимой и притом крайне заразной формой кладоискательской лихорадки.
Я упоминал уже в одной из своих книг, как она подбила меня забраться в пещеру в поисках инкского золота; на ее совести еще много подобных злодеяний. Не одну пещеру облазил я по ее вине. Однажды меня чуть не похоронило заживо обвалом; я спасся каким-то чудом и несколько недель после этого был инвалидом…
Но хороший зять должен уметь мириться с мелкими неприятностями! В другой раз теща отправила меня за кладом на вулкан Пичинча. Целую неделю она ходила в церковь, жгла свечи и молилась, чтобы экспедиция увенчалась успехом. Увы! Лично мне поход на Пичинчу дал немало интересного — я собрал ценный зоологический материал, но тещу мои находки нисколько не радовали, и она дала мне понять, что не стоило тратить время на поиски никому не нужных тварей.
Моя теща — неисчерпаемый источник историй о кладах. Некоторые из них основываются на документах и звучат весьма правдоподобно, другие же — чистые басни и легенды. Ее внуки готовы слушать их без конца, что не мешает им потихоньку посмеиваться над бабушкой. Зато сама теща непоколебимо верит во все эти россказни. Верит в существование всевозможных сверхъестественных вещей и созданий, вроде заколдованных гор, косматых лесных людей с вывернутыми ступнями (чтобы их нельзя было выследить), летающих людей и так далее в этом же роде. В мире ее представлений все это кажется вполне естественным и даже не очень страшным. Каждый раз, когда я отправлялся на охоту, на поиски живых экспонатов для моих коллекций, теща не забывала напомнить, чтобы я постарался поймать животное, которое она называла карбункель. Судя по ее описанию, оно принадлежит к кошачьим, но отличается от прочих зверей прежде всего тем, что у него горит во лбу огромный алмаз. Отец тещи будто бы поймал однажды такого карбункеля на склонах Чимборасо, только зверьку удалось, к сожалению, удрать.
«Представь себе, — сказала она мне как-то раз, — сколько заплатил бы за такого зверя какой-нибудь зоопарк или музей! Я почти уверена, что его не найдешь ни в одной коллекции».
Я тоже почти убежден в этом. Что и говорить, славная была бы добыча!
Бывает, теща вдруг пропадает из дому, и ни тесть, ни кто-либо другой в семье не знает, куда она делась. А спустя недельку пропавшая возвращается; причем нередко ее возвращению предшествует телеграмма из какого-нибудь отдаленного уголка Экуадора с просьбой к мужу выслать ей денег на дорогу. Подробности тещиных путешествий всегда остаются тайной, однако никто не сомневается, что речь шла о кладе, золотом руднике или еще о чем-нибудь в этом роде.
Однажды мы с женой отправились в киноэкспедицию в провинцию Имбавура. И тут в одной индейской деревушке мы случайно обнаружили, что местные жители очень хорошо знают мою тещу.
Оказалось, она часто навещала эту деревню; один из индейцев, по имени Мессия, показал нам с гордостью дорогую куклу, которую она подарила его младшей дочери.
Дома, в Кито, жене удалось выведать, зачем теща ездила к индейцам.
Как-то раз Мессия, работая на гасиенде, заметил, что управляющий и несколько рабочих заняты раскопками. Мессию стало разбирать любопытство; вечером он прошел к тому месту и обнаружил глубокую яму. Тогда он спрыгнул в нее и стал рыться в земле…
И надо же было случиться так, что ему попался большой глиняный сосуд! А в том сосуде лежала золотая курица с изумрудными глазами да еще двенадцать золотых цыплят. Самый большой из них был величиной с обычного цыпленка, затем шли всё меньше и меньше, и самый маленький был не больше шмеля. Мессия отнес находку домой и тщательно спрятал. Когда управляющий пришел на следующий день продолжать раскопки, то сразу заметил, что кто-то побывал в яме, однако так и не смог выяснить, кто именно. А через несколько дней один из пеонов (- батраков. – germiones_muzh.) донес ему, что Мессия прячет дома золотую курицу с целым выводком цыплят. Мессию допросили, но он все отрицал, а обыск ничего не дал, потому что он успел перепрятать свое сокровище в лес.
Каким образом слух о кладе дошел до ушей тещи, не знаю; впрочем, ее агентура работала в таких случаях с поразительной эффективностью. Как бы то ни было, она отправилась в Имбавура и отыскала Мессию. А тот не имел ничего против того, чтобы обменять свою находку на хрустящие бумажки.
— Только, — сказал он, — сейчас я еще не решаюсь идти за кладом, потому что управляющий приставил ко мне шпионить одного пеона.
Теща наведывалась в деревню к Мессии довольно часто и неизменно привозила дорогие подарки: сигары и вино самому Мессии, сардины и шоколад — его жене, игрушки и конфеты — детям. Разумеется, ее принимали с неизменной радостью, и каждый раз хозяин искренне сокрушался, что шпион по-прежнему не сводит с него глаз. В конце концов теща потеряла терпение и прекратила поездки.
«Значит, мама, вы поняли, что он вас обманывал?» — спросила моя жена.
«Обманывал? Ну, нет! — ответила теща. — Скорее всего, этот мошенник уже продал кому-нибудь и курицу и цыплят…»
В доме моего тестя в Кито, обставленном на англо-экуадорианский лад, я не раз встречал странных и необычных гостей: престарелых индейцев с потухшим взором, мрачных, свирепых бородачей… В самом начале знакомства с родителями моей жены я выразил как-то удивление по поводу этих загадочных визитов.
«Это всё приятели Клары! — сообщил мне тесть доверительно, скривив лицо в гримасе. (Клара — это и есть моя теща.) — Каждый из них знает, где зарыт клад, и ищет желающих финансировать поиски. О, если бы только Клара поняла, что величайшее сокровище, которым она когда-либо обладала и будет обладать, — это я!.. Да, кстати, у тебя нет противогаза? Кларе нужен. И еще ей, разумеется, нужен кто-нибудь, кто согласился бы надеть этот противогаз и забраться в одну из ее пещер, полную ядовитого газа и золотых слитков… А теперь учти, что я тебя предупредил, и не вздумай опять обещать…»
«Но почему? — спросил я. — Вдруг там и в самом деле…»
«Господи помилуй! — простонал мой тесть. — И ты тоже! Кажется, вы все начинаете сходить с ума!»
«Гм… — ответил я. — А что вы скажете про золотой рудник Сан-Энрике в Самора?.. Говорят, он назван в честь моего тестя, Энрике Робинсона, который был одним из пайщиков!»
«О-о-о, то было совсем другое дело! — воскликнул тесть, слегка смутившись. — Совершенно другое!»
Особенно часто появляется в доме моего тестя в Кито маленький индеец по имени Хосе. Он знает одну пещеру (речь идет почти всегда о пещерах) на склоне вулкана Пичинча. Я и сам успел уже побывать в двух пещерах на этой горе, но это еще какая-то третья. Перед входом в нее стоит вытесанный в камне индеец с копьем в руках. Внутри пещеры — другие скульптуры, поменьше; они расставлены в нишах вдоль стен. И, наконец, в ней есть золотые слитки. Много лет назад Хосе ходил в эту пещеру с одним немцем, и они взяли там столько золотых слитков, сколько могли унести. Правда, Хосе лишь потом сообразил, что это были именно золотые слитки…
Немец погиб вскоре при авиационной катастрофе, и теперь никто, кроме Хосе, не знает, как пройти к пещере. Почему он до сих пор не забрал сокровище? Дело в том, что он ждал, пока его старший сын — ему сейчас десять лет — подрастет настолько, чтобы можно было взять его с собой. В такой поход надо идти вдвоем: нести палатки, канаты, провиант и все такое. Ну, и, разумеется, золотые слитки. Подойти к пещере не так-то просто. В одном месте из горы каждые пятнадцать минут вырываются газы, а путь проходит по узкому карнизу. Внизу под обрывом белеют три скелета; видно, были уже желающие, да только оказались чересчур медлительными. Особенно труден самый последний участок: надо спускаться по стене пропасти на канате, и если спутник ненадежный, то можно ждать чего угодно — ему может, например, прийти в голову перерезать канат…
Если Хосе открыл мне свою тайну, то, разумеется, исключительно благодаря теще. Она завоевала полное доверие Хосе и даже устроила его на работу на фабрике тестя. («Дай только волю Кларе, — говорил тесть, — и скоро на фабрике будут работать одни кладоискатели».) Теща рассказала индейцу, какой я замечательный, благородный человек и какое у меня замечательное снаряжение, и вот Хосе, после некоторых колебаний, решил предложить мне выступить в поход вместе с ним. А я, не в силах сказать «нет», конечно, обещал рискнуть жизнью ради тещи. Придется когда-нибудь исполнить это обещание…
Даже в самой столице Экуадора, Кито, орудуют кладоискатели, вооруженные ломами и кирками. Впрочем, это не так уж удивительно. История Экуадора полна смут и политических переворотов. Освобождение от испанского владычества стоило потоков крови и многих человеческих жизней; немало жертв потребовали и частые революции. В смутные времена люди нередко зарывали в землю или прятали иным образом свои деньги и драгоценности. А потом могло случиться, что владелец клада скоропостижно умирал, унося с собой тайну в могилу.
Многие клады были впоследствии обнаружены. Огромное состояние одной из самых известных семей страны зародилось именно из такой находки. Эта семья купила в Кито старый дом, а когда его начали сносить, чтобы построить новый, то под каменным полом нашли целое сокровище!
Еще один клад был найден года два-три назад. Несколько рабочих, занятых на прокладке водопровода, откопали сундук с церковной утварью, иконами и распятиями из серебра и золота. Предполагают, что эти предметы были спрятаны каким-нибудь монахом в 1767 году, когда из Экуадора выслали всех иезуитов.
Разумеется, моя теща тоже искала клады в Кито; пока что безуспешно. А однажды она попала в неприятную историю. Она сняла старый дом, в котором надеялась найти сокровище, и принялась взламывать полы. Кончилось тем, что стены дома обвалились и ей пришлось потом объясняться не только с хозяином, но и с полицией!
Впрочем, теща знает столько заветных мест, что, сколько бы надежд ни рушилось, у нее в запасе остаются еще тысячи новых. К тому же ей приснился вещий сон, будто бы я разыскал самый большой из всех существующих кладов: инкское золото, скрытое в Льянганати, таинственной горной стране на востоке Экуадора. Разве этого не достаточно, чтобы спокойно смотреть в будущее?
Недоверчивый читатель спросит, вероятно: существуют ли вообще на свете какие-либо инкские клады или все это полнейшая ерунда? Но нет, история сообщает нам немало достоверных данных…

РОЛЬФ БЛОМБЕРГ (1912 – 1996)