Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

один против сельвы (22-хлетний израильтянин в Боливии. 1981). - IX серия, заключительная

…смеркалось, и я остановился. Я оставил рюкзак у ствола дерева и отправился на поиски пальмовых листьев. Я шел медленно и в конце концов упал на колени и начал ползти, как раненый медведь. Я доковылял обратно до места, которое я выбрал для ночлега, волоча за собой несколько пальмовых листьев.
«Этого хватит, чтобы заночевать. Это самая последняя ночь в джунглях. В любом случае нам не нужно много листьев, мы прижмемся друг к другу и согреемся теплом наших тел».
Я начал расчищать полянку для нас обоих, чтобы мы могли лечь в полный рост. Она должна быть шире, чем обычно, ведь я буду спать не один. Я убрал все мокрые листья и поломанные ветки.
«Давай, ложись рядом и обхвати меня покрепче».
Внезапно я осознал, что подготовил место для двух человек.
«Идиот, ты же здесь один».
Я лишился рассудка. Я бредил. Нужно взять себя в руки. Если я не вернусь к реальности, я сойду с ума.
Я один. Я один. Я один.
Я разложил пальмовые листья и свои вещи в небольшой нише между корнями, торчащими из-под земли, и лег на холодную землю. Шел дождь, тяжелые капли по-прежнему скатывались с высоких деревьев. Я стянул ботинки с ног. В носки забилась земля, но я не решился снять их. И даже если бы мне это удалось, я бы не смог потом натянуть их, поэтому я просто оставил их на ногах вместе с грязью, кровью и всем остальным. Я вытащил все из водонепроницаемого мешка и аккуратно, миллиметр за миллиметром, натянул его на ноги до колен. На пальмовых листьях я разложил москитную сетку, завернулся в нее и сверху укутался другой, подоткнув края. Я укутался в пончо так, чтобы оно закрывало меня с головы до пят и защищало меня от влаги, грязной земли и стекающей сверху воды. Как обычно, лицо я спрятал в капюшон. Руки мои были мокрыми, а все тело покрывали раны, царапины, раздражения и сыпь. Я прижал руки к подмышкам, чтобы согреть их.
Я хотел занять чем-то свои мысли. Я жаждал поговорить с ней, но сдерживался.
Я попытался предаться своим обычным мечтам (побывать в Лас-Вегасе, Бразилии или на ранчо в Галилее), но не мог сосредоточиться на них. Воображение не работало.
В голове засела единственная мысль: проснуться после хорошего, долгого сна в своей мягкой постельке в доме еврейской общины в Ла-Пасе, принять душ и приготовить завтрак. Я нарезаю лук кубиками и обжариваю его на сковороде с маслом. Я довожу лук до золотистого цвета, он шипит, а капли масла летят в стороны. Я посыпаю лук тертым сыром, который тут же плавится на сковороде. Я вдыхаю его великолепный аромат. Затем в сковороде я взбиваю яйца и делаю сочный омлет, который жадно поглощаю.
Я никак не мог выкинуть эти мысли из головы. У меня болел живот. Все мое тело молило о еде, которой у меня не было. Бобы стали твердыми как камень. Рис намок и пах настолько плохо, что даже грязь выглядела аппетитней. Если бы только я мог развести костер. Сделаю это завтра. Завтра я доберусь до Пляжа Ягуаров. Я был уверен в этом. Ведь несмотря на то что я полз с черепашьей скоростью, я прошел довольно приличное расстояние, значит, Пляж Ягуаров совсем близко.
Время тянулось медленно. Я пытался избавиться от мыслей о вкусном омлете. Внезапно я почувствовал, что хочу в туалет. Обычно я делал это перед тем, как лечь и укутаться в сетки и пончо, затем дожидался утра и повторял процедуру утром, но сейчас я просто не мог терпеть. Вставать было больно, и мне совершенно не хотелось этого делать: вытаскивать ноги из пакета, вылезать из-под вещей, которыми я укрылся, выбираться из-под пальмовых листьев, расстегивать пряжку и проржавевшую молнию джинсов, а затем снова укутываться. В том положении, в котором я находился, я бы просто не смог сделать этого. Тело наконец-то отдыхало, и я начинал согреваться. Почему бы тогда не сходить под себя?
Да что с тобой? Ты что, совершенно потерял уважение к себе? Сходишь в штаны и будешь вонять, да и от мочи начнется раздражение. Сделай над собой усилие, Йоси, вставай.
Нет, не могу. Не могу, и все.
Мне не хватало решимости, и я просто лежал не двигаясь и мочился. От теплой мочи мне стало хорошо, она стекала по ногам к животу. Штаны и москитные сетки стали мокрыми. Я чувствовал ее запах. Затем я сходил под себя еще дважды, и, откровенно говоря, мне это даже понравилось: я ощущал тепло, и от этого мне становилось хорошо.
Прошел еще час. Должно быть, я пролежал полночи, но так и не мог заснуть. Я попытался занять чем-то мысли до наступления утра. Мне хотелось подумать о чем-то приятном: о людях, о своем спасении, о самолете, вертолете и еде. В животе заурчало.
«Ой!»
Что-то кольнуло меня в бедро. Испугавшись, я вытащил руку из подмышки и нащупал место укола. Что-то впилось в кожу и не желало вылезать. Это была не пиявка, а какой-то жучок, порядка дюйма в длину. У меня никак не получалось вытащить его. Я начал тянуть сильнее, но он лишь еще крепче вцепился своими лапками в мое бедро. Мощное тельце извивалось между моих пальцев. Это был какой-то гигантский и невероятно сильный муравей. Я свернул ему шею, и искалеченное тельце наконец прекратило биться. Я отпустил его, и он упал между ног, голова вышла из-под кожи. Мелкий паразит! Должно быть, заполз внутрь, пока я готовил спальное место.
Под коленкой и на боку я обнаружил еще укусы. Я попытался избавиться от этих мелких тварей как можно быстрее. Муравьи глубоко впивались в кожу. Я отрывал голову, наслаждаясь тем, как хрустит мелкое тельце.
«Как вы вообще попали сюда, гаденыши? Я убью вас!»
Я герметично укутался в две москитных сетки и пончо, так что пробраться внутрь они не могли. Может, они жили на пальмовых листьях и просто свалились на меня. Но чего тогда они ждали раньше? Почему начали кусать меня только сейчас?
У меня не было времени размышлять над этим вопросом, поскольку я подвергся очередному нападению, и меня охватила паника. Я почувствовал укусы сразу в нескольких местах, муравьи впивались в кожу, и было невероятно больно. Жжения, как от укуса огненных муравьев, не было, однако эти твари были больше и сильнее. Своими лапками они врезались мне в кожу.
Я как сумасшедший ловил их, расчленяя одного за другим. Мне хотелось встать и бежать, но куда? Было темно, и на мне не было ботинок. Куда бежать? Мне не удастся найти другое укрытие. Я не могу уйти, поэтому придется остаться и бороться. Муравьи атаковали меня по всем фронтам, один за другим, и я отчаянно боролся с ними. Мне некуда было девать их трупы, и между ног образовалась кучка муравьиных тел.
Так продолжалось всю ночь. Весь этот ужас невозможно описать словами. Муравьи кусали меня со всех сторон: впивались в лицо, шею, грудь, бока и бедра. Один из муравьев вцепился мне в пятку, и я не мог залезть в пакет и достать его. Укус за укусом он вгрызался в кровавую плоть.
«Давай, еще чуть выше. Давай, подойди поближе, и я разорву тебя в клочья».
Я начал убивать сразу по нескольку муравьев, растирая их ладонями и бросая их мертвые тельца между ног. У меня не было ни секунды покоя. Я забыл о голоде и боли в ногах. Я был зол, меня переполняли отвращение и жажда мести. Я срывал их с век, ушей, волос, рук и ног. Груда тел была огромной, мне даже пришлось расставить ноги, чтобы свободного места стало больше. Я уже привык к жгучей боли от их укусов и убивал их пачками, но, казалось, что этот кошмар никогда не кончится.
Как только стало светать, я заставил себя принять сидячее положение и почувствовал огромное облегчение. Я откинул пальмовые листья и застыл в недоумении. Вокруг меня земля словно ожила и кишела насекомыми. Москитные сетки, как и ствол дерева за моей спиной, были красными от роящихся на них паразитов. Они ползали по моим ботинкам. В радиусе трех метров вокруг меня территорию заполонила целая армия, но не муравьев, а термитов. Все мое тело было покрыто ими. Я пребывал в состоянии шока, но вскоре понял, что случилось: термиты полакомились сетками и пончо, прогрызли себе путь через нейлоновую ткань и оставили дыры там, где они проползали.
В ужасе я одним прыжком поднялся на ноги. Я забыл о боли и побежал, ногами давя термитов. Я остановился в двадцати метрах от места ночлега и уничтожил тварей, которые все еще висели на мне. Мое тело превратилось в решето, по всей коже выступили капельки крови. Было страшно смотреть на дерево, под которым я лежал: красно-серые термиты съели все мои пожитки. Я приблизился к ним на пару шагов, остановившись, чтобы набраться смелости, затем метнулся в самую гущу, схватил рюкзак, отбросил его как можно дальше и рванул наутек. Термиты уже успели проделать несколько дыр в рюкзаке. Я несколько раз встряхивал рюкзак и добивал прицепившихся к нему паразитов. Я вернулся и вырвал у армии термитов сначала один ботинок, затем другой, а потом пакеты с едой, сетки, пончо и свою трость. Я бросил все вещи как можно дальше от жутких насекомых.
Я тщательно осмотрел каждый предмет, давя пальцами термитов и растаптывая их. Нейлоновые сумки с едой все были изъедены, а стайка термитов все еще грызла мой ботинок. Я стряхнул их и раздавил ногами. Я испытал огромное облегчение, когда вновь надел ботинки и вырвал у термитов свои вещи, избавившись от них.
По вони, исходящей от меня и сеток, я понял, что произошло. Каким же я был дураком! Почему я раньше не подумал об этом? Моча. Все из-за нее. Карл рассказывал, что моча привлекает насекомых. Должно быть, где-то поблизости был муравейник, и они сбежались на запах свежей мочи, чтобы полакомиться посреди ночи. Я взглянул на кишащих насекомых, и по спине пробежали мурашки. Зрелище было пугающим. Как мне удалось выжить? Откуда у меня взялись силы? Я взвалил рюкзак на спину и попытался убраться оттуда как можно быстрее.
Мне казалось, словно я иду босиком по углям, с каждым шагом мои ноги пронизывала боль. Я опустил голову, оперся на трость и на автомате побрел вперед.
Только бы добраться до пляжа.
Там я лягу, буду отдыхать и ждать помощи. Если кто-то найдет меня, я спасен. А если нет, я умру спокойно.
Я полагаю, что в тот день погода была хорошей, но мне было все равно. Я безразлично шагал вперед, карабкаясь на четвереньках по склонам. Локти и колени сбились в кровь, но из-за грязи, толстым слоем прилипшей к телу, ран видно не было. Я заставлял себя идти вперед, цепляясь за кусты и корни. На мгновение я просто лег и распластался на земле. Я слышал реку, но не видел ее.
Нужно идти дальше, нельзя сдаваться.
Я увидел кусты крапивы, подошел к ним и вцепился в них обеими руками. Острая жгучая боль позволила мне забыть о моих искалеченных ногах. По пути мне встретилось дерево, на ветвях которого я заметил огненных муравьев. Должно быть, я сошел с ума, потому что я потряс ветки, стряхнув муравьев. Они падали мне на голову, ползли по затылку, спине и забирались под джинсы. Я шел, и муравьи кусали меня по всему телу, а я получал странное удовольствие от боли. В любом случае это было лучше, чем думать о ногах.
Я был слаб и умирал с голоду. Время от времени я наклонялся к ручью, который попадался мне на пути, чтобы попить воды. Ближе к полудню я сбился с пути и наткнулся на очередное болото. Трясина медленно затягивала меня сначала по колено, затем по пояс. Я вновь попытался выбраться и даже смог вытащить одну ногу из ботинка, но не из грязи.
Я больше не думал о семье, а просто хотел умереть. Потом я снова изменил свое решение. Я начал бороться и каким-то невероятным образом опять выбрался из болота, словно меня освободила невидимая рука, поскольку сил у меня больше не осталось. Я был убежден, что произошло настоящее чудо.
Я добрел до пересохшего русла глубиной порядка трех метров. Оно казалось знакомым, но я не мог вспомнить откуда. Спускаясь вниз, я упал в воду, поранившись о камни. Лезть вверх было проще. Я вскарабкался на четвереньках, затем встал и снова зашагал. Я был уверен, что Пляж Ягуаров недалеко, возможно, прямо за изгибом реки. Погрузившись в свои мысли, я едва не наступил на огромную черепаху. Она быстро взглянула на меня и спряталась в панцирь. Это была большая сухопутная черепаха, и весила она порядка пяти килограммов. Я был измучен голодом и просто стоял и смотрел на нее. Она то и дело высовывала голову, чтобы понять, не ушел ли я, а затем снова прятала ее в панцирь. Я думал привязать ее к рюкзаку и взять с собой на пляж, но она была слишком тяжелой. Я мог бы ударить ее валуном, расколоть панцирь и съесть живьем. Черепаха снова высунула голову и посмотрела на меня грустным взглядом. Я вспомнил, как совсем недавно моя жизнь чудом была спасена.
«Живи, черепаха», – великодушно произнес я и продолжил свой путь.
Следующий изгиб реки вывел меня к пляжу, но не к тому, который я искал. Пляж был широким и каменистым, а в центре стояла одинокая хижина. Она накренилась набок, словно собиралась вот-вот упасть. Кроме нее и нескольких свай на пляже больше ничего не было. Меня охватило странное чувство. Хижина означала, что здесь были люди. Что это за место? И как так вышло, что первый раз я не заметил его и прошел мимо?
Я не тратил время на то, чтобы понять, где я. Я добежал до хижины, прислонил рюкзак к одной из свай и лег на землю. Так я пролежал около часа и благодарил Бога за то, что он вывел меня к этому месту. Посередине пляжа я разложил пончо. Оно все было в дырах, оставленных термитами. Я прижал его камнями, а затем отправился к реке. Я опустил ноги в воду и смысл грязь с ботинок. Затем я набрал воды в консервную банку и побрел назад к хижине. Я практически добрался до нее, когда решил взглянуть, какое расстояние я прошел, и за соломенной крышей я увидел бревно, на котором было высечено слово «Пэм».
Я не поверил своим глазам. Я понял, что за странное чувство охватило меня в самом начале: я вернулся в Куриплайю.
Внезапно меня осенило. Буря снесла три других хижины и практически разрушила эту, вот почему я сразу не узнал это место. К тому же наводнением наверняка смыло четыре островка, по которым я собирался опознать Пляж Ягуаров. Возможно, и сам пляж размыло или затопило, и я, отчаянно пытаясь найти его, проделал долгий путь обратно к Куриплайе. Теперь я понял, почему мы с Кевином не заметили ни пляжа, ни острова перед входом в каньон: возможно, год назад их так же затопило водой, просто Карл не знал об этом.
Я нашел доски из пальмы и, подперев их тростью, соорудил себе кровать. Я лег на твердые доски, которые стали настоящим блаженством для моей спины, и до самого вечера лежал неподвижно, шевелясь лишь для того, чтобы укутаться сеткой. Моча высохла, но сетка все еще воняла и была вся испещрена дырами, оставшимися от вчерашнего приключения. И все же сетка не давала мухам и москитам укусить меня. Я знал, что мне предстоит сделать кое-что еще, справиться с непростым заданием. Я боялся, словно меня собирались оперировать без наркоза. Мне нужно было снять носки. Некоторое время я откладывал это мероприятие, собираясь с силами.
В конце концов я сел на деревянные доски и снял ботинки, что уже само по себе было ужасной мукой. Затем медленно, постепенно, превозмогая боль, я стянул носок с одной ноги. Было невероятно больно, такого я не испытывал никогда. Но то, что я увидел, было намного хуже: красная свежая плоть. На ноге не осталось ни единого кусочка кожи, но даже это было не самым ужасным. Пальцы слиплись под слоем дурно пахнущего месива из спекшейся крови, гноя и грязи. Без носков ноги были настолько чувствительными, что даже от легкого дуновения ветерка мне казалось, что в мою гниющую плоть вогнали сотни мелких игл. Хорошо, что я не снимал носки по дороге. Если бы я увидел, в каком состоянии были мои ноги, возможно, у меня не хватило бы сил дойти.
Я сделал небольшую передышку, а затем стянул носок со второй ноги, которая была в таком же состоянии. Я бросил носки в банку с водой, чтобы смыть с них гной и грязь. Я свернул вторую сетку и подложил ее под ноги, чтобы они отдохнули. Я не мог накрыть ноги сеткой, поскольку даже легкое прикосновение было невыносимым. К счастью, стемнело, и москиты прекратили донимать меня. Я лежал и смотрел на заходящее солнце. Ослепляющий блеск Туичи сменился матово-серебристым оттенком, затем река потемнела, а затем и вовсе скрылась из виду в темноте. В общем, я был доволен, что добрался до берега. Тем не менее самолета в тот день я не видел. Неужели они прекратили поиски? Если так, я умру здесь. Я не ел практически неделю. Я был изможден и изранен.
Скоро я умру…
Я быстро выкинул эту мысль из головы. Человек не может просто лежать и вот так вот умереть. На самом деле шансов выжить у меня было довольно много. Если завтра не будет дождя, я встану на четвереньки и отправлюсь за хворостом для костра. У меня еще остались рис и бобы. Я поем, высушу мои несчастные ноги на солнце, и все наладится. В любом случае я был уверен, что они не сдадутся так быстро. Кевин не позволит им сделать этого, да и посольство тоже. В конце концов, я ведь гражданин Израиля. Было девятнадцатое декабря, девятнадцатый день со дня происшествия. Я быстро просчитал в уме, что, должно быть, сегодня суббота. Неудивительно, что я не видел самолета, ведь у пилота есть своя семья и дети. Посольство было закрыто, а даже если и нет, кого бы они отправили на поиски в выходной день? Все чиновники наверняка отдыхали дома, и конторы были закрыты. Даже позвонить было некому. Значит, и завтра они искать меня не будут, поскольку завтра воскресенье. Но я не сомневался, что в понедельник они точно продолжат поиски.
На лбу я нащупал твердую круглую шишку. Я не помнил, откуда она взялась, но периодически она заставляла меня ежиться от боли.
Только бы не заболеть. Мне нужно продержаться еще пару дней. Легкий ветерок колол пятки, но в то же время сушил их. Под одной сеткой я очень замерз. Пончо лежало на камнях, а у меня не было пальмовых листьев, чтобы укрыться. Я накрыл лицо водонепроницаемым пакетом, но все равно дрожал от холода. Я начал мечтать, но ни о чем не мог думать, кроме как об омлете с сыром и луком в своем пристанище в Ла-Пасе. Я не мог выкинуть сковородку с кипящим маслом из головы, а мой пустой желудок требовал еды.
Я так погрузился в мечты, что не заметил, как встало солнце. Я вернулся к реальности, но мое внимание привлек отнюдь не свет, а звук вертолетов. Я слышал рев турбин. Затаив дыхание, я сел, ожидая, что звук станет громче и появится вертолет, но понял, что это всего лишь разыгралось мое воображение. Расстроившись, я лег обратно на доску. Суббота, двадцатое декабря. Я провел в джунглях в полном одиночестве вот уже порядка трех недель. Завтра, двадцать первого декабря, подоспеет помощь. Они должны возобновить поиски завтра или послезавтра, или послепослезавтра, и так далее, может, во вторник или в среду. Но ведь четверг – это двадцать четвертое декабря, канун Рождества, а затем снова выходные. То есть если до четверга они не найдут меня, они прекратят поиски. Еще неделя, и будет месяц, как я нахожусь в джунглях в полном одиночестве. Никто не поверит, что я жив. Я и сам с трудом верил, что мне удалось выжить. Только мой брат, Мойша, был единственным человеком, кто продолжил бы поиски и после Рождества, но я сказал ему не беспокоиться до начала января. К тому же ему потребуется время, чтобы понять, что случилось, и добраться до Боливии. Скорее всего, к тому времени я буду уже мертв.
Я пытался побороть свои страхи и думать позитивно. Я боялся, что они прекратят поиски, и тогда я и сам сдамся и потеряю всякую волю к жизни. Я пытался придумать другой план действий. Сначала я хотел еще раз пройти сквозь джунгли и попытаться добраться до Сан-Хосе, но быстро отмел эту идею. Даже если ноги заживут до того, как я отправлюсь в путь, скорее всего я снова покалечу их в дороге, ведь сезон дождей продлится еще три месяца и мне негде будет укрыться от ливня. Затем я подумал о том, чтобы попытать удачу, сплавляясь по реке. Я мог бы скрепить два бревна и привязать себя к ним. Однако я тут же понял, что об этом плане не может быть и речи, поскольку доверяться течению было смертельно опасной затеей. Воспоминания о том, как меня несло бурлящим потоком, било о камни, о том, как я едва не захлебнулся в темной бездне, были еще слишком свежими, чтобы вновь пережить подобное. Я вернусь к реке, только если буду знать, что смерть близко. Тогда я брошусь в воду. А пока я жив, даже если я смогу продержаться еще полгода, я не полезу в реку. Полгода в джунглях? Интересно, возможно ли пережить сезон дождей и дождаться, пока сюда придут горняки?
Мой мозг лихорадочно работал, рождая все новые и новые идеи и пытаясь усовершенствовать старые. Ко мне постепенно возвращалась надежда. Я в течение нескольких часов размышлял над сложными и запутанными планами: чем больше было подробностей, тем лучше я себя ощущал. Я был настолько охвачен этим процессом, что он помогал мне отвлечься от сковороды с кипящим маслом, больных ног, урчащего живота и дурацкой шишки на лбу.
Во-первых, до Рождества я останусь здесь и подожду самолет. За это время я попытаюсь развести костер и вылечить ноги. Я просушу рис и бобы, приготовлю суп и восстановлю силы. Двадцать четвертого декабря я достану из рюкзака все вещи. Я точно знал, что нахожусь в нескольких часах ходьбы от Турлиамоса с замечательным пляжем, уютной пещерой и тамариндовым деревом на берегу. Я дойду туда, набью рюкзак фруктами и вернусь в Куриплайю. На фруктах я смогу прожить пару недель, а если потребуется еще, вернусь к дереву. Я попытаюсь по минимуму расходовать рис и бобы, буду готовить их только тогда, когда не смогу найти еду в джунглях. На холме я построю себе жилище, где буду хранить все свои пожитки на случай наводнения. При необходимости я и сам смогу спрятаться там. В то же время я укреплю свою хижину, например, возведу стены, чтобы укрыться от ветра. Я соберу много дров про запас и оставлю их в хижине. Я разведу костер и не дам пламени затухнуть. Костер будет гореть постоянно: и денно, и нощно.
Я стану Робинзоном Крузо боливийских джунглей, я буду жить один и ежедневно буду выполнять две простые задачи: пережить этот день и найти достаточно еды, чтобы продержаться следующие сутки. Я был уверен, что справиться с этим не так уж сложно. Постепенно я изучу джунгли и пойму, где растут фруктовые деревья, где живут кролики и куда олени ходят на водопой. Я найду прочную палку, смастерю орудия из камня, как пещерный человек. Сначала я убью змею, а потом черепаху или лягушку. На вершине холма я наверняка найду птичьи гнезда.
У меня появилась блестящая идея: я буду искать гнезда диких куриц, в каждом из которых обычно можно было найти по пять-шесть яиц, однако яйца я трогать не буду. Вместо этого я отмечу, где располагаются эти гнезда, и каждые несколько дней буду проверять их. Пять-шесть гнезд – это порядка тридцати яиц. Спустя несколько недель из яиц вылупятся птенцы. Я дам им немного подрасти, а затем, вооружившись москитной сеткой и леской, отправлюсь на охоту. Из сетки я сделаю капкан: растяну сетку над гнездом, с одной стороны подперев ее палкой. К палке я привяжу леску и спрячусь. Когда курица вернется к цыплятам, я потяну за леску, выбив палку, и птицы окажутся в ловушке. Рядом с лагерем из бамбуковых стеблей я сделаю курятник, в котором и буду держать их, подкармливая червями и фруктами. Они вырастут, отложат яйца, и я наконец смогу приготовить столько омлетов, сколько захочу. А еще лучше раз в неделю, на Шаббат, я буду жарить курицу, как синьор Левинштайн из еврейской общины. У меня будет своя куриная ферма.
Скучать будет некогда. Каждый день я буду придумывать себе разные занятия: ходить на охоту, заниматься фермерством или рыбачить (у меня все еще осталась удочка и один крючок). Я смастерю рогатку. Я вырою ямы и прикрою их ветками. Так, возможно, я смогу поймать дикого борова, тапира или даже ягуара. Если мне попадется ягуар, я сдеру с него шкуру, и у меня будет отличное теплое меховое пальто.
Я стану королем джунглей, как Тарзан. Я по-прежнему буду один, но я не лишусь рассудка, не позволю одиночеству свести меня с ума. Я буду предаваться мечтаниям, рассказывать самому себе истории, позволю разуму бесконечно блуждать в собственном мире и никогда не буду терять надежды. Затем наступит лето, дожди закончатся, и я снова окажусь среди людей. Я стану знаменитым. Современный Робинзон Крузо прославится на весь мир. Кто-нибудь напишет обо мне книгу, по которой снимут фильм, и я разбогатею. Я построю большой дом, у меня появится собственное ранчо и все, что я захочу.
Ну а пока… пока все, о чем я мечтаю, – это всего лишь омлет, пусть даже без лука и сыра. Я мечтал часами, строил невероятные планы, как вдруг меня снова охватило желание съесть этот чертов омлет. Все тело затрясло от боли, и голод начал подтачивать меня. Лоб горел от жара. Боль была странной, словно что-то разъедало меня изнутри. Снова подул прохладный ветерок, и я почувствовал жжение в ногах. Настроение мое ухудшилось. К черту славу и богатство. Не хочу быть героем, просто хочу выбраться отсюда. Хоть бы меня спасли завтра.
Солнце садилось, и я морально готовил себя к очередной мучительной ночи. Я думал забраться под пончо, но оно было так далеко. Я попытался устроиться поудобнее. От истощения у меня отовсюду торчали кости, которые упирались в деревянные доски. Затем у меня дико заболел живот. За последние десять дней я ничего не ел, и боль пронзила кишечник. Я скатился с кровати и пополз на четвереньках, стараясь держать ступни как можно выше над землей. Я присел на поваленное дерево и попытался облегчиться, но у меня был запор. От потуг напряглась прямая кишка, отчего рана от палки на пояснице, которая недавно затянулась, снова открылась, и пошла кровь. Я попытался остановить кровотечение пальцами, и это помогло мне частично испражниться. Фекалии мои темно-зеленого, едва ли не черного цвета были твердыми как камень. Я дополз до кровати и с облегчением лег.
Солнце село, и меня начал окутывать сумрак, как вдруг вдалеке я услышал гул. «Самолет», – подумал я, но тут же заставил себя выкинуть эти мысли из головы. Было уже темно, а я устал от вымышленных самолетов и вертолетов. Но гул становился громче.
Шум напоминал не столько рев самолета, сколько жужжание пчелы, и он звучал все громче и громче. Я укрылся москитной сеткой, но жужжание было настолько громким, что я решил, будто пчела залетела под сетку и кружилась прямо над моим ухом. Только не это, только не в лицо. У меня и без этого проблем хватает. Шум доносился со всех сторон, и я резко встал. Я откинул сетку, но никакой пчелы не было. Гул нарастал и казался вполне реальным. Я взглянул на реку и ахнул.
Господи боже мой, люди!
Я с трудом различил четыре силуэта, которые высаживались на берег с каноэ. Я рванул к берегу, не чувствуя боли. Меня переполняли радость и приятное волнение.
«Эй! Эй!» – хотел закричать я, но не мог произнести ни звука.
Высокий кудрявый парень стоял рядом с каноэ. Он смотрел на меня, разинув рот и на мгновение застыв. Затем он крикнул: «Не двигайся, Йоси! Стой, где стоишь! Я иду». Это был Кевин. Он стремглав побежал ко мне и обнял меня. Так мы стояли в объятиях друг друга некоторое время и шептали что-то невнятное. Впервые в жизни я плакал. Я был не в состоянии сдерживать крупные теплые слезы, которые стекали по щекам. Я наяву обнимал Кевина, это был не сон. Теперь я был в безопасности. Кто-то и впрямь приглядывал за мной сверху. Слезы продолжали литься из глаз. Кевин тоже плакал. Мы вцепились друг в друга так крепко, что никак не могли разжать объятий.

ЙОСИ ГИНСБЕРГ. ДЖУНГЛИ. В ПРИРОДЕ ЕСТЬ ТОЛЬКО ОДИН ЗАКОН - ВЫЖИВАНИЕ

один против сельвы (22-хлетний израильтянин в Боливии. 1981). - VII серия

…идти было тяжело. Одежда намокла, стала тяжелой, и я неуклюже ковылял по грязи. Я чувствовал воду в ботинках и знал, чем это обернется для моих ног. Земля была илистой и скользкой, а ветер пронизывал меня до костей. Чем дольше я находился здесь, тем больше я впадал в уныние. Не помогали даже походные песни, и я решил мысленно сбежать в Бразилию, в Сан-Паулу, город, о котором я столько слышал.
Я представил, что там живет мой дядя, вот я навещаю его, и мне там нравится. Почему бы немного не погостить у него? Я уже продумывал, как бы остаться там. Я встречаю своих ровесников, все они студенты. Я провожу с ними много времени и тайно выведываю информацию о самой богатой семье в городе. Есть ли у них дочь? Разумеется, есть, и, разумеется, она умная и красивая. Но как мне встретиться с ней? Как пригласить ее на свидание? Нужно найти способ. Может, взять машину у дяди и врезаться в нее. Иногда в фильмах это работает. Может, мне просто нужно ждать ее у дома, а затем покорить своей искренностью? А может, она не сможет устоять перед моим обаянием? Наконец я придумал. Я доберусь до дочери через ее мать. Сначала я решил, что она должна сбить меня, как в фильме «Эффект присутствия», но это довольно рискованно. План «Б» – спасти ее от уличных хулиганов. Вот что я сделаю.
– Эй, малой, подойди-ка на минутку!
– Я тебе не малой, следи за языком или…
Он был уличным мальчишкой, который постоянно ошивался в округе.
– Спокойно, парень, я не хотел тебя обидеть. Я просто решил спросить, не хочешь ли ты заработать немного денег.
– Еще бы. Но смотря как.
– Звучит странно, но…
И я рассказываю ему свой план. Мы долго торгуемся, но в конце концов я соглашаюсь заплатить ему больше, чем я рассчитывал, зная, что игра стоит свеч. Меня беспокоит лишь то, что он может надуть меня.
– Не пытайся сбежать и надуть меня.
– Вы, синьор, совсем нас не знаете. Мы всегда держим свое слово.
Вот ее мама выходит из большого торгового центра в красивом платье с красивой сумкой. Она одета очень элегантно, настоящая аристократка. Она идет по улице так, словно улица эта принадлежит ей, и все, разумеется, провожают ее восхищенными взглядами. А затем происходит нечто, что заставляет ее спуститься с небес на землю. Темнокожий мальчик невысокого роста подбегает к ней, грубо толкает ее, вырывает сумочку из рук и убегает.
– Вор! Вор! Держите его!
Она смотрит на толпу, моля о помощи, но темнокожий мальчишка знает свое дело. Он быстро исчезает в толпе, просачиваясь сквозь людей словно уж.
И тут вступаю я. Как мы и договаривались, за углом мальчишка отдает мне сумочку. Я наклоняюсь, он бьет меня в нос и убегает.
Я возвращаю сумку ее владелице. Она с благодарностью обнимает меня и достает чистый платок, чтобы остановить кровотечение. Затем она достает кучу чеков и предлагает их мне. Я смотрю ей прямо в глаза и отказываюсь взять деньги. Тогда она начинает расспрашивать меня:
– Синьора, говорите, пожалуйста, помедленнее, я не так хорошо знаю ваш язык.
Мы болтаем, и я понимаю, что произвожу хорошее впечатление.
– Может, придете поужинать с нами сегодня, – говорит она, – мой муж и дочь будут рады познакомиться с вами.
– Ну, я не знаю… –
– Пожалуйста, приходите.
Вечер оказывается просто незабываемым. Она представляет меня своей дочери. Это особый момент, наполненный ожиданиями и надеждами на будущее. Я знаю, что когда-нибудь она станет моей женой.
Мы садимся за круглый стол. Слуги в ливреях подают бесподобный ужин: салаты, суфле, мясо на вертеле, овощи и запеченный картофель. Стол ломится от всевозможных яств, и я не пропускаю ни единого блюда. Я пробую все так, чтобы никто не заметил моего обжорства.
Когда приходит время прощаться, я набираюсь смелости и приглашаю мать и дочь навестить меня в моей съемной квартире в городе. В день встречи, подробно изучив всевозможные рецепты, я решаю приготовить пиццу, лучшую пиццу, которую они когда-либо ели. Я раскатываю тесто и подбрасываю его в воздух, как настоящий профессионал. Вместо томатной пасты с орегано я готовлю соте из лука, тушенное в сковороде с целыми очищенными томатами. Я добавляю зеленые перчики и много чеснока. Я кладу в соус специи и пропитываю им корж. Затем я посыпаю пиццу толстым слоем ароматного тертого сыра. Сыр плавится еще до того, как я ставлю пиццу в духовку.
Ужин удался на славу. Мы пьем вино. И вскоре после этого мы играем с ней свадьбу…
В животе заурчало. Мечты о Бразилии были прекрасными, но от них у меня начал выделяться желудочный сок. Не важно, когда-нибудь мои мечты осуществятся. А сейчас нужно найти какую-нибудь еду.
Идти было невероятно тяжело. Дождь лил изо всех сил. В джунглях было темно и мрачно, и я шел медленно. Однако двигаться по дорожке было немногим лучше: частенько путь мне преграждали заросли, а сама тропинка вела в глубь джунглей, где я чувствовал себя брошенным и беспомощным. Небольшие ручейки выходили из берегов, и перебраться через них было сложно, а взбираться по скалам, нависающим над пересохшим руслом, или же лезть по крутым склонам было опасно. В ботинки забилась грязь, и я часто поскальзывался. Я был измотан и навалился на «трость». Я чувствовал слабость и умирал от голода, но боялся выпить еще один амфетамин. Судьба насмехалась надо мной: по пути мне встретилось еще одно фруктовое дерево, усыпанное горными яблоками, которые, разумеется, находились слишком высоко. Несколько плодов сорвались с веток от дождя и ветра и упали в грязь. Я подобрал их, выбрал самые лучшие и съел. БОльшая часть яблок была изъедена червями. Если бы я только мог забраться на верхушку дерева или срубить его, мне хватило бы еды на целых два дня.
Знаешь, Кевин, будь ты здесь с мачете, с твоей силой мы повалили бы это дерево меньше чем за час. А знаешь, что еще, Кевин? Будь ты здесь, ты бы тащил этот чертов рюкзак, а не я.
Но я был один, а фрукты были слишком высоко, так что я не мог достать их. Рюкзак был тяжелым, а дождь не прекращался.
Я больше не чувствовал, что кто-то сверху приглядывает за мной, но продолжал молиться: «Пожалуйста, сделай так, чтобы дождь прекратился. Помоги мне добраться до Сан-Хосе. Пусть прилетит самолет и спасет меня. Сделай хоть что-нибудь».
Ничего не происходило, и я на автомате продолжал идти вперед, но вынести этого я больше был не в силах. В своих мечтаниях я уже садился на самолет до Лас-Вегаса.
Вот я прибываю ночью. Дует жаркий сирокко. В отеле я принимаю душ, привожу себя в порядок и отправляюсь в казино, гладко выбритый и одетый с иголочки. Последний раз я был здесь, когда возвращался с Аляски и проиграл тысячу долларов в блек-джек. Но теперь настал Судный день, и я снова здесь, чтобы отомстить.
Боже, какие у меня карты! Я набирал блек-джек в каждом коне. Я повышал ставки и давал дилеру щедрые чаевые. Я играл азартно, не обращая внимания на карты дилера. У меня четырнадцать очков, и он достает шестерку.
«Еще», – говорю я ему.
Другие игроки смотрят на меня с неодобрением, но каково же их удивление, когда дилер вытаскивает семерку. Что тут еще скажешь?
Все собираются, чтобы посмотреть на молодого карточного шулера. Я начинаю ставить с двух рук и все время обыгрываю дилера.
К моему столу подходит распорядитель и с беспокойством наблюдает за игрой. Лицо его не выражает ничего, но я могу прочесть его мысли: «Давай, дорогой, продолжай играть. Я вас знаю. Вы не умеете вовремя остановиться и выйти из-за стола. Ты оставишь здесь все свои деньги».
Разумеется, он ошибается. Моя удача неиссякаема. Банк все растет, суммы просто астрономические. Приходится звать менеджера, чтобы поднять лимиты. Менеджер некоторое время наблюдает за мной сквозь стеклянный потолок. Он дает добро, и игра продолжается.
Официантка с большим вырезом, пытаясь напоить меня, предлагает мне напитки.
«Не сейчас, милочка, спасибо. Мне только кофе. Можешь добавить в него немного Гран Марнье, но только чуть-чуть».
Сзади меня появляется великолепная «киска», которая делает мне массаж и трется грудью о мою спину.
«Я знаю, зачем ты здесь, малышка, – говорю я себе, – не из-за моей обворожительной улыбки, конечно, но я не в обиде. Я не ханжа. Еще пару рук, и затем мы отлично проведем с тобой время».
Я ухожу из-за стола с 300 000 долларов фишками. Менеджер лично подписывает мне чек. Я должен признать, что они довольно благородные неудачники. Он жмет мне руку и сообщает, что мои вещи уже перевезли в номер люкс. Он выдает мне карту на бесплатное пользование всеми услугами отеля, а ведь в этом отеле есть все: шоу в ночных клубах, бары, рестораны, девочки. Только скажи, и все будет. Я обещаю, что вернусь завтра и выиграю втрое больше. Мы оба счастливы.
А теперь – за дело. Я беру свою новую подружку с прелестными формами и веду ее в самый дорогой ресторан в казино. Кредитка творит чудеса. Нам предлагают фантастическое спецобслуживание. Все уже наслышаны обо мне. Вокруг нашего столика толпятся официанты.
Ребрышки в кисло-сладком соусе, сэр? Вальдорфский салат? Хотите попробовать наши новые блинчики? Вино? Рыба в масле с чесноком? Стейк на кости с картофелем фри? Чем хотите заправить салат от шефа? Рокфор? Да, сэр, сейчас сделаем. Банана-сплит или мороженое? С шоколадом и клубникой? Да, конечно, сэр. Вы знаете, что заказывать.
Официантом воздалось сполна за их лесть – я никого не оставил без внимания. Они все приглашали меня вновь посетить их ресторан. Если я стану завсегдатаем казино, буду ходить только сюда.
Можете быть уверены, друзья, я вернусь к вам очень скоро…
Позже вечером я сильно удивился, обнаружив, что путь мне преградила еще одна река. Она была довольно широкой, как минимум тридцать метров в ширину, но сильно пересохла. Ниже по течению спокойный поток воды, текущий по узкому руслу, впадал в Туичи. Сама Туичи выглядела довольно опасной. Вода была черной от грязи, бревна, ветки и выкорчеванные кусты неслись по быстрому течению. Не хотел бы я оказаться в воде. Я со страхом беспомощно смотрел на обе реки. Я точно знал, что на этом берегу перед деревней Сан-Хосе на карте не было отмечено никакой другой реки, впадающей в Туичи. Я выучил карту наизусть и, согласно ей, другая река на правом берегу была уже после Сан-Хосе. Неужели я прошел деревню и даже не понял этого? Сан-Хосе был расположен на холмах, и снизу, от реки, деревню видно не было. Я должен был заметить ее по широкой тропинке, ведущей к поселению, и бальзовым плотам на берегу. Возможно, я упустил их, когда углублялся в джунгли, вместо того чтобы идти вдоль берега.
А может, эта река просто не была отмечена на карте. Но как такое возможно? Ведь на карте я видел и Ипураму, и Турлиамос, а они не крупнее этой реки. На карту нельзя было полагаться. Возможно, эта река не удостоилась внимания, поскольку была слишком мелкой. Я не знал, что думать: вернуться назад и поискать заданные ориентиры на другом берегу реки или продолжать идти, не имея ни малейшего представления о том, где нахожусь. Наконец я решил двигаться дальше и прошагать еще день. Поскольку я еще не дошел до деревни, я должен был оказаться там на следующий день. И если этого не случится, я вернусь назад.
Оставшаяся часть пути сквозь джунгли только подкрепила мою версию о том, что я еще не добрался до деревни. Узкая и труднопроходимая тропинка шла дальше, уводя меня от Туичи. То, что я увидел там, удивило меня и вселило надежду: следы лагеря (два шеста, связанных лианами и укрытых пальмовыми листьями). Здесь раньше был лагерь. Лианы, как и пальмовые листья, засохли.
«Я не мог пройти мимо Сан-Хосе, если наткнулся на лагерь», – уверял я себя. Кроме того, это значило, что Сан-Хосе не так близко, как я думал. Зачем кому-то разбивать здесь лагерь, если до деревни оставалось несколько часов пути? Я сделал вывод, что мне придется идти как минимум еще день. Это было бы логично. Этой дорогой местные жители добираются до Куриплайи. Было бы резонно предположить, что они выходят утром и через день пути ставят лагерь. Значит, до Сан-Хосе еще день. Я решил, что это, должно быть, первый лагерь, который они разбили по дороге.
Настроение мое улучшилось. Я был уверен, что это их первый лагерь. Я ведь уже иду на протяжении четырех дней, значит, завтра я дойду до деревни.
Ты это сделал, Йоси. Молодец. Ты сделал это. Завтра ты уже не будешь ночевать в джунглях в полном одиночестве. Ты досыта наешься. Тебя не будет беспокоить дождь и другие опасности. Еще один день, Йоси, еще один.
Дождь прекратился. Тропинка вела вдоль лагеря, затем становилась все менее различимой и в конце концов пропала совсем. Я решил, что здесь местные жители переходят через Туичи. Место для переправы было удобным. Пересохшее русло было илистым, в середине протекал ручей, глубиной не более чем в полметра. Я перебрался на другую сторону.
Ландшафт здесь был плоскогорным и лесистым, без холмов или крутых склонов. Джунгли были густыми, и с деревьев, растущих среди кустов и тростника, свисали лианы. Я не мог идти вперед и не видел тропинки. Я искал сломанные ветки или зарубки от мачете, но тщетно. Я вернулся к берегу, пытаясь найти то место, откуда местные жители могли бы продолжать свой путь, там, где была бы хоть какая-то тропинка. Вдруг я услышал раскат грома, от которого содрогнулись джунгли. Господи, сейчас же польет. Лучше бы мне найти укрытие. Я мог бы остановиться в старом лагере на другой стороне реки. Это означало, что я впустую потрачу два часа, хотя дождь все равно задержит меня. Завтра погода наверняка будет более благосклонной, и я ускорюсь.
Я пересек реку и вернулся в лагерь. Прогремел гром, и молния озарила небо. Поднялся ветер. Вот-вот начнется буря. Я быстро принялся укреплять то, что осталось от лагеря. Я заменил старые лианы свежими и отправился в джунгли на поиски пальмовых листьев. Дождь уже начался, я никогда не видел такого ливня. Падающие капли больно жалили. Я нарвал около двадцати листьев. Я измучился, но не сдался. Я разложил листья на шестах внахлест и закрыл все трещинки, куда мог просочиться дождь. Я знал, что нужен толстый слой листьев, чтобы влага не попала внутрь. Джунгли затопило, казалось, что грядет апокалипсис. Издалека Туичи выглядела мрачной и беспокойной.
Я поспешил вернуться в укрытие. Кое-где оно протекало, но выйти наружу я не решился. Я попробовал переложить листья изнутри. Я достал все, что было нужно для ночлега: пакет из риса и бобов в качестве подушки, водонепроницаемую сумку, чтобы спрятать в ней ноги, москитные сетки, которыми можно было укрыться, и пончо, в которое я собирался укутаться. Я снял ботинки и отжал носки. До сих пор состояние моих ног было удовлетворительным. Мне оставался всего лишь день пути, и я молился, чтобы ноги не подвели меня.
Тяжелые капли просачивались сквозь дыры в крыше, падали на пончо и стекали на землю. Снаружи я слышал, как бушует буря. Вскоре земля превратилась в грязное илистое месиво. Я лежал в своем укрытии, мокрый до нитки. Я чувствовал себя жалким, дрожал от холода и страха. Мне оставалось только молиться.
Буря усиливалась, и ветер начал срывать листья с моего укрытия, оставляя в крыше прорехи, сквозь которые затекала вода, попадая прямо на меня. Мне хотелось ныть и плакать. Я желал оказаться как можно дальше от этого ужаса.
Ну почему, почему это случилось именно со мной? Боже, пожалуйста, помоги мне. Я не хочу умирать.
Минуты казались вечностью, мне некуда было бежать. Мне потребовались невероятные усилия, чтобы сосредоточиться и погрузить себя в мечтания. На этот раз я отправился домой.
Вот я женат, у меня есть дети. Вместе с братом, Мойшей, на большом участке земли в Верхней Галилее мы строим свое ранчо. Мы привозим туда первоклассный скот (такого в Израиле не найти), который я покупаю в Боливии и Аргентине. Большую часть мяса Израиль импортирует из Аргентины, но ведь у нас в стране мягкий климат и большие пастбища. Почему бы нам не попробовать вырастить скот самостоятельно?
Мы с братом упорно работаем, и ранчо процветает. Мы возводим огромный дом, в котором живем всей семьей: брат, его жена, Мири, его дочь, Лилак, и другие его дети, а также я с женой и детьми.
Наши дети ходят в местную школу в ближайшем кибуце…
«Ай!» – закричал я, возвращаясь в реальность. Я услышал оглушительный грохот, от которого содрогнулась земля. Деревья, которым не за что было зацепиться корнями, падали вокруг меня одно за другим. Когда валилось большое дерево, оно тащило за собой еще несколько деревьев.
Боже, помоги мне. Спаси меня. Господи.
Рев стих, и земля подо мной застыла. Теперь я слышал лишь стук дождя и шум Туичи. Я вымок до нитки и весь вспотел, но заставил себя снова вернуться к мечтам о Галилее.
Мы с братом встаем в шесть утра, пьем кофе из больших кружек, заедая его толстыми кусками пирога. На лошадях мы скачем на ранчо. Мы проверяем забор, пересчитываем скот и осматриваем беременную корову. В девять часов мы едем домой. Дети уже позавтракали и ушли в школу, и теперь кухарка готовит завтрак нам. Она делает омлет, салат, режет сыр, толстые ломтики хлеба с маслом, подает овсяную кашу или рисовый пудинг и свое фирменное варенье.
Не знаю, что за несчастье приключается с нами, но наша великолепная кухарка почему-то решает уйти от нас. Мы размещаем объявление в газете: «Ищем повара, который умеет вкусно готовить. Адрес: домик на ранчо в Галилее. Хорошие условия, достойная оплата».
Многие хотят устроиться к нам на работу, и мы проводим собеседования, за которые отвечаю я. Я сижу в своем кабинете на ранчо и встречаюсь с потенциальными работниками. Каждый в деталях описывает, какие деликатесы он умеет готовить. Я собеседую их одного за другим, выслушивая всевозможные рецепты. Об этом я любил мечтать больше всего, поскольку во всех подробностях мог обдумать каждое блюдо и способ его приготовления: марокканская и европейская кухня, острые и пряные блюда, польская кухня, китайская еда и экзотическая стряпня. Желающим занять вакантную должность и идей различных рецептов не было конца.
Казалось, что снаружи сбылись все библейские пророчества, и я был единственным человеком в джунглях, брошенным на произвол судьбы. Ни души. Ни единого поселения. Только Сан-Хосе где-то там, на вершине холмов, на противоположной стороне реки, а меня в любой момент может убить падающим деревом. Да, это может случиться в любую секунду, и только это способно усмирить джунгли, вернуть им былое спокойствие. Они хотели отторгнуть надменного чужака, который посмел думать, что выживет в джунглях.
Я предавался мечтаниям до самого рассвета. Время от времени меня охватывала паника, и я возвращался к реальности, полагая, что конец мой близок, но несмотря ни на что, кто-то по-прежнему приглядывал за мной сверху. Утром ничего не изменилось. Все еще лил сильный дождь. Ветер завывал, шатая хрупкие шесты, но они стойко держались. От моего дыхания под пончо мокрое тело согрелось, и я продолжил мечтать, однако мне хотелось подняться и идти. Нужно было выбираться из джунглей во что бы то ни стало. Я встал на колени и принялся собирать вещи, затем взвалил рюкзак на спину, взял трость и вышел из-под укрытия.
Боже, какой же сильный ливень. Я развернулся, чтобы пойти в направлении реки, и застыл на месте. Вода заполнила пересохшее русло реки, поднявшись на три метра. Невероятно. Мелкий ручей, который практически пересох, за одну ночь превратился в широкую реку, которая едва ли не выходила из берегов. Туичи, которая протекала в пятидесяти метрах от того места, где я находился, выглядела угрожающе. Вода в ней была черной, а течение настолько быстрым, что казалось, словно кто-то заснял реку на пленку и теперь показывал все в ускоренном режиме. В реке было столько огромных поваленных деревьев, что воду под ними едва было видно. Река вышла из берегов, унося с собой все, что лежало на песке. Я решил, что знаки о моем местоположении, которые я так тщательно выкладывал, также смыло водой. Я проклинал этот день.
Как теперь перейти через реку? Я удалялся от Туичи, шагая вверх по течению незнакомой мне реки, но далеко уйти мне не удалось. Я не нашел ни дорожки, ни места для перехода через реку и вынужден был вернуться к своему укрытию.
Я злился на самого себя. Если я останусь здесь, значит, проведу еще одну ночь в джунглях, а не в Сан-Хосе. Я так сильно надеялся добраться туда. Однако я ничего не мог поделать. Мне ничего не оставалось, как ждать, пока гроза стихнет и вода уйдет, тогда я смогу пересечь реку и продолжить путь.
Я снова лег. Мой пустой желудок уже не просто урчал или ревел. Я чувствовал голод во всем теле, необходимость удовлетворить свою базовую потребность в еде, но все, что у меня было, – это мое воображение.
Прошло порядка получаса, когда я осознал, что по спине и плечам бежит вода. Но как это возможно? Крыша устлана плотным слоем листьев. Холодная вода добралась до ног и ягодиц…

ЙОСИ ГИНСБЕРГ. ДЖУНГЛИ. В ПРИРОДЕ ЕСТЬ ТОЛЬКО ОДИН ЗАКОН - ВЫЖИВАНИЕ

один против сельвы (22-хлетний израильтянин в Боливии. 1981). - VI серия

я с удовольствием забрался в свою постель, запихнул ноги в водонепроницаемый пакет и позволил своему усталому телу, поврежденной спине и опухшему лицу отдохнуть. У меня было одно лекарство от всего, магический эликсир: мечты.
Ночью я расслабился. Я больше не боялся диких животных, скорее, мне было все равно, поскольку мне нечем было защитить себя, кроме трости. Иногда я слышал шорохи и шаги в темноте, но я не обращал на них никакого внимания и продолжал спать. Покрывало из листьев согревало меня вместо костра. У меня под рукой не было ни сухого хвороста, ни сухих поленьев. И я все равно хотел сохранить оставшиеся у меня спички. Больше всего я страдал от одиночества. Оно заставляло меня придумывать себе воображаемых друзей, с которыми я вел беседу. Я частенько разговаривал сам с собой вслух. Когда я замечал это, меня охватывала паника, и я ругал себя: «Это уж слишком, Йоси. Не сходи с ума».
Было сложно осознать, что я уже в джунглях две недели в полном одиночестве. Больше выносить этого я не мог. Я был физически слаб и мог лишиться рассудка. С тех пор, как я покинул Куриплайю, прошло два дня. Это означало, что на следующий день я буду в Сан-Хосе. Завтра я увижу людей. Я не хотел обманывать себя. Не хотел заставлять себя верить в это и на это рассчитывать. Что, если это случится не завтра? Ведь я шел медленно, сбился с пути и потерял кучу времени. К тому же в период сухого сезона индейцы кочуют. И они, скорее всего, идут намного быстрее, чем я. Тот путь, что они проходят за четыре дня, я преодолею дней за семь-восемь. Это было бы логично. Я остановился, размышляя о предстоящем дне, но где-то глубоко в душе я отчаянно надеялся добраться до деревни. Это стало бы приятной неожиданностью.
Дождь прекратился, но сырость взяла свое. Ноги покрылись сыпью, а внутренняя натертая сторона бедра покраснела. Кроме того, на коже между ягодицами у меня пошло раздражение, и боль в пояснице все еще не прекращалась.
«Я не должен жалеть себя, нужно быть сильным и двигаться вперед, игнорируя боль», – напомнил я себе.
Во время завтрака, состоящего из двух яиц, я выпил амфетамин. Я принимал его второй раз с тех пор, как мы потерпели крушение. Вскоре он подействовал, и я рванул сквозь джунгли с такой скоростью, словно за мной гнался дьявол, пробираясь сквозь заросшую тропу, ломая ветки, взбираясь на холмы и перепрыгивая через поваленные деревья. Тропинка снова исчезла из виду, но я упорно двигался вдоль реки так, чтобы всегда видеть или по крайней мере слышать ее.
Первым зверем, встретившимся мне в тот день, стала змея. Коричневая, порядка двух метров в длину, но не слишком толстая. Она извивалась, пробираясь сквозь траву, и я заметил ее лишь тогда, когда она ускорилась, почувствовав мое приближение. Недолго думая, я схватил камень и погнался за ней как сумасшедший, пытаясь подойти как можно ближе, чтобы ударить. Но змея была быстрее меня и скрылась под кустом. Я расстроился. Если бы я поймал ее, я съел бы ее даже живьем, присыпав солью. За последние несколько дней я не ел ничего, кроме фруктов и яиц.
Позже я встретил тапиров: мать и детеныша. Они были огромными, и под их ногами содрогалась земля. Заметив меня, они пустились наутек.
Третьего животного мне так и не удалось увидеть, но я точно знал, что столкнулся с ним. Это случилось утром. Я вышел из джунглей и оказался на чудном пляже, самом крупным из тех, где мне довелось побывать с тех пор, как мы покинули Асриамас. Песок был таким белым, что слепил глаза. Река мягко плескалась о берег. Палящее солнце висело прямо над головой, согревая землю лучами после затяжных дождей. Я решил, что смогу высушить вещи и подлечить раздражение на коже. Я наклонился, чтобы снять рюкзак, и тут заметил следы ягуара на песке. Множество следов разного размера. У меня не оставалось сомнений, что здесь побывал не один ягуар, а целая стая.
Я пошел по следам на песке. Под сенью дерева я наткнулся на шесть кучек экскрементов. В одну из них я наступил. Я, конечно, не был ни охотником, ни индейцем, но знал, как распознать, что это были свежие испражнения – кучки были мягкими и не трескались. На берегу было множество ягуаров, а здесь словно была их точка сбора. Тем не менее уходить мне не хотелось, откровенно говоря, мне почему-то не было страшно. Я просто не мог поверить в то, что ягуары сожрут меня средь бела дня. Я чувствовал себя в безопасности.
Я поудобнее устроился у воды и разложил мокрые вещи на теплом песке. Я собрал целую гору хвороста и разжег костер с помощью всего лишь двух спичек. Поддерживая пламя, я поставил на огонь консервную банку с водой. Я снял с себя мокрую одежду и разложил ее рядом с пончо и москитными сетками. Я растянулся голышом на песке, расставив ноги так широко, чтобы лучи солнца попадали на внутреннюю сторону бедра. Меня окружили мухи и москиты, и мне пришлось укрыться сетками. Тем не менее солнечные лучи пробивались сквозь них, лаская тело.
Так я пролежал около часа, а затем поднялся, чтобы приготовить суп. На этот раз я добавил в воду по две ложки бобов и риса, рассчитывая приготовить густую смесь, которую можно было бы взять с собой. Я черпал воду из банки и пил ее до тех пор, пока в банке не осталась только кашица. Несмотря на то что рис выглядел несколько несвежим, он был готов, а вот бобы не доварились. Кроме того, я пересолил суп. Смесь на вкус была ужасной, но даже учитывая эти обстоятельства, сложно было сберечь еду на потом.
Поскольку я развел добротный костер, я решил поймать рыбу и приготовить ее. Ширина реки достигала порядка ста метров (с берега точно определить это было невозможно), и течение было не сильным. Я без труда прихлопнул несколько крупных мух и использовал их в качестве наживки для мелкой рыбешки. Я стоял на берегу, укрывшись москитной сеткой, максимально ослабив леску. Солнце припекало голову. Внезапно у меня потемнело в глазах, и я потерял сознание. Прохладная вода быстро привела меня в чувство. Я выпрыгнул из реки. Я весь промок и был напуган. Нельзя снова допустить подобного. Это было не только страшно, но и опасно.
Я снова лег на песок, затем натянул сухую одежду, осторожно надел носки и невероятно прочные ботинки. Перед тем как покинуть этот великолепный пляж, я хорошенько потрудился, чтобы оставить на берегу сигнал о помощи. Повсюду лежали тяжелые пеньки. Я с трудом катил и толкал их до тех пор, пока не сделал из них стрелку, указывающую на направление моего движения. Как и раньше, я выложил на песке букву «Й» и дату, 14.
Карта тоже высохла, и я подробно изучил ее. Расстояние между Куриплайей и Сан-Хосе составляло около сорока километров вплавь или пятидесяти километров пешком, если двигаться вдоль реки. Я проходил практически по двенадцать часов в день, поэтому не видел ни единой причины, по которой я не оказался бы в Сан-Хосе через день или два. Меня беспокоила лишь одна вещь. Сан-Хосе находился на левом, то есть на противоположном берегу реки. Единственным ориентиром перед деревней была большая река, впадающая в Туичи с левой стороны. Карл говорил, что оттуда жители деревни добывают воду. Он также рассказывал, что Сан-Хосе находится не на самом берегу Туичи, а располагается на несколько километров выше и стоит на той самой второй реке. На правом берегу, там, где находился я, не было ни одного ориентира, по которому я мог бы понять, где я, поэтому я полностью полагался на карту. Я переживал, что могу не заметить деревню и пройти ее, тогда я потеряюсь. Между Сан-Хосе и Рурренабаком других деревень не было, и пройти это расстояние пешком было невозможно. Единственным разумным решением было бы перейти Туичи и двигаться по противоположной стороне. Тогда я не пропущу деревню. Я отправился на поиски удобного места для перехода.
Но дальше меня ждал тупик. Там, где ручей впадал в Туичи, образовалось глубокое непроходимое пересохшее русло. Мне пришлось сменить направление движения и пойти вверх по реке, углубляясь в джунгли, до тех пор пока русло не стало более мелким. Тогда я без труда перешел на другой берег. Этот крюк занял у меня несколько часов. Оказавшись на другой стороне реки, мне пришлось возвращаться назад (я пошел прямо, взяв слегка левее). На пути мне попался еще один ручей, но на этот раз я легко смог перейти его, аккуратно перепрыгивая с камня на камень, чтобы не потерять равновесие и не упасть в воду. За ручьем меня ждало поле колючего кустарника: деревьев там не было, только заросли и чертополох высотой с мой рост. Поскольку у меня не было выбора, я начал пробираться сквозь него, пытаясь расчистить дорогу.
Я столкнулся с новым кругом ада: я совершенно сбился с пути, а все мое тело было исцарапано и искалечено. В кожу мне впивалась жестокая крапива, и я дрожал от боли и ужаса. Наконец я вернулся в джунгли и отыскал тропинку, которую потерял. Однако не похоже было, чтобы ей кто-то пользовался. Она не внушала доверия и долгое время вела непонятно куда. Часто путь мне преграждали заросли. «Не может быть, чтобы каждый год по ней ходили люди», – сказал я себе. Но стоило мне подумать это, как внезапно вдалеке я услышал голоса людей. Они разговаривали, и один из них что-то выкрикнул. Я побежал к ним, взывая о помощи: «Помогите! Эй, постойте! Подождите меня! Espera! Espera! («подождите», исп.).
Я летел сломя голову, словно одержимый. Я надсадил голос, ударился о ветку, которая преграждала мне путь, а затем остановился, прислушиваясь. До меня не доносилось ни единого шороха. Должно быть, снова мое воображение сыграло со мной злую шутку.
Я уже давно отказался от своей дурацкой гордости и молил, чтобы кто-нибудь спас меня. Пусть потом люди говорят, что я трус и что я мог бы и сам выбраться из джунглей, но я просто хотел, чтобы меня спасли.
Было уже четырнадцатое декабря, и кто-то должен был что-то предпринять, например, Лизетт или посольство. Возможно, Маркус или Кевин уже вернулись домой. Я был уверен, что вскоре услышу рев пролетающего самолета. Они обязательно найдут меня. Я оставлял такие знаки на двух пляжах, что их ни с чем нельзя было перепутать. Они без труда заметят их. Но еще есть шанс, что я выберусь сам. Я должен быть очень близко к Сан-Хосе.
Ближе к вечеру я решил, что нашел хорошее место для переправы. Река была широкой, но течение казалось спокойным. Кроме того, между двумя берегами виднелись четыре крупных островка. Я мог бы перемещаться от острова к острову до тех пор, пока не переберусь на другую сторону. И все же я полагал, что все не так просто, как я думаю, и решил принять некоторые меры предосторожности.
Я совершенно не хотел мочить одежду, особенно носки. Я разделся, запихнул вещи в прорезиненную сумку и убрал ее в рюкзак. Я вытащил леску и привязал ее к лямкам рюкзака. Я бросил рюкзак в воду, и он отлично поплыл. Я подтянул его к себе и положил его у самого берега. Затем я босиком прыгнул в воду, держа леску в руке. Было неглубоко, поэтому я мог медленно, но верно идти вперед.
Течение было сильнее, чем казалось, и острые камни на дне реки врезались в ступни. Я спасался только тростью. Я наваливался на нее, вымеряя каждый шаг. Я шел, постепенно отпуская леску до тех пор, пока я не добрался до первого островка, который находился примерно в двадцати метрах от берега. Теперь осталось подтянуть рюкзак и двигаться к следующему острову. Таков и был мой план. Но все пошло не так, как я хотел.
Я рванул леску, и рюкзак соскользнул в реку. Течение затянуло его под воду, и несмотря на то что я дергал леску изо всех сил, у меня не получалось подтащить его. Я решил привязать конец лески к небольшому деревцу, стоящему на берегу. Я вернусь за рюкзаком, взвалю его на спину и пойду вместе с ним, но сначала мне хотелось исследовать второй остров.
Я быстро дошел до дальней стороны первого острова. По пути меня окружили москиты. Они облепили меня целиком. Я убил голыми руками целую тучу паразитов, но они не желали оставить меня в покое. Я подбежал к воде, но обнаружил, что было глубоко. Я не мог нащупать дна и едва не потерял свою верную трость в бурном потоке. Я бросил ее на берегу и попробовал добраться до второго острова вплавь, но течение было слишком сильным, и я поспешил вернуться назад, пока еще мог это сделать.
Выходит, я никогда не смогу перебраться на другой берег. По крайней мере, не с таким тяжелым рюкзаком за спиной. Может, стоит оставить его? Нет, он все еще нужен мне. Я вернулся на берег Туичи, по пути подобрав рюкзак. Я попытался насухо вытереться москитной сеткой и оделся. Все мое тело было усыпано укусами москитов, и я бешено принялся расчесывать их. Единственным утешением в тот день стало еще одно гнездо дикой курицы. Я высосал четыре теплых вкуснейших яйца, а два оставил на утро.
Смеркалось, а я еще не разбил лагерь. Я не мог найти подходящее для укрытия дерево: либо корни недостаточно торчали из-под земли, либо оно стояло на склоне. Солнце практически село, когда я наконец нашел место для ночлега.
Ночью снова пошел дождь. Причем не просто морось, а настоящий ливень, который просочился сквозь мое покрывало из пальмовых листьев. Я дрожал от холода, свернувшись комочком. Натянул водонепроницаемый пакет выше колен и укутался в красное пончо. Я снова предался мечтаниям, и у меня в голове уже родилось три готовых сценария, каждый в своем месте. Я спрятал голову в капюшон и отправился в Лас-Вегас, Сан-Паулу и домой, в Израиль, всю ночь путешествуя из одного места в другое. Утром я съел пересоленную кашицу из бобов и риса и яйца. Это был настоящий пир.
Тот, кто наблюдает за мной сверху, бессердечен.
Лил дождь, и все мои попытки сохранить одежду сухой были тщетными. Сегодня я должен был найти Сан-Хосе. Возможно, уже эту ночь я проведу в компании других людей. Эта мысль сводила меня с ума. Я не хотел возлагать на нее все надежды. «Не сегодня, так завтра», – думал я, пытаясь убедить самого себя.
Идти было тяжело. Одежда намокла, стала тяжелой, и я неуклюже ковылял по грязи. Я чувствовал воду в ботинках и знал, чем это обернется для моих ног. Земля была илистой и скользкой, а ветер пронизывал меня до костей. Чем дольше я находился здесь, тем больше я впадал в уныние. Не помогали даже походные песни, и я решил мысленно сбежать в Бразилию…

ЙОСИ ГИНСБЕРГ. ДЖУНГЛИ. В ПРИРОДЕ ЕСТЬ ТОЛЬКО ОДИН ЗАКОН - ВЫЖИВАНИЕ

один против сельвы (22-хлетний израильтянин в Боливии. 1981). - V серия

…у меня все получится.
Мои надежды на хорошую погоду не оправдались: лил сильный дождь, но это не остановило меня. Я собрал вещи, взвалил рюкзак на плечи, затянул ремень и лямки, прихватил свою новую «трость» и отправился в путь.
И хотя поначалу дорожка была широкой и отчетливой, через несколько минут пути она стала значительно уже, и мне пришлось идти по зарубкам на деревьях, сделанных мачете. Тем не менее тропинка пролегала параллельно Туичи, и даже если я сбивался с пути, я просто двигался вдоль берега и вскоре снова выходил на тропинку.
Я привык идти под дождем и пребывал в замечательном настроении. Мне казалось, что я двигаюсь быстро и, если не случится никакого форс-мажора, я буду в деревне уже через четыре дня. Пока шел, я напевал песню. Она была не новой и не слишком воодушевляющей, зато помогла мне убить время. Я взял известную израильскую мелодию «По дороге к Бейт-Шеану», изменил название и громко напевал:
По пути к Сан-Хосе.
По пути, оу-оу, по пути к Сан-Хосе.

Так я пробирался сквозь джунгли в приподнятом настроении.
Я шел практически по плоскогорью: то и дело попадались холмы, но они были не крутыми. Самым большим препятствием стали ручьи. Множество ручейков вливались в Туичи, образовывая широкие бассейны, через которые перейти было невозможно. Мне приходилось идти вверх по течению, углубляясь в джунгли до тех пор, пока я не находил удобное для перехода место. Зарубки, сделанные мачете, служили отличными указателями. Они вели прямо к тем местам, где ручей можно было перейти вброд. Иногда, следуя им, я отдалялся от реки, но затем понимал, что таким образом срезаю путь.
В какой-то момент я набрел на широкий песчаный пляж, который подошел бы для романтического пикника. Песок был мягким и чистым, а пляж находился в тени деревьев. На берегу лежала куча бревен, прибитых течением. У меня появилась идея. Спасатели могли прилететь за мной на самолете или вертолете, поэтому я должен был подать какой-то сигнал, заметный с воздуха. Я натаскал бревен и больших камней и разложил их в форме стрелки, направленной вниз по течению. Рядом с ней я выложил букву «Й», инициал своего имени, и дату – число 12. Я гордился своей изобретательностью и был уверен, что мой рисунок заметят сверху. Откровенно говоря, я все еще не хотел, чтобы кто-то меня спасал. Я бы очень расстроился. Ведь я был уверен, что нахожусь так близко к своей цели, что было бы стыдно не добраться туда самостоятельно.
Ближе к вечеру я наткнулся на ручей, впадавший в узкое ущелье. Я быстро спустился по каменной стене, но забраться наверх по противоположному склону было сложно, и трость только мешала мне. Я забросил ее наверх и, хватаясь за кусты и выступающие камни, полез к вершине. Там я подхватил трость и продолжил путь. Вскоре на поваленном дереве я заметил гнездо, в котором лежали четыре коричневых яйца в крапинку. Они были чуть меньше куриных и еще не успели остыть. Должно быть, мать совсем недавно оставила гнездо. Я был благодарен, что наткнулся на сытную пищу. Я разбил яйцо и уже почти вылил в рот содержимое, когда заметил внутри крошечного птенца, свернувшегося комочком. Съесть его или нет? Нет, я не мог заставить себя сделать это. Я положил яйцо обратно в гнездо к его собратьям.
Если кто-то сверху присматривает за мной, я обязательно найду другую пищу.
Не прошло и пяти минут, как я набрел на плодоносящее дерево. Плод под названием трестепита круглый и желтый. Когда разламываешь его, он распадается на три равных части. В каждой части по двадцать косточек, похожих на зернышки лимона, однако они покрыты сладкой и склизкой мембраной. Мякоти в нем было немного, но я высосал весь сок.
Оперевшись на ствол поваленного дерева, я достал консервные банки, выбросил тамаринды и собрал в них плоды трестепита. Дерево было невысоким, поэтому чтобы добраться до плодов, достаточно было нагнуть ветки. Я не оставил ни единого плода.
Я продолжил путь к Сан-Хосе с новыми силами. На этот раз тропинка уходила в глубь джунглей. Я настолько отдалился от реки, что больше не слышал шума воды. Я шел довольно долго и в конце концов оказался среди высоких деревьев. Я потерялся и не знал, куда идти. Я не понимал, где находится север или с какой стороны течет река. Тропинка выглядела странно. Она стала невероятно узкой, и мне приходилось двигаться очень медленно, чтобы не потерять ее. Часто путь мне преграждали заросли или поваленные деревья. Не похоже было, что несколько месяцев назад здесь кто-то шел. Я пробирался сквозь джунгли, надеясь снова выйти к реке, но прошло два часа, и начинало смеркаться. Наконец я услышал знакомый рев реки. Я испытал огромное облегчение от того, что двигался в верном направлении.
Я вышел к реке в том месте, где в нее впадал один из ручейков. Он был небольшим и протекал по узкому ущелью. Я застыл в изумлении: прямо на земле я увидел след от подошвы, которая точь-в-точь напоминала мою. Боже, должно быть, это Кевин! Он жив! У него большой размер ноги, и он носил такую же обувь, что и я. Кто, если не он, мог оставить этот след? Меня переполняла радость. Я снова взглянул на след. Интересно, почему его не смыло дождем?
Забраться по другой стороне ущелья было непросто. Отвес был практически вертикальным. Мне снова пришлось забросить наверх трость. Несмотря на то что за день пути я ужасно утомился, я чувствовал в себе невероятную силу. Отталкиваясь коленями и подтягиваясь на руках, я добрался до вершины. Но что-то показалось мне странным. Пять минут спустя я наткнулся на поваленное дерево, рядом с которым лежала гора тамариндов, а также шкурки и косточки от плодов трестепиты. Я все понял. В расстроенных чувствах я рухнул на землю, едва не плача. Этот след оставил не Кевин, этот след оставил я сам. Я ходил кругами и потратил на это больше трех часов. Тропинка вывела меня туда, откуда я начал свой путь.
Меня охватило отчаяние. Я хотел сдаться и вернуться в Куриплайю, ведь до нее было всего лишь два-три часа пути. Я мог бы вернуться к хижине и удобной кровати. Однако мысль о том, что поблизости может быть деревня с едой и людьми, помогла мне превозмочь минутную слабость. Я допустил ошибку, но ведь это не конец света. Я просто извлеку из этого урок. Теперь я буду двигаться по тропе, только если она будет идти параллельно реке. А если я забреду в джунгли, я пойду своим путем до тех пор, пока не окажусь у берега реки.
Я был измучен и умирал от голода, поэтому я достал плоды из рюкзака. Правда, удовлетворить мой зверский аппетит они вряд ли могли. Осталось лишь несколько пустых косточек, на которых не было мякоти. Я стиснул зубы и зашагал к ущелью. Там я нашел то, что искал. Мать, должно быть, покинула гнездо, поскольку яйца стали холодными. Я разбил их и выел все до последней капли вместе с неродившимися птенцами. Я думал, меня стошнит, но было довольно вкусно.
Солнце скрылось за тучей, а затем снова озарило землю яркими лучами. Сегодня я могу продвинуться еще немного. Я заблудился, но не потерял целый день, что в общем-то было не так уж плохо.
«Это пустяки, это пустяки», – принялся напевать я.
Мы пели эту песню, когда я еще был бой-скаутом. Она казалась очень глупой, но почему-то прочно засела в моей голове:
Ох, мама, в какой передряге я оказалась.
Я беременна.
Пожалуйста, скажи, что это неправда.
Скажи, что я не умру.
Скажи, что это пустяки.

Я пел без остановки. Затем я стал разыгрывать ее по ролям, придумывая героев и дурацкие реплики. «У тебя будет ребенок, но это пустяки. Все хорошо, ты не умрешь, но твой отец не оставит твоего парня в покое. Ты не умрешь, а вот парню твоему не повезло. Отец убьет его».
Я продумывал сценарий, позабыв о собственных трудностях и времени, проведенном в пути.
После этой песни я вспомнил еще одну:
Пожалуйста, скажи, что ты согласна.
Он сделал мне предложение.
Хочешь ты того или нет, мы поженимся.
Пожалуйста, скажи, что ты согласна.

И эту песню я также мысленно разыграл по ролям. Главными действующими лицами были девушка, юноша и злая тетка. И вновь я выдумывал реплики для каждого из героев.
Я устал и вымок до нитки. Я начал искать место для лагеря, но вокруг не было ни расщелин, ни булыжников, ни поваленных деревьев, под которые можно было бы забраться. Наконец я выбрал огромное дерево, его корни выступали из-под земли, хаотично разветвляясь в различных направлениях. Я выбрал пару корней, между которыми можно было лечь в полный рост, убрал с земли мокрые листья, снял рюкзак и, взяв трость, отправился собирать листья, из которых можно было сделать подстилку.
Мне попадались кусты, деревья и растения всех видов. Флора поражала своим разнообразием и красотой. Я набрал крупных листьев, похожих на банановые, и расстелил их между корнями, служившими мне укрытием. Кроме того, я нашел несколько пальмовых деревьев, но без мачете добыть листья было непросто. Я надломил их у самого конца, а затем принялся выкручивать их до тех пор, пока мне не удалось сорвать их с дерева. Так я собрал порядка двадцати листьев, симметрично сложив их друг на друга между корнями так, чтобы все они смотрели в одну сторону, а затем забрался под них.
Я не могу развести костер, и ноги мои были мокрыми. Я снял ботинки и отжал носки. Я достал из рюкзака водонепроницаемый мешок, всунул в него ноги и укрыл их до самых колен. Затем я, как обычно, укутался в москитную сетку и пончо. Перед тем как накинуть капюшон, я съел еще несколько плодов трестепита. Меня мучили мысли о Кевине. Я понимал, что нет ни единой причины полагать, что он мертв. На самом деле у него было даже больше шансов выжить, чем у меня. Конечно, у меня была еда и возможность развести огонь, но ведь я не раз ночевал без костра, а рис и бобы практически не ел. В джунглях можно было найти яйца и фрукты, кроме того, у Кевина был мачете. С его помощью он мог валить фруктовые деревья и лакомиться пальмовой сердцевиной. И даже если это все, что у него было, он не умер бы с голоду. В джунглях рядом со мной было полно пальм, но я не мог добыть пальмовую сердцевину – я знал, что в этом случае потрачу больше энергии, чем в итоге получу. Кроме того, Кевин был сильнее и выносливее меня. Он привык к одиночеству и изнурительным походам. У него было оружие, и ему не нужно было таскать тяжелый рюкзак за спиной. Черт, ведь у него и правда больше шансов выжить, чем у меня. Я даже не удивлюсь, если он уже добрался до обитаемой территории, где его спасли. Чем больше я думал об этом, тем больше убеждался в том, что Кевин жив. Я просто надеялся, что с ним ничего не случилось в воде.
Пальмовые листья были отличным покрывалом, не пропускающим влагу. Капли дождя просто стекали с них, и я даже смог согреться под ними. В мешке ногам было комфортно. Единственное, что доставляло мне неприятные ощущения, были камни, которые впивались в спину, но с этим я ничего не мог поделать. Трость лежала рядом. Ночью ее вместе с консервной банкой, ложкой и фонариком можно было использовать в качестве оружия. Я помолился и попросил прощения за то, что съел неродившихся птенцов. А затем я отдался на волю мечтаниям и пролежал так до самого рассвета.
Я снова взвалил рюкзак на спину, взял вещи и двинулся в путь. Ноги были сырыми, но сыпи не было. Дождь временно прекратился, но затем пошел снова. Однако он не смог мне помешать, и я продолжал следовать по намеченному пути. Я шел, напевая те же самые песни, что и в предыдущий день, а когда у меня закончился репертуар, я принялся воображать, что говорю со своей семьей, и снова предался мечтаниям.
Внезапно прямо из-под моей правой ноги что-то выпрыгнуло. Сердце екнуло, но мне удалось вернуть самообладание, когда я увидел, что это была всего лишь дикая курица. Крылья у нее были слабыми, и она с трудом пыталась взлететь, практически не отрываясь от земли. Она убегала от меня, прыгая, что есть мочи. Я побежал за ней через заросли с копьем наперевес. Так мы бегали кругами: я был максимально сосредоточен, а курица кряхтела и визжала. Естественно, я не смог поймать ее, но зато я догадался, что где-то поблизости должно быть ее гнездо. Я вернулся туда, где впервые увидел курицу, и там, на земле за кустом, я заметил большое гнездо, в котором лежали шесть прелестных яиц бирюзового цвета. Они были крупнее, чем яйца домашней курицы. И они все еще были теплыми на ощупь. Я аккуратно разбил одно и вылил содержимое в рот. Вкус был потрясающим, и я тут же съел еще три. Два оставшихся яйца я тщательно обмотал листьями и сложил в банку с фруктами.
Как же мне повезло! Целых шесть яиц. Спасибо, Господи!
Кроме того, по пути мне встретилось фруктовое дерево. Как обычно, до самих плодов достать я не мог, но на земле я иногда находил только что упавшие фрукты, которые еще не успели сгнить или до которых еще не добрались муравьи и черви. Обезьяны пировали в кроне дерева, кидая вниз шкурки, объедки и косточки. Они кричали и трещали без умолку так, словно потешались надо мной. Я проклинал их, надеясь, что хотя бы одна из них упадет и расшибет себе голову. И проклятие сработало, только не на них, а на меня.
Был практически полдень. Я спускался с крутого холма, и трава под ногами была мокрой. Я поскользнулся, кубарем покатившись вниз. Я упал спиной прямо на свой рюкзак, приземлившись на большую сухую ветку, лежащую на земле. Под моим весом ветка разломилась пополам и своим острым концом глубоко врезалась мне в самую поясницу. Меня парализовало от боли. Я закричал, а затем, кряхтя, поднялся на ноги. Боль была невыносимой. Я снова лег, извиваясь на земле. Глаза блестели от слез. Нижнее белье пропиталось кровью. Я орал, выдирая палку из кожи, затем ощупал рану, пытаясь остановить кровотечение. Повязку наложить было невозможно. Так я пролежал еще около получаса, а когда кровотечение остановилось, я начал медленно шагать, стиснув зубы от боли. Я был в ярости.
Я одновременно ругал и успокаивал себя. «Вот, дурак, все-таки поранился. Тупица, как можно быть таким неосторожным! Слава богу, хоть ничего не сломал. Иначе все, конец. Видела бы меня мама, как бы она переживала. Ох, мамочка…»
Во время следующего привала я съел оставшиеся два яйца, которые каким-то чудом остались целыми после падения, и фрукты. Это были мои последние запасы еды, но я был уверен, что мне удастся отыскать еще до вечера.
Тропинка удалялась от реки, и я колебался, стоит ли по ней идти. Так как последний раз я заблудился, я решил не следовать по дорожке, которая уводила меня от воды.
Без протоптанной тропинки и зарубок, сделанных мачете, идти было непросто. Я несколько раз заходил в тупик, оказывался в непроходимых кустарниках, ветках, зарослях бамбука или натыкался на булыжник, который преграждал мне путь. Одежда снова пришла в негодность: нитки, которыми я стянул ее, разошлись одна за другой. Я вышел к густому кустарнику и пригнул ветки, чтобы расчистить дорогу, задев осиное гнездо. Осы в ярости набросились на меня, жаля в лицо. Я застрял в зарослях, и у меня не получалось быстро выбраться. Я чувствовал, как губы надулись, а глаза опухли так, что я не мог их открыть. Некоторое время спустя в полном отчаянии мне все-таки удалось на ощупь отыскать выход, и я рванулся сквозь ветки, практически ничего не видя, спотыкаясь и падая. Я спустился к реке, попил и умылся. Сначала спина, теперь лицо, – день явно не задался. В расстроенных чувствах и жутко злой я продолжил свой путь.
Затем я снова нашел тропинку и радостно зашагал по ней. Вечерело, и вдруг в пяти метрах от меня я заметил группу животных. Я быстро спрятался за деревом и принялся наблюдать за ними: шесть диких боровов, четверо взрослых и два детеныша. Они резвились и весело махали хвостами, удаляясь от меня.
«Если бы только у меня было ружье, я бы пристрелил одного из них», – пробурчал я себе под нос.
Пока они не заметили меня и не почуяли мой запах, я был в безопасности. Я смотрел, как они уходят, и вдруг они остановились и снова принялись играть. Они бегали друг за другом и резвились.
«Проваливайте, идиоты, я же не могу проторчать здесь весь день».
Я открыл рюкзак, достал оттуда ложку и начал искать консервную банку. Услышав глухой звук, они навострили уши, а затем пустились наутек. Я надеялся, что не встречусь с ними у излучины реки.
Я ускорился, чтобы до наступления темноты поскорей убраться с территории, где обитают боровы. Я нашел еще одно куриное гнездо с пятью бирюзовыми яйцами. Съел два, а остальные оставил на утро. Неподалеку я нашел дерево с корнями, торчащими из-под земли, и проделал то же самое, что и предыдущей ночью: сделал на земле подстилку из мягких листьев, а пальмовые листья использовал в качестве покрывала.
Я с удовольствием забрался в свою постель, запихнул ноги в водонепроницаемый пакет и позволил своему усталому телу, поврежденной спине и опухшему лицу отдохнуть…

ЙОСИ ГИНСБЕРГ. ДЖУНГЛИ. В ПРИРОДЕ ЕСТЬ ТОЛЬКО ОДИН ЗАКОН - ВЫЖИВАНИЕ

один против сельвы (22-хлетний израильтянин в Боливии. 1981). - IV серия

начинало смеркаться, но я решительно двигался вперед. Я совершенно не хотел снова разбивать лагерь в джунглях. Мне нужно было добраться до Туичи. Некоторое время спустя я смог различить отдаленный гул, знакомый шум великой реки. Словно лошадь, почуявшая запах хлева, я рванул вперед с новой силой. Еще один изгиб, и вот я на месте.
Река, вдоль которой я шел, стала шире. Поток воды разросся до двух-трех метров. Сама Туичи была более тридцати метров в ширину. Передо мной простирался широкий берег, а само место напоминало устье Ипурамы, где мы с Кевином распрощались с Карлом и Маркусом.
Я испытал невероятную радость и облегчение. По крайней мере я знал, где нахожусь. Теперь я буду двигаться вдоль Туичи.
Темнело, и мне становилось не по себе, я чувствовал необъяснимый страх. Я не мог четко разобрать, что происходит вокруг, но меня окружали какие-то длинные тени. Внезапно в джунглях воцарилась тишина, и отдельные шорохи и вой стали еще более различимыми. Я не нашел никакого укрытия: ни булыжника, ни ствола дерева, ни пещеры, ни расщелины. Все это можно было найти в джунглях (- заспиной. Автор
на речном берегу. – germiones_muzh.), но у меня не было ни малейшего желания возвращаться туда. Где же я буду спать?
Я решил лечь прямо на песке. Я снял рюкзак. Все тело болело, ноги горели, а живот урчал от голода. Я разложил пончо на грязной земле, дрожа от холода, лег сверху и попытался укрыться москитными сетками. Они вымокли насквозь. Вода и дождь попали в рюкзак, и теперь все вещи были мокрыми. Я молился, чтобы еда осталась сухой (провиант был герметично упакован в водонепроницаемые пакеты). Я собирался проверить, что творится с запасами, на следующий день.
Последние лучи солнца уже не грели, но полоса света, упавшая на песок прямо рядом со мной, заставила меня обратить внимание на пещеру у джунглей. Я подполз ближе, заглянул внутрь, но не смог ничего разглядеть. Внутри была кромешная тьма.
«Только бы это не было логовом ягуара или другого дикого зверя».
Я достал фонарик и посветил. Передо мной был грот, круглый и глубокий, порядка двух метров в длину и метра в глубину. Вода вымыла почву из-под огромного нароста на корнях дерева, образовав пустоту. Я поспешил устроиться в гроте, пока еще окончательно не стемнело.
Пещера была роскошной. Я вымок до нитки, но внутри я по крайней мере не замерзну от ветра. Я обернулся москитными сетками и спрятал лицо в капюшон пончо, согреваясь теплом собственного дыхания. И вновь я почувствовал, теперь уже с полной уверенностью, что кто-то наверху приглядывает за мной.
Дождь прекратился. Ночь была ясной. Через расщелины между корнями дерева я видел, как в ночном небе сияют звезды. Еще ранним утром я понял, что день будет очень жарким. Солнце светило ярко и припекало. Я вылез из влажной пещеры, кости ломило. При дневном свете пляж выглядел еще прекраснее. Широкий берег омывало две реки: Турлиамос (так я думал) и Туичи. В месте схождения двух рек вода билась о пень огромного дерева. Я взял то, что осталось от моей фланелевой рубашки, и растянул ее, чтобы просушить. На берегу я заметил гору бревен. Вскоре они высохнут и станут прекрасными дровами. Развести костер, съесть немного горячего супа, принять ванную, постирать вещи и подлечить ноги, – все это я мог бы устроить прямо здесь. Так я могу провести на пляже целый день. Эта идея пришлась мне по душе: пляж был отличным местом для того, чтобы отдохнуть и восстановить силы. После девяти дней в полном одиночестве я заслужил это.
Я исследовал окрестности и нашел куст с ягодами на берегу Туичи, однако плоды еще не созрели: они были зелеными и кислыми. Я осмотрелся в поисках подходящего места для рыбалки. Если у меня получится поймать дорадо, как тогда, когда мы рыбачили на Ипураме, мне хватит ее на целых две недели. (- как ты ее заготовишь, если поймаешь? Закоптишь? – germiones_muzh.) Течение было очень сильным, и я начал сомневаться, что мне вообще удастся поймать хоть что-то. Я перелез через камни и вернулся к своему пляжу. По пути наступил на какой-то плоский зеленовато-желтый плод, по форме напоминающий плод рожкового дерева. Когда я счистил шкурку, я увидел черные косточки, покрытые белой бархатистой мякотью. Я попробовал маленький кусочек. Я решил, что это некая разновидность дикого тамаринда.
Плод, лежащий на земле, был гнилым и изъеденным муравьями. Я поднял глаза к дереву и увидел, что верхние ветки были усеяны плодами, но достать их у меня не было возможности. Ствол дерева был гладким, и забраться по нему было нельзя. Мачете помог бы мне решить эту проблему, но поскольку мачете у меня не было, я решил повалить дерево, кидая в него камни. Вскоре я пришел к выводу, что это не только бесполезно, но и небезопасно. Солнце слепило меня, и я не видел, куда приземляются камни. Один из них едва не отскочил мне прямо в голову. Я попробовал взобраться на дерево, плотно зажав ствол между коленями и ногтями вцепившись в кору, но тут же упал в грязь. Моя неудача взбесила меня. Я не мог смириться с мыслью, что умру от голода, когда над моей головой было столько плодов, которые я просто не мог достать. Это было нечестно. Для кого же тогда все эти плоды? Меня охватило отчаяние. Но затем в голову мне пришла другая идея.
Я отыскал в рюкзаке леску, плотно обвязал ее вокруг камня и забросил ее на дерево. Леска обернулась вокруг ветки, зацепившись за нее. Я дернул за леску, раскачивая ветку. Получилось! Плоды градом посыпались на землю. Я снова и снова забрасывал леску, до тех пор пока вся земля не покрылась фруктами и листвой. Я быстро разломил плод и отправил косточки в рот. Мякоти на каждой из них было немного, но плодов у меня было предостаточно. Теперь я мог немного расслабиться.
Я начал собирать дрова для костра. На берегу было полно хвороста, и я выбирал самый лучший для растопки. Карл научил меня этому. Он рассказывал, что некоторые ветки не впитывают воду. Они серого цвета, твердые и тяжелые и отлично горят в течение продолжительного времени. Поначалу я собирал только такие ветки, но затем взял и толстые поленья, чтобы просушить их у огня. Позже они загорятся, и костер будет гореть долго. Они будут тлеть всю ночь, а утром от них останутся угли, которые можно будет легко разжечь.
Пока я собирал дрова для костра, я почувствовал головокружение. Перед глазами замаячили черные круги, все кружилось, ноги подкосились, и я упал на землю. Не знаю, сколько времени я провел без сознания, но, вероятно, не очень долго, поскольку, когда я очнулся, солнце находилось в той же точке. Я рванулся к реке, ополоснул лицо водой и принялся жадно пить. Затем я вернулся к работе, кропотливо раскладывая дрова у входа в пещеру. Растопка быстро загорелась, но в зажигалке практически не осталось жидкости. Ее хватило бы еще на один-два раза. Я был обязан жизнью этой дешевой одноразовой зажигалке. Огонь перескочил на ветки, а затем на бревна. Костер затрещал.
Я вытащил рюкзак и москитные сетки из пещеры и разложил их вокруг костра. Пакеты с рисом и бобами намокли и начали плесневеть. Я постирал носки в реке и повесил их сушиться. Состояние моих ног приятно удивило меня – все было лучше, чем я ожидал. Они покрылись небольшой сыпью, но кожа не шелушилась. Кроме того, ни крови, ни гноя я не увидел.
Я аккуратно прошел босиком по камням, прихватив с собой леску, забрался на бревно, лежащее на стыке двух рек, и приготовился рыбачить. Вначале нужно было поймать мелкую рыбешку, но даже для этого потребовалась бы приманка. Слепни, которые постоянно кружили вокруг, отлично бы подошли для этого. Я дождался, пока они сядут на мои голые ноги и отыщут самое вкусное место, чтобы ужалить. Едва они собрались приступить к делу, я застал их врасплох. Я зажал слепня между пальцами, насадил его на крючок без поплавка и забросил леску. Сначала наживка просто болталась на поверхности, но когда муха намокла, леска ушла под воду. Перед тем как поймать мелкую рыбешку, мне пришлось убить несколько слепней. Солнце согревало меня мягкими лучами. То и дело я ел спелые тамаринды, жадно обсасывая мякоть с косточек. Меня окружала дикая красота: две реки, горы и бесконечные джунгли. Я был совершенно один в самом сердце дикой природы, пока кто-то наверху приглядывал за мной. Вскоре я поймал четыре мелких рыбешки. Я решил попытать удачу и порыбачить на могучей Туичи. Насадил целую рыбешку на большой крючок, замахнулся и забросил леску в воду. Течение было быстрым, и бурлящий поток накрыл крючок. Я подождал немного, и когда попытался достать крючок, понял, что он зацепился за камень. Что бы я ни делал, он никак не хотел отцепляться. Я ослабил леску, а затем хорошенько дернул несколько раз. Я пробовал наклонить леску под разными углами, чтобы течение высвободило ее, но тщетно, леска плотно засела. Поток был быстрым и бурлящим, поэтому лезть в воду было бы опасно. От одной мысли, что мне придется сделать это, по спине бежали мурашки. Я не хотел снова оказаться во власти Туичи. Мне ничего не оставалось, кроме как оборвать леску. Это означало, что я потеряю один из двух оставшихся крючков. Леска была прочной и упругой, и разорвать ее было непросто. Я несколько раз обмотал ее вокруг талии и начал пятиться назад, натягивая ее до тех пор, пока не услышал пронзительный свист.
Я взял оставшуюся рыбу, вернулся к костру и подбросил дров в огонь. Налил воду в банку и поставил ее в самый жар. Ногтями я очистил рыбу от чешуи и выпотрошил ее с помощью ложки, которую заточил о камень. Я бросил рыбешку в кипящую воду, добавив соли и специй. Конечно, три мелкие рыбины на три четверти воды не самый лучший рецепт супа. Скорее это можно назвать водянистой и безвкусной баландой, но я выпил все до последней капли и даже разжевал хрустящие косточки. Я гордился, что не съел ни риса, ни бобов. Я оставлю их на черный день. Я отказался от мысли беречь их для Кевина, хотя все еще не терял надежды увидеться с ним в Куриплайе.
Точка, которую Карл отметил крестом на карте, оказалась правым берегом Туичи, лежащим сразу за местом слияния Туичи и Турлиамоса. На следующий день я планировал разбить лагерь. Мне уже не терпелось двинуться в путь: одежда моя высохла, а кожа на ногах зажила. Только мухи и москиты доставляли мне определенные неприятности. Перед путешествием мы приняли таблетки от малярии, но их действие давно закончилось, и мне оставалось лишь надеяться, что болезнь не коснется меня в джунглях. Москиты выискивали открытые участки кожи, торчащие из-под лохмотьев одежды, и безжалостно нападали. После встречи с ягуаром у меня не было спрея от насекомых, мне нечем было защититься от этих паразитов, разве что убивать их голыми руками. Однако москиты были настроены решительно, и я сдался первым. Затем меня осенило. Надо зашить одежду, чтобы у них было меньше возможностей укусить меня. Я некоторое время корпел над рубашкой, штопая ее с помощью лески и небольшого крючка. После я залатал джинсы.
Чувствуя невероятную гордость за свою находчивость и усердие, я начал готовить место для сна. Я не поленился, надел ботинки и отправился в джунгли на поиск крупных листьев, чтобы застелить ими мое логово. Я навалил целую гору листьев у входа в пещеру и кропотливо укрыл ими сырую землю. Листья отлично защищали от влаги и холода. Я решил заняться «центральным отоплением»: я аккуратно перенес несколько тлеющих бревен в пещеру, сложил их треугольником, а между ними просунул ветки и растопку. Затем я несколько раз дунул на них, и они загорелись. Я спрятал оставшиеся вещи в пещере, чтобы защитить их от дождя. Пакеты с рисом и бобами использовал в качестве подушки, как обычно, укутавшись в сетки и пончо.
Мне очень хотелось остаться здесь на берегу и дождаться помощи. Любой пролетающий самолет заметит меня, кроме того, на пляже было достаточно места, чтобы посадить вертолет. От голода я не умру – на плодах тамаринда я смогу продержаться целый месяц. Я могу спокойно спать в пещере: я сделаю небольшую перестановку, закрою бреши, смастерю дымоход и принесу еще листьев, чтобы было мягче спать. Место было идеальным, но я продолжил собирать вещи. Я связал шнурки ботинок и повесил их на шею. Я перейду через Турлиамос босиком, просушу ноги на другой стороне и продолжу путь в сухих ботинках.
Я уже практически готов был пересечь Турлиамос, как вдруг заметил, что моя бандана, тот самый головной платок, подаренный мне Кевином, пропала. Она бы очень мне пригодилась: я использовал ее и как шляпу, и как шарф, и как повязку, и как покрывало, кроме того, она напоминала мне о друге, по которому я сильно скучал. Я вернулся в пещеру и тщательно все обыскал. Я перерыл все листья, дошел до Туичи, посмотрел под деревом тамаринда, вернулся в джунгли и даже нашел то место, где я останавливался, чтобы сходить в туалет, но банданы нигде не было. Ужасно расстроившись, я бросил поиски и перешел через реку. Некоторое время я шел вдоль береговой линии, но вскоре берег стал каменистым. Я осторожно перелез через камни так, чтобы не соскользнуть и не упасть в воду. Камни становились больше и постепенно превращались в утес, пролегающий параллельно реке. Над утесом на склоне простирались джунгли. Идти дальше было невозможно. Возможно, мне было бы легче двигаться дальше, если бы я залез на самый верх, но я боялся снова потеряться. Куриплайя была где-то рядом. Она располагалась на самом берегу, и я не должен был упустить ее. «Будь что будет, – подумал я, – пойду вдоль Туичи».
Путь был тяжелым и опасным. Я боялся подвернуть ногу и упасть прямо в бурлящую реку. Я шел вдоль камней, забирался в джунгли и некоторое время двигался вдоль кромки зарослей, затем спускался, чтобы потом снова лезть по камням и так далее. Я остановился на несколько часов, чтобы передохнуть. Я попил, съел несколько плодов и побрел дальше. Склон стал более пологим. Я перестал пробираться через камни и направился в джунгли, не выпуская реку из виду.
Я брел еще несколько часов и был уверен, что уже прошел около километра. Меня начали терзать сомнения. А что, если я не найду Куриплайю? Откуда я знаю, что она вообще существует? Поскольку на карте это место отмечено не было, я знал, как добраться туда, только со слов Карла. А что, если он ошибается или лжет? Нет, Карл бы не стал так нагло врать.
Я вспомнил, как он заботился о нас. Но все же он был странным типом. Ведь мы так и не увидели ни острова, ни пляжа, по которым мы якобы должны были бы понять, что плывем прямо в каньон. Это могло стоить нам жизни. И, возможно, стоило жизни Кевина. В самом начале Карл говорил, что дважды сплавлялся по всей реке, а затем, противореча сам себе, он заявил, что никогда не доходил до самого ее конца. Он ничего не говорил нам о каньоне Сан-Педро до тех пор, пока мы не оказались на полпути к ущелью.
Нет, Карлу нельзя было полностью доверять. Я вспомнил кое-что еще, что казалось мне странным. Карл постоянно менял дату возвращения в Ла-Пас. Кроме того, вся эта история с грузовиком, который он должен перегнать на ранчо дяди, казалась очень подозрительной. И все же я собственными глазами видел письмо. Я не знал, что и думать. Понять Карла было очень сложно.
Если Карл обманул нас насчет Куриплайи и на самом деле ее не существует, что же тогда делать? Я могу вернуться к Турлиамосу и дождаться спасательной команды, которая, наверняка отыщет меня в скором времени. Или же я могу сразу отправиться в Сан-Хосе. Однако я был уверен, что Куриплайя существует, ведь я отчетливо видел ее на карте.
Я все еще пытался понять, что же мне делать, как вдруг заметил поваленное пальмовое дерево. Оно было срублено под углом. Здесь явно не обошлось без мачете. Я закричал от радости – получилось! Я нашел людей!
Я побежал вперед и увидел зарубки на ветках и стволах, сделанных мачете. Кроме того, по пути мне попалось еще несколько срубленных пальм. Да, рабочие в Куриплайе питались пальмовыми сердцевинами. Я бежал, следуя зарубкам от мачете. Меня переполняла радость, и я не терял надежды. Существует небольшой шанс встретить здесь людей. Вскоре я уже стоял на холме и смотрел вниз на каменистый берег, на котором ютились четыре хижины. «Ю-хууу», – закричал я, спускаясь к реке.
Место было явно заброшено, но по крайней мере я нашел Куриплайю. Я снял рюкзак и положил его под соломенную крышу одной из хижин. Здесь явно обитали люди, и доказательств тому было предостаточно: смятые ржавые консервные банки, картонные коробки, камни, выложенные полукругом вокруг кострища. Конструкция хижин была хорошо продумана: четыре крепких ствола держали крышу, покрытую пальмовыми листьями, которые были переплетены таким образом, чтобы не пропускать дождь. В месте стыка бревен и крыши имелось что-то вроде потолка, а над ним – конусообразный чердак. Там хранился весь инвентарь: доски из пальмовой древесины, а также всевозможные колья, палки и большие консервные банки. Я обыскал другие хижины в поисках ценных вещей, но не нашел ничего полезного.
На полу хижин стояли рогатки, на них лежали длинные круглые сваи. В промежутки между этими сваями укладывали доски из пальмовой древесины. Получалась кровать, на несколько метров приподнятая над землей. Идея показалась мне очень рациональной.
Я нашел все, что мне было нужно, на чердаке и соорудил себе добротную кровать. Сегодня я буду спать на кровати под крышей. Невероятно.
Прости, Карл, что не верил тебе.
Я растянулся на кровати, чтобы проверить ее на прочность. Доски были твердыми, но ровными. Мне казалось, что я сплю на пуховой перине. Я заметил, что со свай свисают веревки, и понял, что они предназначены для москитных сеток. Я вытащил одну сетку и привязал ее к свободным концам веревки. Теперь кровать укрывал воздушный полог. Я почувствовал себя королем. Под голову я подложил пакеты с рисом и бобами и вытянул ноги. Тело мое наслаждалось комфортом.
Поскольку дождь кончился, я решил исследовать окрестности. В одной из хижин я нашел пузырек, в котором еще оставалось немного средства от насекомых. В другой я обнаружил сломанный шест с заостренным концом. Он мог бы послужить мне и тростью, и копьем для защиты. Я разведал территорию вокруг лагеря, но не нашел никакой банановой рощи. Я вернулся в свой дворец, растянулся на кровати с балдахином и ждал заката.
Сегодня ночью мне нечего было бояться. Я развел огонь в хижине, и это было великолепно. Я приготовил суп, добавив в воду ложку риса и ложку бобов. Я сидел на удобной кровати, вытянув ноги к огню. Меня практически не беспокоили ни мухи, ни москиты. Я позволил себе предаться физическим удовольствиям и насладиться роскошью. Внезапно мне стало все равно, что я потерялся и был совершенно один в сердце джунглей. Я был рад горячему супу, фруктам, крову над головой и кроватью с постельным бельем. Я ощущал себя прекрасно, чувствовал себя в безопасности и был оптимистично настроен.
«Через несколько дней я доберусь до Сан-Хосе», – сказал я себе. Люди ежегодно приезжают сюда из Сан-Хосе, наверняка они протоптали широкую и добротную тропу. Мне не о чем беспокоиться. Просто нужно держаться проторенной дорожки и молиться, чтобы не начался дождь. Тогда я смогу развести костер ночью. Замечательный план.
Я спасу себя сам. Теперь я надеялся, что еще никто не успел отправиться на мои поиски, поскольку я бы очень расстроился, если бы кто-то нашел меня, когда я почти выбрался из джунглей сам. Проще простого. Я справлюсь без чьей-либо помощи.
Утром моросил дождь, и было здорово лежать в теплой и сухой хижине. Это напомнило мне об одном из холодных зимних дней, когда я сидел в натопленном доме, прислонившись носом к оконному стеклу. Я решил остаться здесь еще на день. Мне нужно было отдохнуть перед тем, как снова двигаться в путь. Я хорошенько просушу ноги, восстановлю силы, досыта наемся, а завтра… возможно, завтра кончится дождь. В любом случае я отправлюсь завтра.
Я чувствовал некую вину за свою слабость и за то, что я слишком избаловал себя роскошью, но мне было настолько хорошо, что я без труда успокоил свою совесть.
Мысли мои наполнились грезами, и я предался мечтаниям. Для того чтобы видеть сны наяву, нужно всего лишь немного практики. Стоит овладеть этим искусством, и при желании можно пересечь моря и океаны. Внезапно у меня зачесалось колено. Я потер его и почувствовал что-то круглое, что никак не желало отцепляться. Я надавил сильнее и понял, что держу пиявку в полдюйма длиной и четверть дюйма шириной. Она раздулась от высосанной крови. Я с отвращением бросил ее в огонь и принялся осматривать себя с головы до ног.
Меня охватила паника. На теле я нашел более двадцати пиявок. Они были везде: в подмышках, на задней стороне шеи, на спине, на внутренней части бедер и даже между ягодицами. Все они раздулись и выглядели омерзительно. Чертовы кровопийцы! Я по очереди отодрал их от кожи и бросил в огонь. Я пообещал себе осматривать все тело перед сном, чтобы удостовериться, что на мне не было паразитов.
К вечеру погода улучшилась. Я решил, что пора собрать еще хвороста и дров. Среди веток я нашел огромного кузнечика длиной в четыре дюйма и поймал его, планируя использовать в качестве наживки. Я привязал последний крючок к леске и насадил на него кузнечика. Течение реки было быстрым, и я не мог понять, почему Карл рассказывал нам, что здесь хорошее и тихое место для рыбалки. Пытаться поймать что-то было бессмысленно, к тому же я боялся лишиться крючка. Кузнечик все еще болтался на крючке, но течение сильно изуродовало его, и он выглядел ужасно. Я решил не добавлять его в суп.
Я еще раз попытался отыскать банановую рощу, сухие бальзовые бревна и спрятанные инструменты, но ничего так и не нашел. Однако я решил, что мне удалось обнаружить тропу, ведущую в Сан-Хосе. Завтра я отправлюсь в путь, и точка.
По пути к хижине я наткнулся на плодоносящее дерево. Рядом с ним на земле лежал большой и тяжелый плод. Обрадовавшись, я разбил его о камень, но мякоть его была твердой и зеленой, из нее сочилась маслянистая жидкость. Я все равно решил попробовать его на вкус, но, сморщившись, тут же выплюнул. Следовало бы догадаться, что свежий плод, не поеденный муравьями, был несъедобным. В хижине у меня еще оставались тамаринды, и я съел несколько штук, чтобы избавиться от неприятного привкуса во рту. В центре лагеря я заметил большой пень, на котором было крупными буквами нацарапано имя Пэм. Интересно, это имя девушки? Или, может, это слово значит «женщина»? Через четыре дня, когда я доберусь до Сан-Хосе, я спрошу у кого-нибудь. Еще четыре дня в джунглях, а потом меня ждет мягкая кровать и компания людей. Как же я хотел их увидеть. Я изучил карту. Поселение находилось совсем близко – всего лишь в нескольких дюймах.
У меня все получится…

ЙОСИ ГИНСБЕРГ. ДЖУНГЛИ. В ПРИРОДЕ ЕСТЬ ТОЛЬКО ОДИН ЗАКОН - ВЫЖИВАНИЕ

один против сельвы (22-хлетний израильтянин в Боливии. 1981). - I серия

«…у нас нет выбора. Я нырну в воду и попробую доплыть до правого берега. Когда я окажусь там, ты кинешь мне мачете. Я зайду в джунгли и добуду лиану, кину ее тебе, ты привяжешь к ней рюкзаки и передашь их мне. Затем ты обмотаешь лиану вокруг себя, и я вытяну тебя на берег».
«Не делай этого, Кевин, это может быть очень опасно. Погоди немного», – попросил я его, но Кевин не задумываясь снял носки и ботинки.
«Я сделаю это, Йоси», – крикнул он и прыгнул в реку. Течение невероятной силы тут же подхватило его. На секунду он исчез под водой, а затем вынырнул на поверхность. Его прибило к камню, расположенному в двадцати метрах вниз по реке, он ухватился за валун и оттуда доплыл до берега.
Я уже было вздохнул с облегчением, как вдруг у меня перехватило дыхание. Я почувствовал, как плот подо мной шатается, падая с камня.
«Кевин! Кевин! Плот движется!»
Он медленно соскальзывал с валуна. Кевин метнулся ко мне: «Кидай мне ботинки, быстрее!»
Я на автомате сделал то, что он сказал, и со всей силой кинул ему ботинки. Они приземлились на каменистый берег. Плот практически соскочил с камня. Еще чуть-чуть, и его понесет к водовороту. Меня всего трясло. Я в ужасе смотрел на Кевина и молился. Он уже натягивал ботинки.
«Мачете! Брось мне мачете!» – закричал он.
Огромный нож просвистел в воздухе и рухнул на землю. Плот начал двигаться.
«Не бросай меня, Кевин!» – закричал я.
«Держись как только можешь, Йоси! Во что бы то ни стало не отпускай ремни! Не отпускай их! Тебя несет к водопаду, но ты справишься! Держись!»
«Кевин, не бросай меня!»
«Я догоню тебя, только держись! Держись!»
Плот соскользнул с камня и накренился, оказавшись в вертикальном положении. Его несло к водопаду. Я чувствовал, как подо мной бурлит река, и изо всех сил держался за кожаные ремни. Меня подбросило в воздух, шум бушующей воды поглотил мои крики, и я чувствовал себя беспомощным, словно опавший лист. На мгновение меня охватил страх, а потом все оборвалось, и я упал. Плот ушел под воду, затягивая меня с собой. Меня поглотила тьма. Легкие мои готовы были взорваться – мне не хватало воздуха.
«Только не отцепляйся от плота!» – сказал я себе, пока подводное течение тянуло плот на дно. Давление на легкие становилось невыносимым.
Господи, помоги мне.
Я думал, это конец. Но затем я открыл глаза и понял, что я нахожусь над поверхностью воды вместе с плотом. Я осмотрелся и в ста метрах от себя увидел Кевина. Он бежал ко мне. Это было настоящим облегчением.
«Я буду ждать тебя там, где причалю», – крикнул я ему, помахав рукой.
Кевин не слышал меня, но помахал мне в ответ, не сбавляя скорости. Внезапно я понял, где нахожусь: я очутился в каньоне, и меня быстро несло к ущелью Сан-Педро.
Плот бросало от стены к стене, он бился о камни, кренился, подскакивал на порогах, его накрывал бурлящий поток. Я отчаянно вцепился в него, закрыл глаза и молился Богу. Затем плот снова ушел под воду, утягивая меня за собой. Я ударился о камни с такой силой, что дважды взлетал на воздух и приземлялся в воду. Течения, перед которыми я был бессилен, засасывали меня вглубь. Еще один камень – и меня размозжит на части. Я задыхался. Когда я вновь оказался на поверхности, я увидел рядом с собой связанные бревна. Я попытался ухватиться за них и выкарабкаться.
Ужасающий танец смерти никак не прекращался. Течение было невероятно быстрым. Плот несся со скоростью молнии. Еще один изгиб, а за ним вдалеке прямо посередине реки – скала, практически полностью заслоняющая проход. Вода билась о скалу с оглушительным шумом. По сторонам разлеталась белая пена, а у подножия жуткого утеса крутился водоворот, украшенный белым гребешком, и я знал, что не смогу пройти мимо него.
Я лег на плот лицом к корме. Я не хотел видеть приближения смерти. Я зажмурил глаза и что есть мочи схватился на ремни. Удар. Я не чувствовал ничего. Я летел сквозь воздух и приземлился на воду. Глаза я так и не открыл. Меня засасывал черный омут, который казался бесконечностью. Я чувствовал, как вода давит на уши, нос и глазницы. Грудь готова была разорваться. А затем словно невидимая рука выдернула меня из воды и вытащила на поверхность. Я поднял голову, жадно глотая воздух, очень много воздуха, и через секунду меня снова затянуло под толщу воды. Я обернулся и увидел, как скала медленно отдаляется, исчезая из виду. Я проплыл мимо нее. Но как? Я не чувствовал боли и даже не был ранен. Произошло настоящее чудо.
Впереди недалеко от себя я увидел плот. Веревки ослабли, и конструкция частично развалилась. Я в два гребка доплыл до плота. Меня снова бросало на каменные стены каньона, только теперь у меня не было большого и прочного плота, который мог бы защитить меня от ударов – спасательный плот был маленьким и узким. С каждым ударом его наполовину выбрасывало из воды. Я вновь ударился о камень, повредив колено. Но самое плохое случилось потом: заветный спасательный плот вырвался и ушел под воду. Я схватил его, чтобы он не уплыл, но испугался, что он потопит меня. Я привязал брючный ремень к одному из бревен, надеясь, что он выдержит. Но я ошибся. Еще один удар, еще один порог, и рюкзак с самым ценным снаряжением уплывал от меня, а я не мог до него дотянуться, провожая взглядом.
«Я не должен упускать его из виду, – сказал я себе, – что бы ни случилось».
Я был твердо уверен, что миновал ущелье, но все еще находился в каньоне. Крутые каменные стены возвышались по обеим сторонам, но река становилась шире, а течение спокойнее, и я мог бы доплыть до берега, но не хотел бросать рюкзак. Пока я видел, как он плывет за моей спиной вместе с большим плотом, я не двигался к отмели.
Река изогнулась, и я ждал, что ко мне приплывет мой рюкзак, но тщетно. Должно быть, он зацепился за что-то. Поскольку спасательный плот причалил к правому берегу, я выбрался на мелководье, оставив рюкзак и плот.
Я добрался до берега и, о чудо, почувствовал песок под ногами. Я даже мог стоять на нем. Я выбрался из реки, не веря своим глазам. Меня вынесло на каменистый берег. Земля. Я выжил!
Мне понадобилось несколько минут, чтобы восстановить дыхание. Затем я стал размышлять над текущей ситуацией. Я потерял спасательный рюкзак, по крайней мере его нигде не было видно, но, может, его прибьет к берегу. Сможет ли течение высвободить его?
А что с Кевином? Разумеется, он найдет меня. Я же видел, как он бежал в моем направлении. Он точно отыщет меня сегодня или в самом крайнем случае – завтра. Да, все будет хорошо. Я был уверен в этом. Он найдет меня, и мы вместе отправимся к Куриплайе. Далеко ли мы находились друг от друга? Я не знал. Сколько времени я пробыл в реке? Я тоже не знал. Может, минут двадцать. Но одна мысль об этом заставила меня содрогнуться.
Пошел дождь. Постепенно ливень усиливался. Смысла ждать больше не было. Нужно было идти в джунгли и найти укрытие на ночь. Я вскарабкался на каменную стену. Когда я забрался на пять метров, я взглянул вниз, и меня охватила радость: я заметил большой плот. Он зацепился за камни у отмели. Плот качался на воде в трехстах метрах от меня вверх по течению. Теперь я не только видел его, но и слышал звуки удара о валуны. Вот так удача! Я подумал, что и рюкзак, возможно, тоже застрял между камнями.
Я побежал к берегу, но из-за изгиба реки ничего не смог увидеть. Казалось, что кроме того места, где находился я, вокруг вообще не было суши. Подобраться ближе к плоту не получалось. Я зашел в воду и побрел вдоль берега, борясь с течением. Я продвинулся на несколько метров, а затем поскользнулся и упал, словно из-под ног у меня выдернули опору. Я ужасно перепугался и снова выбрался на берег.
И что теперь делать? Я чувствовал, как меня охватили ярость и отчаяние. Мне во что бы то ни стало нужно было достать рюкзак. Может, я смог бы добраться до него и по суше, но у меня ушел бы не один час, чтобы одолеть каменные стены. Я едва сдерживал слезы.
Не плачь. Будь сильным. Не сдавайся. Надо действовать. Делай то, что должен. Я знал, что до плота сегодня мне не добраться. Уже смеркалось, а дождь не прекращался. Мне нужно было найти какое-то укрытие. Я снова начал штурмовать каменные утесы, повторяя словно мантру: «Надо действовать, надо действовать». Я видел, как плот зацепился за камни и бьется о валуны.
Пожалуйста, останься там до завтра. Пожалуйста, держись.
Смастерить укрытие было не так уж просто. Я выкорчевал несколько маленьких кустов, отломал ветки, содрал листья и отнес все к небольшой нише в каменном склоне. Я укрыл пол листьями, а вход загородил ветками.
Я умирал от голода – я не ел ничего с самого утра. Ниже по склону я заметил пальму. Я мог бы полакомиться пальмовой сердцевиной, как учил Карл. Дерево было небольшим, но корни уходили глубоко в каменистую почву. Я сделал небольшой подкоп руками, и в конце концов мне удалось выкорчевать его. Сердцевина находилась в самом верху. Я взял большой камень и принялся ломать ствол до тех пор, пока не увидел мягкую белую сердцевину. Наесться этим было сложно, но я не оставил ни кусочка.
Внезапно я услышал крик.
«Это, должно быть, Кевин», – подумал я и заорал что есть мочи: «Кевин! Кевин! Кевин!», но ответа не последовало.
Наверное, у меня просто разыгралось воображение. Но нет, до меня действительно доносились какие-то звуки. Обезьяны. Меня затрясло от ужаса. Карл говорил, что рядом с обезьянами всегда водятся ягуары.
Господи, хоть бы Кевин нашел меня.
На мне была синяя футболка, которую мне отдал Маркус, коричневая фланелевая рубашка, белье из грубой ткани, джинсы, носки, ботинки и широкая бандана, которую я повязал вокруг шеи. Я забрался в свое небольшое укрытие в скале. Камни врезались мне в спину, но самым ужасным было даже не это, а пронзающий холод. Я насквозь промок, но не было ни костра, у которого можно было бы погреться, ни теплых вещей, которыми можно было бы укрыться. Я снял с шеи бандану и обмотал ею лицо, чтобы тепло моего дыхания создавало хотя бы некую иллюзию комфорта. Мне в голову лезли страшные мысли: что, если на меня нападут дикие животные или змеи? Что, если я не найду рюкзак? Что, если Кевин не сможет добраться до меня? Меня либо сожрут дикие звери, либо я умру от голода. Меня охватило отчаяние, я был совершенно один. Я выбрался из пещеры.
«Кевин! Кевин! Кевин!»
«Оаа, оаа», – не замолкали проклятые обезьяны.
Я снова забрался в пещеру. Я с трудом сдерживал слезы.
«Не плакать. Держаться. Надо действовать», – уговаривал я себя. Практически стемнело. Я снова обмотал банданой лицо. Я не мог заснуть, потому что не мог выкинуть из головы страшные мысли. Почему я не послушал Карла? Почему так жестоко обошелся с Маркусом?
Теперь я наказан.
Я сказал себе, что утром я найду Кевина и вместе мы выберемся из этой ситуации. Когда я чувствовал, что теряю последнюю надежду, я повторял словно мантру: «Надо действовать, надо действовать». Не знаю, откуда я взял эту фразу, возможно, из книги Карлоса Кастанеды. Я повторял ее как заведенный: решительный человек делает то, что должен, он не боится ничего и ни о чем не беспокоится. Но когда снаружи зашуршали ветки, я понял, что мой девиз не слишком-то уж воодушевляющий. Я затаил дыхание и ждал, когда же звук стихнет.
Утром я чувствовал себя лучше. Я раздвинул ветки и выбрался наружу. Я еще несколько раз позвал Кевина, но затем решил действовать. Для начала я оценил сложившуюся ситуацию. Во-первых, я был точно уверен, что миновал каньон. Я очень хорошо помню, как описывал его Карл: водопады, быстрое течение и огромная скала прямо посередине реки. Да, я точно выбрался из «недоброго ущелья», а значит, Куриплайя совсем недалеко – на правом берегу, именно там, где я и находился. У меня был шанс добраться туда. В Куриплайе есть хижины и снаряжение. Кроме того, по словам Карла, там должна быть банановая роща. А от Куриплайи четыре дня пути до поселения Сан-Хосе де Учупиамонас. Наверняка в джунглях есть даже тропа, ведущая туда. Я попытался мыслить позитивно, у меня все получится. День пути до Куриплайи, а оттуда недалеко и до Сан-Хосе. Возможно, встречусь с кем-то в Куриплайе.
Я осмотрелся в поисках завтрака, но ничего так и не нашел. Я решил найти рюкзак. Я готов был потратить целый день, если у меня был хоть малейший шанс отыскать его. В рюкзаке была еда, а также спички, карта и фонарик. Если я смогу достать его, я спасен.
Задача была не из легких. Я пошел вверх по реке. Дорога вела меня через острые скалы и скользкие камни. Я шел порядка двух часов, то забираясь выше, чтобы продолжать путь, то спускаясь, чтобы посмотреть, можно ли подойти к берегу. Каменные отвесы были очень крутыми и скользкими. Несколько раз у меня соскальзывала нога, но, к счастью, мне удавалось ухватиться за деревья и кусты. Наконец с утеса, который возвышался над рекой на 15 метров, в воде я заметил плот, который все еще бился о камни. Я надеялся, что рюкзак находится неподалеку.
Отсюда берег казался тонкой полоской, но у меня не было выбора, и я рискнул спуститься, хватаясь за острые выступы. Я вымерял каждый шаг, ища ногой опору, все тело покрылось холодным потом. Я молился, чтобы не соскользнуть и не упасть. Если я сломаю ногу или руку, у меня не будет ни единого шанса выжить. Последний раз, когда я лазил по горам, я сорвался и уцелел только благодаря чуду: в моем кармане лежала книга дяди Ниссима. А сейчас она в рюкзаке. Не стоило выкладывать ее.
Дождь не прекращался со вчерашнего дня. Камни были мокрыми и скользкими, но я продолжал свой спуск. Штаны зацепились за острый край камня и порвались. Колени мои были изодраны, а пальцы сбиты в кровь. Напряжение в ногах было невероятным. Они намокли, снова покрылись сыпью и жутко болели. Когда я находился на высоте трех метров над землей, я развернулся спиной, сел и скатился по поверхности камня. Я поцарапал спину, но оказался на берегу реки. Я начал поиски, перепрыгивая с камня на камень до тех пор, пока не добрался до плота.
В это сложно поверить, но плот был целым: все семь бревен были сцеплены в единую конструкцию. Да, дон Хорхе знает свое дело. Почему мы не послушали его жену и просто не остались в деревне?
Перед тем как приступить к поиску рюкзака, я надежно закрепил плот, чтобы, если нам доведется встретиться с Кевином, мы смогли бы им воспользоваться. Я обыскал камни и расщелины и вот в десяти метрах от меня, в углублении небольшого камня я увидел свой ненаглядный рюкзак. Он вымок насквозь, но не потонул.
Боже, спасибо!
Я не мог описать словами свою радость. Я лег на камень, вытащил рюкзак из воды и поспешил открыть его. Я спасен! Содержимое рюкзака лишь слегка намокло – резиновая сумка защитила его от воды. Я обнаружил все необходимое: рис и бобы, фонарик и спички, зажигалку, карту, москитную сетку, красное пончо, таблетки и, что самое главное, карманную книжку своего дяди Ниссима. Теперь я не умру.
Я открыл аптечку в надежде найти вазелиновое масло для ног, но там его не было. Я увидел баночку с медикаментами, некоторые из которых были не подписаны, и небольшую коробочку с надписью «амфетамины». Таблетки пришлись очень кстати, к тому же я обнаружил антидот от змеиного яда.
Со всем этим снаряжением я чувствовал себя значительно лучше.
«Кто-то наверху любит меня», – подумал я. Пожалуйста, пусть Кевин найдет меня. До этого момента я считал, что его ситуация лучше моей (у него, по крайней мере, был мачете), но теперь я был сказочно богат, а он носил за спиной лишь рюкзак с одеждой.
Бедный Кевин остался ни с чем и, должно быть, нуждался во мне. У меня была еда и возможность развести огонь. Без меня шансов у него не было.
Дождь все еще не прекращался, и меня трясло от холода. Я быстро закрыл рюкзак и отнес его к своей пещере. Я вытащил только пончо, чтобы защититься от дождя. Затем у меня появилась идея: нужно повесить его на видное место. Он яркий и привлечет внимание Кевина. Я увидел нависший над рекой выступ. Я забрался на него и развесил пончо, закрепив его тяжелыми камнями, чтобы ветер не унес его. Я еще раз позвал Кевина, но знал, что крики мои были бессмысленными. Шум воды был оглушительным, и вряд ли меня бы кто-то услышал.
По пути назад я заметил на берегу несколько плодов желтого цвета и остановился, чтобы подобрать их. Почти все они были гнилыми, но я нашел тот, что был свежим и твердым, и надкусил его. Вкус был просто потрясающим. Я поднял глаза и увидел, откуда они могли напАдать: на краю каменной скалы стояло дерево, усеянное желтыми сливами.
«Кто-то наверху и впрямь заботится обо мне», – подумал я.
Я посмотрел, как можно пробраться к дереву, и нашел небольшую ложбину в скале, откуда дождевая вода стекала с горы в реку. Она была мокрой и скользкой, но довольно пологой. Я практически добрался до дерева, но, не дойдя нескольких шагов, увидел змею. Она была изумрудной и лежала, свернувшись кольцом, всего лишь в нескольких дюймах от моей ноги. Я тут же понял, что это была смертоносная бежука. Карл рассказывал, что они могут ослеплять жертв, распыляя яд на расстоянии.
Я застыл на месте. Змея тоже не двигалась, лишь выпускала и втягивала язык. Верхняя часть ее тела была приподнята. Я боялся шелохнуться, но вскоре страх и отчаяние переросли в ненависть. Я отошел назад, схватил огромный камень и метнул его в змею. Ее тельце содрогнулось, а затем расширилось, словно на нем завязали узлы. Я взял плоский узкий камень, наклонился и принялся яростно бить змею до тех пор, пока не отсек голову. Я дрожал, зная, что, если змея укусила бы меня, я был бы мертв.
Я взял ее изумрудное тельце и счистил кожу, словно с банана, оголив розоватую плоть. Я удалил внутренние органы так, чтобы осталась только тушка. Что с этим сделать? Съесть или оставить в качестве приманки? Я бросил добычу на берег. «Решу после того, как спущусь», – подумал я.
Я подошел к фруктовому дереву, внимательно осматриваясь перед каждым шагом. Бежуки – обитатели деревьев, поэтому я боялся, что поблизости может быть еще одна змея. Я раздвинул ветки в поисках спелых плодов, которые я тут же съедал. Их было много, однако моими конкурентами стали мелкие желтые муравьи, усыпавшие ствол дерева. Я прекрасно знал: это огненные муравьи. Они жалили меня везде, но я не уступал. Я быстро сорвал столько фруктов, сколько мог, и бросил их вниз, на берег. Затем я спустился и принялся стряхивать с себя муравьев. Все тело словно горело, но я был рад, что муравьям не удалось одолеть меня. Теперь я наемся до отвала.
На берегу я вытащил одну из больших консервных банок, привязанных к рюкзаку. В ней лежали две чашки и ложка. Я налил в чашку речной воды, выпил, а затем сложил в нее оставшиеся плоды.
Мне больше не хотелось есть змею: я не мог разжечь костер, поскольку из-за дождя все отсырело, и я, разумеется, не собирался глотать ее живьем. В рюкзаке я нашел леску, но дно реки было слишком каменистым, а течение слишком быстрым для рыбалки.
Я сидел на рюкзаке под дождем, прислонившись к скале. Я пришел к выводу, что Кевин не мог продолжать путь вдоль берега, поэтому он, должно быть, идет по горному кряжу. Оттуда он вряд ли заметит пончо. Я не видел больше смысла ждать на берегу и решил забраться на скалы и тоже двигаться вдоль скалистого гребня. Я забрал пончо, убрал его в рюкзак и начал взбираться на скалу рядом со сливовым деревом.
Пока я двигался вдоль кряжа, я искал пещерку, в которой можно переночевать, и нашел отличное место: узкое углубление в каменной стене в двух метрах над землей. Я забрался туда. Я бы с удовольствием развел костер с помощью спичек и зажигалки, но все ветки отсырели, поэтому я отказался от этой идеи.
Во второй банке я нашел соль, специи, несколько зубчиков чеснока и три лимона. Я отлично поужинал лимоном, тремя зубчиками чеснока, приправленными щепоткой соли и горстью сливовых плодов.
Эта ночь прошла лучше, чем предыдущая. Я укрылся двумя москитными сетками, которые хоть и намокли, но согревали намного лучше одной банданы. Сверху я разложил пончо и спрятал лицо в капюшон, в который дышал, и тепло моего дыхания согревало все тело.
«А что, если Кевин не сможет добраться сюда?» – спросил я себя. – Завтра я взгляну на карту, попробую приблизительно понять, где я нахожусь и насколько далеко я от Сан-Хосе». Я решил подождать Кевина еще день, но если он так и не появится, выдвигаться в путь.
Ночью я начал бредить. Мне казалось, что Кевин отчаянно зовет на помощь. Он словно ждал меня и просил не уходить. «Йоси! Йоси! Помоги!» – кричал он.
Я был весь липким от пота.
Я спал на камнях и потому, когда проснулся, ощутил, что все тело затекло и болело. Я вышел из укрытия и принялся изучать карту. Она была мокрой и потрепанной, но я смог найти реки Туичи и Ипураму и увидел крестик, обозначавший Куриплайю. С помощью масштаба карты я попытался рассчитать реальное расстояние. Прямо перед Куриплайей протекала широкая река, впадающая в Туичи. Я надеялся, что ее можно будет пройти вброд.
Снова пошел дождь, теперь уже начался настоящий сезон дождей. Я знал, что сегодня было 3 декабря. Запомнить было несложно: первого декабря мы потерпели крушение, и после этого я тщательно следил за временем. Я думал: идти ли к Куриплайе или дождаться Кевина. Меня все еще терзали галлюцинации, которые я видел прошлой ночью. Кевин нуждался во мне, а я нуждался в нем. Вместе мы сможем все. Я решил вернуться и пойти ему навстречу, надеясь пересечься с ним. Возможно, нам хотя бы удастся подойти насколько близко, чтобы докричаться друг до друга.
Я бережно сложил рюкзак и взвалил его на спину. Ноги мои горели, и я боялся, что не смогу слишком долго идти...

ЙОСИ ГИНСБЕРГ. ДЖУНГЛИ. В ПРИРОДЕ ЕСТЬ ТОЛЬКО ОДИН ЗАКОН - ВЫЖИВАНИЕ

ДЖОАНН ХАРРИС

ЖЕЛАЕТЕ ВОЗОБНОВИТЬ СВЯЗЬ?

там, в Сети, никто по-настоящему не умирает. Это истина, которую я только теперь начинаю постигать. То, что кажется абсолютно эфемерным, собрано здесь и хранится вечно; оно может оказаться даже хорошо спрятанным, и все же его вполне можно вновь отыскать и извлечь, чем и занимаются те, кто действительно хочет восстановить некие тонкие ломтики прошлого, отдельные страницы из архивов забвения.
Я впервые воспользовалась Твиттером два года назад, чтобы поддерживать связь со своим сыном Чарли. Ему было девятнадцать, и он учился в университете вдалеке от меня. Мы всегда были с ним очень близки, и я понимала: когда он уедет, в моей жизни возникнет некая пустота. Вот только ни размеров, ни глубины этой пустоты я себе не представляла; как не представляла и того, сколько долгих часов проведу в ожидании звонка от него, снедаемая вечным беспокойством. И не то чтобы я чего-то боялась, но жить одной, без него, в этом просторном доме, оказалось гораздо труднее, чем я ожидала.
У нас очень большой дом; возможно, даже слишком большой для двоих — матери и сына. Сад, занимающий целых четыре акра; большой луг, лес, речка, протекающая через этот лес. Но Чарли как-то ухитрялся заполнить собой все пространство вокруг меня, и оно оживало, взрывалось, жужжало от его беспокойной энергии. А теперь смотреть вокруг стало почти невыносимо. Нет, мне не казалось, что я окружена пустотой, но привычное пространство словно населили призраки прошлого: пятилетний Чарли в своем домике на дереве; Чарли с полной банкой головастиков; Чарли, играющий на гитаре; Чарли, устраивающий с помощью старого деревянного театра марионеток представление под музыку «We Will Rock You» из альбома «Queen’s Greatest Hits» в СD-записи. Пока он не уехал, я и не подозревала, как много места способен занять один-единственный мальчик и как много тишины обрушится на меня в его отсутствие; той тишины, которая давит на наш дом так, словно у него вдруг увеличилась сила тяжести.
Но затем сын ввел меня в мир социальных сетей — в Facebook, YouTube и, самое главное, Twitter, который я сперва отвергла как наименее значимый из всех, но который, как я теперь понимаю, и стал для меня спасательным кругом. Теперь я обрела способность почти касаться своего сына и знать все, что происходит в его новом мире; я получила возможность связаться с ним в любую минуту, когда только захочу, — и все это имело для меня огромное значение, и все это я, несмотря на всю свою нелюбовь к технике, приняла. Приняла всей душой. Ради сына, конечно.
Мое имя в Сети — @MTnestgirl, что-то вроде «девушки из гнездышка», — явно связано с любовью Чарли к музыкальному театру и ко мне, его дорогой матери. Себе Чарли выбрал сетевой ник @Llamadude, довольно нелепое имечко, по-моему, но странным образом очень ему подходящее.
— Я всегда буду на связи, — сказал он. — Обещаю. Где бы я ни находился.
И он всегда был на связи: связывался со мной по мобильному BlackBerry из университета; из разных кафе и разных стран; во время концертов, загородных поездок и всяких фестивалей. Мобильная связь, разумеется, есть не везде, но Чарли свое слово держал: мы каждый день общались с ним в Твиттере. На это нужно совсем мало времени; максимум сто сорок знаков, несколько мгновений, чтобы кликнуть адрес или послать фото со своего телефона…
И вдруг оказалось, что я больше не одна; теперь я была там , вместе с Чарли и его друзьями. Я вместе с ними ходила на лекции, вместе с ними смотрела интересующие их фильмы, слушала музыку, которая им нравится. Чарли пользовался Твиттером для связи с невероятно широким кругом людей: не только с друзьями из своей реальной жизни, но и с театральными режиссерами, которых он никогда в жизни не видел, с актерами, певцами, писателями, представителями различных технических специальностей. И его виртуальные друзья стали и моими друзьями тоже. Я заходила на их вебсайты и блоги; смотрела их клипы и концерты; участвовала в их жизни. Словно загадочным образом заглядывая в зазеркалье, я могла наблюдать за тем, как мой сын взаимодействует с людьми. Я не могла прикоснуться к нему «во плоти», но участвовала буквально во всем, чем он занимался, — точно некий любящий призрак, недремлющее око, призрак из машины.
Новости в Твиттере разносятся чрезвычайно быстро. И с той же скоростью могут разбиваться сердца. Зимнее утро, обледенелая дорога, грузовик, появившийся невесть откуда, и мой сын на своем байке — на том самом, что я ему подарила на восемнадцатый день рождения…
Сто сорок знаков — этого более чем достаточно, чтобы твоему миру пришел конец. Сперва посыпались разные сообщения как у меня в Фейсбуке, так и у него — OMG , это правда — насчет @lamadude? Что нового о нем слышно? Кто хоть что-нибудь о нем знает? А на связь с @MTnestgirl выходили?
А потом, почти сразу же, повторявшееся все снова и снова восклицание: Ах, мать твою!..
Смерть должна быть безмолвной, сказала я себе. Смерть должна походить на черную дыру. Но весть о гибели Чарли разнеслась по Твиттеру с тем же морфическим резонансом, с той же мистической, загадочной силой, какая удерживает тысячи птиц в стае и придает этой стае форму расширяющейся спирали, исходящей пронзительным полубессознательным криком…
Говорят, что птицы — это посланники между мирами живых и мертвых. В то утро птицы в Твиттере, эти виртуальные предвестники смерти, выступили необычайно мощно; они кричали дико и беспомощно, и шелест их крыльев был точно стена белого шума.
До смерти Чарли у меня было всего около дюжины фолловеров. Теперь же со мной на связь выходили люди, совершенно мне незнакомые.
Сотни людей! Чего они хотели? Выразить сочувствие? Тайно позлорадствовать? Или, может, разделить со мной трагедию, произошедшую в реальной жизни?
Я сказала себе: я должна уйти из Сети. Мне стало почти невыносимо в Фейсбуке. Там страшная весть о гибели Чарли разнеслась всего за несколько минут. Тысячи пользователей Твиттера вышли со мной на связь. Незнакомые люди выражали мне соболезнования; певцы и актеры, с которыми виртуально общался мой сын, присылали слова сочувствия. Я чувствовала, что это выше моих сил, что мне этого не вынести, но отключиться не могла.
Я помню, как Чарли однажды рассказал мне о Коте Шрёдингера, существе одновременно и живом, и мертвом, помещенном как бы между двумя реальностями. Так вот, в Твиттере Чарли был еще жив; я по-прежнему видела его страницу в Фейсбуке, понимая, что всего за час до того, как отослать свой пост, он с восхищением предвкушал поездку в Лондон на спектакль «Les Miserables»; что на завтрак он съел сэндвич с беконом; что сменил свой прежний аватар на фотографию, которую я сделала много лет назад, — двенадцатилетний Чарли с торжествующим видом стоит на берегу моря, широко расставив ноги над монументальным замком из песка, а на парапет обрушиваются приливные волны с белыми гребешками, и чайки стремительно ныряют в воду…
А в том, другом, реальном, мире я продолжала совершать некие телодвижения, словно все еще была жива. Но теперь все вокруг казалось мне чем-то вроде фотографий, выполненных в технике сепии. Подготовка к похоронам; похороны; мужчины и женщины, похожие на стаю черных птиц с картин Магритта, вьющихся вокруг дыры в земле. И я ринулась обратно в Твиттер, испытывая смешанное ощущение страшного горя и вместе с тем облегчения — облегчения, потому что покинула этот мертвый мир; горя, потому что вынуждена была собственными глазами видеть, как количество посещений на странице Чарли все уменьшается, и последние уже имеют пометку не «24 часа назад», а куда более отдаленные даты.
Тогда я решила удалить аккаунт Чарли. Но для этого мне был нужен его пароль. Впрочем, этот пароль одинаково подходил для всех его аккаунтов; его страница в Фейсбуке была по-прежнему открыта, и на стене у него было полно посланий. И на его канале в YouTube кипела жизнь; там было полно его видео; а когда я снова залогинилась в Твиттере, то первое, что я увидела, это рекомендованный список лиц, с которыми мне, возможно, захочется вступить в переписку, и среди них был, разумеется, @Llamadude.
Еще хуже обстояло дело с электронной почтой. Она автоматически поступала на мой адрес через определенные интервалы с сообщением: «Пользователь, страницу которого вы смотрите (@Llamadude), не выходил в Сеть 14 дней. Хотите возобновить связь?»
Сперва я подобные послания удаляла. Пыталась блокировать их доступ, но Чарли когда-то давно сам меня подключил, и теперь я не знала, как изменить настройку.
«Хотите возобновить связь?»
Я подумывала о том, чтобы вообще перестать пользоваться Сетью. Но Твиттер уже стал для меня чем-то большим, чем просто средство связи. Там я чувствовала себя ближе к Чарли. Там, среди его виртуальных друзей. Там люди по-прежнему упоминали его имя, и в таких случаях оно непременно появлялось на моей странице в Фейсбуке. А иногда и все комменты с тегом сетевого имени Чарли; и было так легко представить его среди живых — слушающим других людей, участвующим в общей беседе. Мне кажется, что таким способом и сами они как бы сохраняли ему жизнь среди живых, убеждая себя и других, что все мы его по-прежнему помним.
— Тебе надо чаще выходить из дома, — твердила мне моя мать. — Это же просто нездорово, наконец! Ты все время сидишь здесь и хандришь. Если ты будешь часами торчать в Твиттере, это все равно не вернет назад нашего мальчика…
Да, конечно, мама, Твиттер его не вернет, однако…
У египтян были пирамиды.
У викторианцев — мраморные гробницы. А у Чарли был Твиттер; может, это и нездорово, но именно там мой сын продолжал жить; там он преуспевал в делах, там он был похоронен и навеки помещен в священную крипту. Я обнаружила, что невольно включаю его имя в каждый свой твит. Мои комментарии заполняли его страницу в Фейсбуке. Все больше отдалялся от меня тот день, когда он опубликовал свой последний пост. Некоторые приходят на кладбище, чтобы поговорить с любимыми, давно уже лежащими в могиле; я же разговаривала с Чарли, сидя у себя в комнате, и рядом со мной стояла чашка с крепким чаем и тарелочка с печеньем. Я рассказывала сыну, как провела время; описывала наш сад; цитировала стихи из мюзиклов; пересылала на его адрес те посты из Твиттера, которые ему бы наверняка понравились. Постепенно число моих фолловеров стало расти. В данный момент их более двух тысяч.
И только автоматические уведомления напоминали мне о том, что он уже в ином мире: «Пользователь, страницу которого вы смотрите (@Llamadude), не выходил в Сеть 40 дней. Хотите возобновить связь?»
На этот раз я нажала на опцию «Да».
И через какое-то время у меня в «почтовом ящике» появилось сообщение:
«@Llamadude ответил на ваш твит».
Разумеется, это было невозможно. Наверняка ошибка, подумала я. Никто больше страницей Чарли не пользовался. Мой сын был очень щепетилен и всегда заботился о безопасности; пароли он выбирал очень тщательно, стараясь исключить любую попытку хакерства. Я поспешно залогинилась в Твиттере и перелистала адреса тех, кто мне писал.
Вот оно! Да, это было от него. От @Llamadude. Три маленьких символа, объединенных в триграмму — точка с запятой, тире, скобка, — одно из многочисленных изобретений, известных интернет-сообществу, как emoticons, символы эмоций. В данном случае это был как бы подмигивающий глаз с легкой улыбкой и рядом аватар моего покойного сына.
;-)
Довольно долго я просто смотрела на этот значок и не могла отвести глаз. Простое соединение знаков препинания. И я, разумеется, понимала, что это прислал не мой сын; и все же какая-то часть моей души этому пониманию противилась. Тесты, проведенные с пользователями Твиттера, давно доказали, что мы испытываем такой же прилив эндорфинов, когда смотрим на аватар своего друга, как и когда видим этого друга во плоти. Для меня это был Чарли, и это он улыбался мне оттуда, из могилы…
Должно быть, кто-то все же хакнул его аккаунт. Либо это, либо кто-то из друзей Чарли сумел узнать его пароль. Я с тревогой ждала неизбежной волны всяких дурацких посланий, которые должны были бы последовать, если в его аккаунт действительно влезли; или, что еще хуже, пьяных откровений кого-то из его приятелей, с которым они вместе снимали квартиру и который решил присвоить себе его сетевое имя. Но ничего подобного не произошло. Там была только эта улыбка…
;-)
И никто больше, похоже, ее не заметил. Большинство френдов Чарли с моей страницы ушло. Мои фолловеры тоже постепенно расплывались в разные стороны, их куда больше интересовали всякие вооруженные столкновения и войны. Я рассказала об этом матери, и та настоятельно потребовала, чтобы я обратилась к хорошему врачу, «способному исцелить меня от тяжелой депрессии».
Но я уже чувствовала, как во мне что-то меняется. Моя мать никогда бы не сумела меня понять. Крошечное послание, полученное мной от сына, успело изменить как бы саму структуру моего горя. И нечто, казалось бы, утраченное навсегда, стало медленно выплывать из беспросветной черноты…
Не всегда легко поддерживать контакт. Интернет при всей его сложности все еще продолжает развиваться и не везде работает одинаково хорошо. В самых отдаленных уголках света все еще приходится порой ожидать несколько минут — а то и часов, — чтобы возникла жизненно необходимая вам связь.
Эта мысль представлялась мне слишком абсурдной, чтобы я смогла выразить ее словами. И все же, когда по-прежнему ночи напролет я просиживала за письменным столом, не сводя глаз с экрана компьютера, эта мысль не давала мне покоя — было в ней нечто неотразимое. Ведь когда-то Чарли обещал всегда быть со мной на связи. И теперь ему просто нужно было немного больше времени, чтобы появиться в Сети.
«Пользователь, страницу которого вы смотрите (@Llamadude), не выходил в Сеть 90 дней. Хотите возобновить связь?»
Я ждала подтверждения. И оно наконец пришло в виде некой ссылки, некой сложной цепочки кодов, которую подсократили в соответствии с требованием Твиттера: не более 140 знаков.
@Llamadude кинул вам ссылку.
Я кликнула указанный адрес. Экран опустел, и мне на мгновение стало страшно; я подумала: «Наверное, какой-то вирус». Затем появился курсор в виде песочных часов, и я поняла, что надо подождать, пока загрузится картинка. Это заняло несколько минут; затем в верхней части экрана появился текст, и я поняла, что это ссылка на чью-то страницу в GoogleEarth. А потом появилась картинка: это была фотография, сделанная с высоты птичьего полета. Я разглядела дом, несколько деревьев, речушку…
«Да ведь это же мой дом!» — догадалась я.
Мой дом, сфотографированный в один из тех дней, когда листва на деревьях начинает менять окраску. И моя машина припаркована у ворот. И дальше, на краю лужайки, на земле, лежит какой-то яркий предмет, блестя в солнечных лучах…
Это, конечно же, был мотоцикл Чарли. Тот самый, на котором он ехал в день своей гибели. И теперь я совершенно точно вспомнила, когда был сделан этот снимок: в сентябре 2009 года, как раз перед началом его учебы в колледже. Тогда у нас над головой пролетал какой-то вертолет — его тень так и осталась на фотографии; а мы с Чарли сидели вон там, в тени больших деревьев. И если хорошенько вглядеться, то сквозь густую листву вы, возможно, сумели бы нас увидеть — две крошечные фигурки, исполненные надежды и застывшие в вечности.
Я вдруг почувствовала, что меня бьет озноб. Зачем он послал мне эту фотографию? Никакой записки при ней не было, не было даже смайлика. Что он пытался мне сказать? Что не стоит считать его исчезнувшим навсегда? Что я каким-то образом смогу поддерживать с ним связь?
Я просидела перед компьютером всю ночь. Боялась, что если выйду из Сети или переключусь на другую страницу, то эту мне больше никогда не найти. Я немножко поспала, сидя на стуле, съела сэндвич, проверила почту и заглянула в Твиттер, обнаружив, что могу это делать, не теряя связи с Чарли. Весь следующий день, а потом и ночь я опять провела за компьютером, ожидая дальнейших указаний. А там, за стенами моего дома, дни и ночи мелькали, точно слившиеся в одну полосу окна мчащегося поезда.
Несколько дней назад ко мне заехала мать. Я слышала, как она стучится в дверь, но так ей и не открыла: мне не хочется оставлять компьютер без присмотра. Вскоре мать ушла. Но до сих пор время от времени пытается мне звонить, только я никогда не беру трубку.
После смерти Чарли прошло сто дней. Почти все мои фолловеры исчезли. Но теперь меня это почти не заботит — ведь Чарли по-прежнему со мной. Правда, у меня слегка кружится голова, когда я встаю из-за стола. Наверное, ем маловато. Впрочем, у меня и аппетита-то совсем нет. Но мне очень помогает, когда я смотрю на фотографию, присланную Чарли, где наш дом сфотографирован с высоты птичьего полета — словно некий ангел сделал этот снимок на память о том, что он так любил …
И когда мне удается как следует сосредоточиться, я порой могу поверить в то, что фотография немного изменилась: в левом дальнем углу появилось какое-то неясное пятно, а среди деревьев промелькнуло что-то цветное. И потом, разве мотоцикл Чарли не лежал на краю лужайки? А теперь он стоит, прислоненный к стене. Разве раньше так было? Да нет, я уверена, что раньше он лежал на земле!
«Пользователь, страницу которого вы смотрите (@Llamadude), не выходил в Сеть 120 дней. Желаете возобновить связь?»
;-)

МАРИНА МОСКВИНА

НАШ МОКРЫЙ ИВАН

я вернулся из школы, смотрю: мама сидит грустная около наряженной елки. И говорит:
- Все, Андрюха. Мы теперь одни. Папа меня разлюбил. Он сегодня утром в девять сорок пять полюбил другую женщину.
- Как так? - Я своим ушам не поверил. - Какую другую женщину?!!
- Нашего зубного врача Каракозову, - печально сказала мама. - Когда ему Каракозова зуб вырывала, наш папа Миша почувствовал, что это женщина его мечты.
Вот так раз! Завтра Новый год, день подарков, превращений и чудес, а мой папа отчебучил.
Я боялся взглянуть на мокрого ивана. Это наш цветок - комнатное растение. Он без папы не может и дня. Как папа исчезает из поля зрения - в отпуск или командировку - наш мокрый иван... сбрасывает листья. Стоит с голым прозрачным стволом, пока папа не вернется, - хоть поливай его, хоть удобряй! Не мокрый иван, а голый вася.
Иван был мрачнее тучи.
- Уложил в новый чемодан новые вещи, - рассказывала мама, - и говорит: "Не грусти, я с тобой! Одни и те же облака проплывают над нами. Я буду глядеть в окно и думать: "Это же самое облако плывет сейчас над моей Люсей!"
Насчет облаков папа угодил в точку, ведь зубодерша Каракозова жила в соседнем доме, напротив поликлиники. И я, конечно, сразу отправился к нему.
Как можно разлюбить? Кого? Маму??? Бабушку?! Дедушку Сашу?!! Да это все равно что я скажу своему псу (у меня такса Кит): "Я разлюбил тебя и полюбил другого - бультерьера!" Кит уж на что умник - даже не поймет, о чем я говорю!
Я позвонил. Открыл мой папа Миша.
- Андрюха! - он обнял меня. - Сынок! Не забыл отца-то?!
И я тоже его обнял. Я был рад, что его чувства ко мне не ослабели!
Тут вышла Каракозова в наушниках. У нее такие синии лохматые наушники. Она в них уши греет. В квартире у нее невероятный холод. Сидят здесь с папой, как полярники. Папа весь сине-зеленый.
- Мой отпрыск, - с гордостью сказал он ей, - Андрюха!
- Молоток парень!
Папа:
- Может, будем обедать?
А Каракозова:
- Надо мыть руки перед едой!
Пока мы с папой мыли руки, он мне и говорит:
- Врач Каракозова Надя - веселый, культурный человек. У нее широкий круг интересов. Она шашистка, играет в пинг-понг. Была в шестнадцати туристических походах, пять из них - лодочные!
- Вот здорово! - говорю.
Я сразу вспомнил, как мама однажды сказала: "Андрюха вырастет и от нас уйдет".
А папа ответил: "Давай договоримся: если кто-нибудь из нас от нас уйдет, пусть возьмет нас с собой".
Тут Каракозова внесла запеченную курицу в позе египетского писца: выпуклый белый живот, полная спина и крылышки сложил на груди.
Она не пожмотничала - положила нам с папой каждому крыло, ногу и соленый огурец.
- Огурцы, - важно сказал папа, - Надя солит сама в соке красной смородины!
- Немаловажен укроп, - говорит Каракозова. - Только укроп нужно брать в стадии цветения.
Видно было, что она по уши втрескалась в нашего папу. И правильно сделала! В кого ж тут влюбляться из пациентов, кроме него? Вот он какой у нас, как наворачивает курицу! В жизни не подумал бы, что этому человеку сегодня вырвали зуб!
- Надя - прекрасный специалист, - с нежностью сказал папа.
- А я вообще люблю вырывать зубы. - Каракозова улыбнулась. - Вайнштейн не любит. Так я и вырываю за себя и за него.
Папа переглянулся со мной: дескать, видишь, какая славная! Я сделал ему ответный знак.
Папа был в ударе. Усы торчат. Взор горит. И много ошарашивающего рассказал он о себе.
Рассказ у него шел в три ручья. Первый - за что папа ни возьмется, выходит у него гораздо лучше всех. Премии и первые места на папу валятся - не отобьешься! И у него есть все данные считать себя человеком особенным, а не каким-нибудь замухрышкой. Второй - что в семье, где он раньше жил (это в нашей с мамой!), его считают ангелом.
- Скажи, Андрюха, я добрый? - говорил папа. - Я неприхотливый в еде! Я однолюб! И два моих принципа в жизни - не унывать и не падать духом!
Третий ручей был о том, какую папа Миша играет огромную роль в деле пылесошения и заклейки окон. И чтоб не быть голословным, он вмиг заклеил Каракозовой щели в окнах, откуда вовсю дули ветры с Ледовитого океана. А также, хотя Каракозова сопротивлялась, пропылесосил ей диван-кровать.
- Может, у вас есть клопы? Или тараканы? - спросил я у Каркозовой. - Папа всех здорово морит.
- Миша - это человек с большой буквы! - ответила она с нескрываемой радостью.
Я стал собираться. Папа вышел в переднюю меня проводить. Он спросил, завязав мне на шапке-ушанке шнурки:
- А как вы без меня, сынок? Кит в живых? Вы смотрите, чтоб вас не ограбили. Сейчас очень повысился процент грабежей.
Сам должен понимать, какой сторож Кит! Кит умирает от любви к незнакомым людям. Если к нам вдруг заявятся грабители, он их встретит с такой дикой радостью, что этих бандитов до гробовой доски будет мучать совесть.
- А как мокрый иван? - спросил папа.
- Не знаю, - говорю. - Пока листья на месте. Но вид пришибленный.
Что-то оборвалось у папы в груди, когда он вспомнил про ивана.
- Я просто чудовище, - сказал он. - Надя! Дома мокрый иван! Вот его фотография. Здесь он маленький. Мы взяли его совсем отростком... За столетник-то я спокоен - он в жизни не пропадет. А иван без меня отбросит листья. Надя! - Папа уже надевал пальто. - Пойми меня и прости!..
- Я понимаю тебя, - сказала Каракозова. - Я понимаю тебя, Миша. Ты не из тех, кто бросает свои комнатные растения.
- Я с тобой! - вскричал папа. - Одни облака проплывают над нами. Я буду смотреть и думать: "Это же самое облако проплывает над моей Надей".
- Да вы приходите к нам праздновать Новый год! - сказал я.
- Спасибо, - ответила Каракозова.
- Но моя Люся,- предупредил папа, - не может печь пироги. Она может только яйцо варить.
- Ничего, я приду со своими пирогами, - тихо сказала Каракозова.
И мы отправились домой с папой и с чемоданом.
А мама, и Кит, и мокрый иван, и даже столетник чуть листья не отбросили от радости, когда увидели нас в окно.

из Индии - в Кремль. Афанасий Силыч Никитин в Москве (1484)

…невиданное великолепие совсем ошеломило путешественника в Индию.
Бывало, к деревянному собору Богородицы с немногими боярами подходил пешком тщедушный Василий Темный (- тщедушный Васлий, однако, в 1445 под Суздалем в схватке уложил своей рукой немало татар казанского Махмуд-хана, прежчем был захвачен в плен. – germiones_muzh.), своею неровной походкой не привлекая и зевак. Дорожка шла извилистая, узкая; из садов и за палисадами торчали ветхие деревянные избушки, если еще не высовывались докучно обгорелые трубы да кучи уголья (- пожары были часты в Москве. – germiones_muzh.). Самые великокняжеские хоромы отличались от обывательских изб разве большей обширностью места, занятого хозяйственными пристройками. А то в жилище государя, так же как у соседей, окна да двери стояли зачастую наискось и между потемневшими тесницами зеленел влажный мох на крыше.
Куда все это прибралось? Словно вымели, как сор, наросшие здесь хоромцы, церквицы и кладбища. Вместо всего хлама этого величественный Успенский собор поднялся из земли как по щучьему велению, вытягивая за собою и игрушку-храм Благовещения, с его затейною узорчатою лепкою пилястр, расписанных яркими красками и золотом. За ним воздвигался новый деревянный дворец государев, а направо красовалась только что оконченная Грановитая палата — предмет гордости и удивления Москвы. На широком Красном крыльце гранитового чертога государева стояла теперь сотенная толпа царедворцев в пышных нарядах, залитых золотом. Никитин, пораженный великолепием двора Иоаннова, оглянулся, чтобы расспросить кое о чем загадочного нищего, но его уж и след простыл.
А народ все прибывал, хотя в Кремле не было места упасть и яблоку. Волны народа словно закаменели: ни вперед, ни назад. А тишина царствовала такая, что слышно было жужжанье комара в воздухе.
— Какая ужасная скука стоять в этих тисках, — сказал кто-то позади Никитина по-итальянски. — Пойдем лучше на террасу, где стоят московские нобили!
— Ваше высочество любит говорить и смеяться, а там ведь нельзя; тут же никто нас не поймет.
— Да теперь и неловко будет высовываться вперед. Добрый завтрак (- а точнее, вино. – germiones_muzh.), я думаю, предательски изукрасил наши лица, — отвечал другой голос вкрадчиво, венецианским наречием.
— Оно, пожалуй, и так! Да, я думаю, нам и тут-то нечего делать. Чужая радость нам не торжество, да и смотреть на этих медведей, право, не находка. Если бы еще были красотки вместо мужей, братьев и отцов. А на таких холопов нагляделся я и в прихожей моего друга Магомета Второго. Пойдем лучше к Зое (- Софья Палеолог, супруга великого князя Ивана III. - germiones_muzh.)! Только и добра в этой Москве, что она да Хаим Мовша!
— Во всяком случае, надо дать знать кастеляну (- комендант замка; здесь – ближний боярин князь Иван Патрикеев. – germiones_muzh.), что ваше высочество не совсем здоровы: иначе приятель нахмурится, пожалуй, не даст жалованья. Он ведь рад всякому предлогу зажилить деньгу…
— Конечно! А все ж пойдем к Зое… С извинением послать можно и Мовшу, — прибавил главный из собеседников решительно.
— Вы забываете, что Мовше и на Москве быть не совсем теперь ловко, а послать еще его в Кремль — значило бы погубить верного союзника навсегда. Я пошел бы сам, да проклятый завтрак… Я чувствую, что на лице моем…
— Восхождение солнца, ты хочешь сказать, — истинно! Веселый Дионис прикрыл щедро багрянцем лик своего подражателя. Но ты и в этом виде еще сносен. Вот я?..
— Ваше высочество изволите шутить!.. А послать все-таки некого.
— Позвольте предложить мои услуги, — отозвался Никитин по-итальянски, и собеседники смутились не на шутку.
Тот, которого собеседник называл высочеством, прошептал по-гречески с досадой: «Лазутчик!»
— Ошибаетесь, — подхватил Никитин также по-гречески. — Я много странствовал но белу свету, гак необходимость заставила научиться многим чужим языкам… индийскому даже. А кстати, у меня поручение к вашей милости из Кафы (- ныне Феодосия в Крыму. C XIII в. была колонией генуэзцев. В 1475 захвачена турками и в составе Крымского ханства: хан стал вассалом султана. – germiones_muzh.); смекаю, что ты господин деспот морейский? Очень рад, что случай доставил мне видеть высочество твое сегодня же. Кафинские паши уверяли меня, что письмо эго весьма важно…
— Где же оно?
— Представить готов где и когда угодно.
— Через час, у Зои!
— Да я не знаю, кто госпожа эта и где искать ее?
— Постойте, ваше высочество, я объясню ему все, но пусть прежде сходит к кастеляну и объявит, что мы не здоровы…
— И такого чина, опять же, не знаю я на Руси…
— Синьор Патрикио, — отвечал собеседник деспота морейского, его переводчик Рало (- Андрей Палеолог, брат Зои и наследник захваченного султаном Мехметом византийского престола, жил в Италии едва ли не дольше, чем на родине. Возможно, даж стал католиком. – germiones_muzh.).
— То есть князь Патрикеев! Понимаем, да пропустят ли к нему? Видите, какая давка…
— Это уже мое дело, — отвечал переводчик. — Ступай за мной, я и проведу тебя до крыльца… А ваше высочество? — обратился он к деспоту.
— Я пойду потихоньку к Зое.
И они двинулись в разные стороны.
Народ, видно, знал своих гостей: Рало провел Никитина сквозь толпу без большого труда. Площадка перед собором была ограждена рогатками, но как только сторожевому воину Никитин объявил, от кого вдет, рогатку отодвинули и Силыч не без страха стал подходить к Красному крыльцу. Тут стояли два рынды (- телохранители. – germiones_muzh.) в атласных одеждах, с позлащенными секирами на плечах. С подходом Силыча к крыльцу секиры опустились и загородили ему дорогу. Никитин заявил, что он послан от деспота и зачем даже, но рынды только улыбнулись.
— Тут посланцам не дорога, — сказал один из них, — да боярину теперь и не время. Если он не у государя в рабочей, так князей и бояр в думу вводит.
— А может, и в теремной палате дела рядит, — заметил в свою очередь Никитин.
— Быть может! Так вот, дружок, видишь, за Благовещением калитка, за калиткой — дворик, спроси там — укажут!.. Только этим путем не ворочайся: мимо собора вашей братии не дорога.
Никитин уже не слушал попечительных предостережений. Он спешил, чтобы застать князя, но немало дворов и двориков прошел он, пока добрался до теремной палаты. Князь еще был там, посланца от деспота не задержали, и вот он в палате Патрикеева. Чертог, впрочем, был не по сановитому обладателю: низок, длинен и темен.
Князь Иван Юрьевич жил уже шестой десяток, но борода и усы были без малейшего признака седины. Живые глаза сыпали еще искры, и высокий рост еще не скрадывался согбенным станом, напротив, боярин держался прямо, сохранив величавую осанку. Патрикеев, стоя у окна, глядел на черный двор, а князь Федор Ряполовский что-то с живостью ему рассказывал; по выражению лица Патрикеева нельзя было догадаться, приятен ли был ему этот рассказ или нет. Только шаги чужого человека, хотя и почтительные, прервали княжескую беседу. Патрикеев живо оборотился и спросил:
— Что надо?
— Его высочество, Андрей Палеолог, деспот морейский…
— Да ты-то кто?.. Таких холопей у него я не видывал, — прервал Патрикеев, озирая Никитина с ног до головы.
— Я и то не холоп, а тверской гость (- купец. – germiones_muzh.), Афанасий Никитин… И не на послугах у его милости, а так, случаем, попросил он меня доложить княжей твоей чести, что во дворец, по государеву указу, за недугом быть ему невозможно…
— Верно, пьян! Я и без посланца догадался бы! Так кланяйся, честной гость, деспоту и скажи, что, мол, о тяжком недуге его государю доложим! Прощай, батюшка!
— Позволь, боярин, мне и свое челобитье…
— И опять до меня? Посмотрим. Говори, да проворнее…
— Да вот Москва забрала Тверское великое княжество (- в 1485. – germiones_muzh.), своего наместника там поставила; тот наших людей не знает, мой дом своим людям на житье отдал, а меня в Твери не было.
— А ты где же был?
— В Индии.
— Где?
— В Индии.
— Князь Федор Семеныч! Что это он бает? Ты, видно, тоже трапезничал со своим деспотом и со сна несешь околесную… Индия! Было такое царство в Библии, да теперь-то откуда ему взяться, чай, его потопом снесло. В наше время об нем ничего и слышно не было; отколь же явилось? Вот мне говорил жидовин Хази Кокос, когда приезжал в Москву из Кафы, что есть Хинское большое царство (- Китай. – germiones_muzh.), и еще совет подавал послать туда его с войском… Да я и этому не поверил. Такого царства по всей Библии не найдешь, и его, кажется, новая мудрость сочинила. Дивлюсь, что жидовин ей поверил.
— Хази не обманул тебя, боярин: жидовин-то он жидовин, но честный, притом же он караимского закона. Не будь хан Менгли-Гирей его другом, так ему в Кафу и носа не дали бы показать, теперь турки хуже генуэзцев. Да и добро бы один турок, а то трех пашей поставили, обобрали они меня, нехристи; почитай, половину товаров оттягали; слава те Господи, что другую оставили. А то нечем было бы государю и его боярам поклониться, и за то спасибо Хази Кокосу и хану — отстоять пособили. И грамотами к твоей боярской милости снабдили меня. Нехристи хошь, а дай Бог им здоровья…
— Коли грамоты — подавай…
— За пазухой во весь путь берег! Изволь, ваша честь, получить.
Патрикеев с живостью сорвал висячую печать, развязал толстый шелковый шнурок, развернул хартию и стал читать.
По лицу заметно было, что чтение очень занимало князя, и, дочитав до конца, он приветливо посмотрел на Никитина.
— И здесь пишут, что Индия есть! Недаром свет велик, говорят, — заключил боярин, неохотно отступая от своего прежнего убеждения. — А все же потопом могло отнести ее и за море, — как бы про себя промолвил он еще раз. — Надо про тебя государю доложить, — прибавил Патрикеев в заключение и поспешно ушел из палаты.
Ряполовский, вероятно, не был расположен продолжать беседу, а Никитин не смел, и они проиграли в молчанку добрую четверть часа, пока воротился дворецкий великого князя.
Осмотрев Никитина с головы до ног испытующим взглядом, он сказал ему тихо:
— Государь верит, так моя вера в сторону, а все, голубчик, я тебя велю обыскать. Гей, Самсон! Обшарь-ка этого купчину, нет ли у него чего запретного…
Дюжий сын боярский, лет сорока пяти, с окладистой бородою, в опрятном чекмене, отороченном золотым галуном, бесцеремонно запустил руки за пазуху Силыча, потом в карманы и вытащил оттуда ящичек из драгоценного дерева, расписанный довольно искусно яркими красками.
— Это что? — строго спросил Патрикеев, принимая из рук Самсона досканец.
— Вещь, драгоценнейшая из всех моих товаров! Если удостоюсь счастия побить челом государыне великой княгине, то хочу поклониться ей этим клейнодом… Это четки самоцветного камня, каких нет ни у турского султана, ни у крымского хана, ни у самого персидского шаха; подарила мне их вдова, шахиня, за то, что я ее от злой болезни вылечил…
— Так ты знахарь еще?
— Признаться тебе, боярин: лечебного дела не знаю, а меня индийские мудрецы кое-каким тайнам наставили; так, умею избавлять от злой трясовицы, от камчуга (- лихорадка; подагра. – germiones_muzh.) иль зоб уничтожить и…
— А это что? — спросил Патрикеев, подозрительно поглядывая на гостя и раскрыв сафьяновую коробочку, вынутую Самсоном из-за голенища у Никитина. Сильный запах мускуса до того ошиб князя, что он уронил коробочку, и по полу рассыпалось несколько черных сердечек и крестиков…
— Это — мускус! — спокойно отвечал Никитин. — Полезное благовоние: уничтожит всякую тлю, а платье от него приятно благоухает…
— А возьми-ка ты сердечко в зубы да слушай!
— Князь-боярин, да ведь этого не едят.
— А! — гневно рявкнул боярин. — Понимаем — как съешь, так с Авраамом повидаешься раньше срока. Отрава, значит, коли есть нельзя, а не отрава, так почему не съесть?..
Никитин махнул рукой, промолвив:
— Погань христианину! Пожалуй, если не веришь, возьми, спрячь у себя мускус.
— Сгинь он, пропади, коли поганый!
— Да держать-то не претит вера, а только есть нельзя. А вот те Бог, нету ничего худого, на Востоке дети на шее носят, не токмо что…
— Ну, пожалуй, — сказал Патрикеев, видимо смягчаясь, но значительно взглянув на Ряполовского, — только собирай сам твое зелье да сложи в коробку; Самсон, дай ему какую ни есть ветошку завернуть да отопри этот ящик. Положи и замкни сам, а ключ подай сюда… У нас, брат, есть свои знахари, рассмотрят, не на неучей напал…
— А что, Самсон, ничего нет больше?
— Мошна! Да к поясу пришита.
Никитин развязал пояс и высыпал на стол немало золотых монет, все восточных.
— Возьми свои деньги, на, пожалуй, и четки. Они для Елены Степановны, ты молвил?
— Нет, князь-боярин, для государыни Софьи Фоминишны!
— Так ты грек?.. — вскрикнул Патрикеев с приметной досадой.
— Тверитянин!..
— Врешь! Грек окаянный, недаром гречанам посыльщиком и служишь… ты… — Но сам вдруг мгновенно опомнился и, вперив испытующий, строгий взор в Никитина, долго всматривался в него. Испытание, кажется, успокоило его недоверчивость, хотя он и молчал.
Никитин со вздохом заговорил:
— Ну, боярин, я твому норову не завидую; вспомни, что говорит апостол: сумнения подобны волнению морскому, ветрами воздымаемому и возметаемому. Тебя так и кидает из подозрения в подозрение. Мне, купчине, ваши дворовые тайности неведомы; я простой человек, воротился в дом родной, да не нашел дома; Москва все забрала; пришел челом бить первому государеву боярину и сроднику, а он…
— А он видит, что от тебя Литвой пахнет. Видно, младший брат государев еще не угомонился? Ваш тверской великий князь Михаил защитить своего престола не мог, так уж литовской хитростью его не воздвигнет.
— Дивлюсь разуму и воле Иоанна, соболезную о несчастии нашего доброго Михаила (- последний великий князь Тверской. – germiones_muzh.), но как человек — не больше. А как русский, радуюсь Иоанновым успехам. Только мелкий ум не видит в трудах его блага Руси и общей пользы. А я то смекаю, что в одном народе праведно быть одному пастырю и одному стаду. Не верится ушам, что совершил Иоанн до дня моего приезда на родину… Оставил я Великий Новгород истинно великим… Реки злата чужеземного текли там, три Москвы уместилось бы в нем. Наложил государь державную руку, и — нет Новгорода! И вечевой колокол замолк…
— Ты не глупи, парень! Не будь грек… так…
— Полно, князь! Все грек я у тебя, а за что, спроси? Что хотел чествовать государыню? Мне даже становится обидно. Я не целовал еще креста на верность Иоанну, был далече, когда князь Михаил Холмский отворил вам врата Твери, стало, не присягой связан. А за дела полюбил уж московского владыку. Дела его для меня еще виднее, как двадцать лет не был на Руси. Я оставил ее всю чересполосную, вотчиной татарскою; возвращаюсь — нет княжений дмитровского, можайского, серпуховского; роды ярославских, ростовских, муромских князей — служилые (- служат московскому князю. – germiones_muzh.)! Кончилось великое княженье тверское, как и своя воля у Новгорода. Теперь, почитай, одно: вся Русь — Москва! Только Псков да Рязань, да и те не надежны…
Горячая речь умного купца Патрикееву была совсем по душе, и сдвинутые брови боярина незаметно разошлись по своим местам.
Никитин, не замечая этой перемены, продолжал с прежним жаром:
— Нелицеприятна и не пуглива твердая воля Иоанна. Повелел, и — отец гонит сына (- удельный князь Михаил Верейский - своего сына Василия, который попал в опалу. - germiones_muzh.). Да какого сына? Князь Василий Михайлович Верейский недаром прозван Удалым! И на богатырство его не посмотрели! Хотел себя укрепить и оградить женитьбой, взял в жены племянницу государыни Софьи Фоминишны, царевну греческую, и свойство не спасло. Сын бежал, отец умер; Русь стала цельнее! Дивно, ей-же-ей, дивно! Но главное, — продолжал с одушевлением развернувшийся путешественник, — мы уже не рабы татарвы некрещеной! Уж ханы их поганые не ставят нам кого хотят на княжество; князья наши не кланяются, да и некому кланяться! Юрт Батыев в развалинах; Золотая Орда что тень бродит по волжским степям, ест полынь горькую… Одна Казань…
— Взята в прошедшую субботу!
— Что? Правду ли я слышу?.. Кажись, не ослышался?
— Патрикеев тебе сказал правду, — отозвался сам Иоанн, вступивший в это время в палату. — Князь Иван, я дозволяю купчине Никитину на большом нашем выходе видеть царя казанского Алегама в цепях.
Хотя Никитин во время продолжительного своего странствования видел немало государей могущественных, дивился восточной роскоши, привык, кажется, к блеску и пышности восточных властителей, но при звуках речи Иоанна пробежал у него по коже невольный трепет. Перед ним стоял тот, чьи подвиги с таким жаром он исчислял за мгновение; тот, чей взгляд подкашивал колени у князей и бояр крамольных, извлекал тайны из очерствелой совести их и лишал чувств нежных женщин. Иоанн был в полной силе мужества; ему шел сорок седьмой год, и все в нем дышало строгим, грозным величием. Он был в парчовой ферязи[7] и в шапке большого наряда, опушенной черной куницей и разукрашенной дорогими самоцветами. На застежках риз сияли многоцветные изумруды и лалы[8]; головка у длинной трости как будто была слеплена из бирюзы, и на этой бирюзовой горке сверкал тысячью цветов огромный алмаз. Иоанн, как известно, любил пышность, вполне постигая ее нравственное значение на неразвитый народ. На приемах послов, в соборах и торжествах народных, с самого занятия отцовского престола, он являлся окруженный великолепием, в сонме братьев, князей и бояр. Теперь уже братьев не было; Андрей, меньший, и Юрий, Васильевичи, покоились сном вечным; Андрей-старый и Борис боялись показываться при дворе, проживая в городах. Не было и князей самостоятельных, некогда сопутствовавших Иоанну в походах и путешествиях. А те, что остались, были мелкопоместные, сами добивались чести быть только боярами московского двора и не без труда получали этот вожделенный сан, принявший при Иоанне новое и важное значение.
Никитин, взысканный милостивым словом государя, скоро ободрился и на благосклонное дозволение видеть торжество отвесил земной поклон. Иоанн, опершись на трость, отдал приказ, по обычаю своему, лаконично.
— Проводить гостя на крыльцо! Князь Иван, открывай же большой выход… Пора!
Тот же дюжий Самсон помог теперь Никитину приподняться с полу и повел его ближайшим путем на Красное крыльцо. Там заметно уже редела толпа сановников; Патрикеев открыл так называемый большой выход, то есть отворил врата Грановитой палаты и впускал в нее князей и бояр по московскому их чину. Последним вошел Никитин. Рында, в горлатной высокой шапке, с золотой секирой, указал ему на заднюю скамью, где сидело несколько просто одетых иностранцев. То были зодчие и врачи великокняжеские; Никитин, взволнованный неожиданным представлением своим государю, впечатлениями и встречами утра, усталый, измученный, добрался до скамьи не без удовольствия. Несколько мгновений он сидел совсем зажмурившись, и тишина, господствовавшая в палате, погрузила его было в дремоту. Легкий шум разбудил его, когда князья и бояре повставали с мест своих, увидя Иоанна. Медленно прошел он к своему престолу. Князья и бояре низко кланялись. Воссев на трон свой, государь молча окинул своим орлиным взором собрание, пока старший сын его — Иоанн-младый — и княгиня занимали свои обычные места. У подножия трона встали Патрикеев и Федор Ряполовский. Никто не знал причины созыва собрания, и на всех лицах написано было ожидание. Царь недолго томил. Встал и голосом твердым и звучным сказал:
— Верные мои князья и бояре! Господь Бог благословил войско наше победою великой! В четырнадцатый день июля наш воевода и боярин, князь Данило Холмский, взял Казань, гордую столицу Мамутекова царства, и мятежного царя казанского Алегама (- хан Ильхам, внук Махмуда-Мамутека. – germiones_muzh.) прислал к нам, к великому государю, на Москву…
— Здрав будь, государь, князь великий! Господин всея Руси, Болгарии и Казани! — загремел сонм голосов, и этот клик подхватила дружно толпа, стоявшая на площади. Иоанн махнул рукой, и все замолкло.
— Утверждаю за собой титло, но не хочу царства! Мы повелели Холмскому на казанский престол поставить Махмет-Аминя за великие заслуги, оказанные ханом крымским и супругой его, царицей Нур-Салтан, матерью Махмет-Аминя. Князь Федор, — обратился Иоанн к Ряполовскому, — ты привез нам сегодня радостную весть — жалуем тебя в бояры наши. Князь Иван! Читай отписку казанскую.
Патрикеев выдвинулся со своего места и, остановясь на ступеньках трона, развернул столбец, где описывал Холмский взятие им Казани, и прочел его четко и внятно. Когда замолк он, еще раз палата огласилась торжественными кликами.
— Славное дело великая победа! — Иоанн поднялся снова, и все смолкло. — Князь Данило Дмитриевич достоин милостей, и как достойно наградить его, нашего желанного, подумаем. А теперь ты, Русалка, сходи и спроси о здоровье супружницу покорителя Казани — княгиню Холмскую. Скажи ей от нас, что князь Данило прославляет державу нашу победами, а княгиня, добрая сродница наша, пестует детей и внуков наших, что мы, великий государь, все сие памятуем и на сердце держим.
— Князь Данило Васильевич, — обратился затем государь к маститому Щене, — много подвигов добрых на твоей седине; ты друг и сподвижник Даниле Холмскому, будь и ты здрав и благополучен в сей радостный нам день.
Князь почтительно поклонился челом к земле.
— И ты, боярин, князь Федор Данилович, — затем заговорил Иоанн Ряполовскому, — не одну победу одержал, и тебе, казанский мой богатырь, друг и сподвижник, привет наш. И тебе равная честь. А где мой Афоня Никитин! — громко произнес Иоанн, оборотившись назад и ища глазами недавнего своего знакомца путешественника, которого рынды вывели на средину трепещущего. — Ты купечествовал довольно. На старости бодрой ты можешь быть полезным государству нашему своим досужеством и опытностью. Пройдя от нашей Твери до пределов индийских, ты многое видел, многому научился; жалуем тебя в московские дворяне наши и повелеваем тебе быть дьяком в Посольском нашем приказе. Знаю, что ты принес мне в дар многоцветные четки казымбальские и хранишь их при себе. Бояре сведут тебя от имени нашего после выхода ко княгине нашей в терема, и тебе, Афоня, будет честь поднести ей от лица нашего твои многоцветные четки, ими же ты хотел нам поклониться в день сей радостный… — Тут снова государь сел на престол свой и крикнул: — Алегама!
Наступила мертвая тишина. Никитин был совершенно смущен и милостью, и поручением, тем более что на него обратились глаза всего собрания, и он не знал, куда деваться от щекотания завистливых взоров. К счастью, двери палаты с шумом растворились, и двое дворян ввели низвергнутого царя казанского. Он казался еще бледнее в пышном наряде, носимом владыками Казани в торжественные дни: на голове, сверх чалмы, сиял у него еще венец царский, на плечах мамутекова парчовая шуба, а на ногах и на руках звенели цепи. Лицо Иоанна, дотоле спокойное, даже веселое, приняло теперь выражение гневное, грозное. Алегам затрепетал, взглянув на Иоанна, и на князьях и боярах отразился страх побежденного. За Алегамом шли, также в торжественной одежде и также в цепях, его братья, за ними вели мать, сестер и двух жен низверженного. Давно ли еще татарские ханы называли великих князей наших своими рабами, давно ли сам Иоанн посылал в Золотую Орду дань многоценную? А теперь?..
— Раб дерзкий! — загремел Иоанн в гневе, так что все собрание вздрогнуло. — Клялся ты жить с нами, как грамоты между нами уставлены, а сам ни в чем не стоял, не прямил. Принудил нас к войне, так кайся же теперь в Вологде! Снять с него венец и мамутекову шубу… Я — государь всея Руси и Болгарии, даю Казань пасынку крымского друга своего — Махмет-Аминю. Князь Федор Ряполовский, наш нареченный боярин, отвезет этот венец и шубу князю боярину-воеводе Даниле Холмскому, да возложит он царский сан на сына Нур-Салтан-царицы…
— Брат Иван… — начал было, заминаясь, смущенный Алегам, но тяжелая трость с бирюзой поднялась, гневный взгляд Иоанна сверкнул, и голосом, полным горечи, торжествующий собиратель земли Русской прервал речь пленника:
— Я не брат лицемеру! Прославь милость нашу за то уже одно, что не велим мы посадить тебя на кол, как сажал ты невинных гостей наших, угождая своим распутным уланам да злым наложницам. Князь Феодор, скажи князю Даниле, пусть разыщет бережно уланов Алегамовых да казнит из них виноватых. А жен твоих, злых советчиц, дарю тебе, Алегам, — на потешку на Вологде! Мать же и сестер его, — изрек грозный властитель, указав на татарских принцесс, — на Белоозеро!
— За что так? — с дерзостью спросила надменная царица — мать Алегамова.
— За то, что родила злодея нам, — с горечью ответил Иоанн, побагровев, и выпрямился во весь рост свой. — Показать изменников народу, — загремел он в заключение. — А мы, бояре и князья наши присные, пойдем принести благодарение Господу, да спасет и помилует он рабов своих, — и перекрестился…
Закрестилась вся палата, и государь, сойдя с престола об руку с сыном, медленно пошел к выходным дверям на крыльцо.
Оглушительный звон во все колокола покрыл вопли татарок, и только перекаты народных возгласов на площади, вперерыв колокольного звона, глухо проникали в оставляемую Грановитую палату…

НЕСТОР КУКОЛЬНИК (1809 – 1868). ИОАНН III, СОБИРАТЕЛЬ ЗЕМЛИ РУССКОЙ