Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

с приездом, Аркадий Илларионыч; дай-кось кайлу (Сибирь, начало XX века)

только один Бельков знал о приезде Ваницкого. Только он и встретил его на вокзале. Извозчик машистой рысью прогнал лошадь на перрон и осадил её у самого вагона. Станционный жандарм оторопел, не зная, свистеть ли тревогу и задерживать нарушителя или вытягиваться во фрунт, ожидая особы. На всякий случай заложил свисток в рот и вытянулся рядом с дугой.
— Прими чемодан.
Голос властный, — знакомый.
— Здравия желаю, Аркадий Илларионыч, — рявкнул жандарм, подхватил чемодан и выплюнул изо рта ненужный свисток,
— С приездом вас, Аркадий Илларионыч, — рявкнул снова, укладывая чемодан в сани и помогая Ваницкому поудобнее усесться рядом с Бельковым. Почтительно прошептал — Премного благодарен, Аркадий Илларионыч, — и опустил в карман голубой шинели хрустящую бумажку.
— Но-о, пошел! — крикнул извозчик, и огненно-рыжий жеребец вынес легкие сани на улицу.
Бельков начал доклад.
— Супруга ваша здорова.
— Тоскует, ждёт, — перебил Ваницкий. — При случае передайте ей, что и мы здоровы, и тоже тоскуем. Дальше.
Так начинался разговор при каждом возвращении Ваницкого в город. Бельков, давно уловивший издевательские нотки в тоне хозяина, как-то начал прямо с деловой части, опустив информацию о здоровье супруги.
— Стоп! — перебил Аркадий Илларионович. — Как здоровье жены? — и погрозил пальцем — Не забывайтесь, с-сударь!
— Правление железоделательных заводов, — продолжал доклад адвокат, — забраковало нашу руду с Юрмановского месторождения. Повышенное содержание глинозема.
— Прекрасно. Напишите письмо: Ваницкому нужны деньги и он предлагает правлению купить у него их акции. В случае отказа, выбросите их на биржу. Дальше. Как Баянкуль?
Много у Ваницкого дел. Только перед самым домом дошла очередь до Богомдарованного.
— Теперь Устин Рогачёв не хозяин прииска. Хозяйка его приемная дочь.
— Сысой?
— Да. Во время вашего отсутствия развернул такую кипучую деятельность…
— По расчистке дороги в омут. Взятки давал?
— Было.
— Все зафиксировать свидетельскими показаниями. А то, что во владение введена новая хозяйка — это нашему козырю в масть?
— Конечно, Аркадий Илларионович!
— Как Устин?
— После потери Богомдарованного устремился на Аркадьевский отвод. Нашёл себе инженера. Проходит шахту. Строит большую котельную и здание под золотомойную машину.
— Это, пожалуй, для нас преждевременно. А впрочем, какая разница: месяцем раньше, месяцем позже. Но Сысою надо всыпать горячих. Сегодня воскресенье?
— Воскресенье. В дворянском собрании благотворительный бал в пользу раненых воинов.
— Спасибо. Извозчик, стой. Что, не знаешь моего дома? Отвезешь господина Белькова домой и подкатывай обратно. Ты мне будешь сегодня нужен.
…Старый Липатыч — швейцар в дворянском собрании — ещё издали увидел Ваницкого и широко распахнул двери.
— С приездом вас, Аркадий Илларионыч. Как съездили?
— Спасибо, Липатыч. — Бросил ему на руки шубу, шапку. — Как жизнь, старина? Как мой крестник живёт?
— Спасибочки, Аркадий Илларионыч. Как устроили его в ремесленное, вроде бы выправляться стал. Чичас совсем, как есть, чеботарь.
— М-м. У него ведь на днях день рождения?
— На той неделе был именинничком, Аркадий Илларионыч.
Ваницкий достал серебряный рубль, сунул Липатычу.
— Крестнику. На зубок. — И стал подниматься по широкой мраморной лестнице в зал.
— Премного-с вам благодарны, батюшка Аркадий Илларионыч, — кланялся вслед старый Липатыч и шипкинские медали звенели на широкой груди его при каждом поклоне. — Святой души человек Аркадий-то Илларионыч, — рассказывал Липатыч гардеробщику. — Другой заведет каку ни есть лавчонку и нос задерет, не достать. А этот куда как прост. Годков десять назад вот так же приехали они в наше сабрание и спрашивают: «Как живется, Липатыч?» Я отвечаю: «Хорошо, мол, живется. Внучок у меня народился»— «Да ну, говорит. А крестный отец-то есть?» Я, значит, и опешил. Сразу-то не знаю, чего отвечать. А они хлопнули меня по плечу и говорят: «Может, меня возьмешь в крестные отцы?» И што же ты думаешь, не погнушался. Крестил.
Эту историю и гардеробщики, и дремавшие на стульях лакеи слышали много раз. Много раз видели, как, закончив рассказ, Липатыч смахивал кулаком старческую слезу, но слушали его уважительно и соглашались:
— Прост. Это верно.
— В простоте-то и сила его, — добавил Липатыч. — Простого человека и бог привечает. Вот я, к примеру, приставлен к дверям и будто ничего окромя их не вижу. Ай нет. Все баре проходят через двери и промежду себя говорят. Слышу я: многие сердце имеют на Аркадия Илларионыча и зла ему всяческого желают. А я так скажу. Святой души человек. Если б все такие были на свете, и помирать бы не надо.
— Што верно, то верно, — согласился и гардеробщик. — Другой пятачок сунет, а то и рукой махнет «мелочи нет», а Аркадий Илларионыч никогда чтоб меньше двугривенного.
…Ваницкий поднялся в зал. Духовой оркестр играл вальс «На сопках Маньчжурии». С хоров, из лож сыпалось конфетти. С хрустальных люстр свисали ленты серпантина.
Сразу же от двери Ваницкий приметил незнакомую девушку, сидевшую в углу рядом с пожилой женщиной, видимо, матерью, подошёл к ним, поклонился.
— Разрешите пригласить вас на вальс.
— Смотрите, смотрите, Ваницкий приехал, — шептали вокруг.
— С кем он танцует?
Мамаша была очень довольна — у её дочери, впервые выехавшей на бал, сразу такой кавалер. Ваницкий тоже был рад: вальсируя, он имел возможность спокойно осмотреть публику, избежать нежелательных встреч и выяснить, где находятся нужные люди. Он приметил, как погрозила ему пальчиком губернаторша, как губернатор, увидев его, приветливо улыбнулся и шепнул что-то чиновнику для особых поручений.
«Всё как следует быть», — довольно отметил Ваницкий, и, сдав партнёршу мамаше, поспешил через зал.
Губернаторша его встретила притворно сердито.
— Неисправимый повеса. Не успел приехать, не представился друзьям, и уже строит куры молоденьким девушкам. Кстати, Ваницкий, как вы попали на бал без билета?
— Ваше превосходительство знает, — Ваницкий глубоко поклонился, — швейцар собрания мой кум.
— Боже мой, у него везде кумовья. Но билет… — она захлопала в ладоши, — билет господину Ваницкому.
Застенчивая девушка в форме сестры милосердия с красным крестом на шёлковой косынке присела перед Аркадием Илларионовичем в глубоком реверансе. В её руках поднос. На подносе — билет.
— На раненых русских воинов, господин Ваницкий.
— Пожалуйста, — бросил на поднос сотенную бумажку. Повернулся к губернаторше. — Теперь я свободен?
— Наоборот. Теперь вы мой пленник. — Она взяла его под руку. — Вы были в Москве? Как я завидую вам. Книппер… Качалов… Вишневый сад… (- тоесть театр. – germiones_muzh.) Это незабываемо. Правда? Кстати, что носят сейчас в столице?
— По преимуществу плакаты.
— Объясните.
— Кусок красной материи на двух палках, а на ней надпись «Долой». Не важно что, но непременно долой.
— Опять политика. Даже здесь, на балу… Я хотела спросить, что носят дамы?
— И дамы носят плакаты. Даю честное слово. И, кроме плакатов, кажется, ничего.
— Фи, Ваницкий, вы неприличны.
— Хо-хо-хо, — рассмеялся подошедший губернатор. — Нашла кого спрашивать про женские тряпки. Иди, командуй своими делами, а мы потолкуем о своих. Вы когда приехали, Аркадий Илларионович?
— Как Чацкий, Анатолий Иванович, — с корабля на бал.
— Похвально. Что нового в Петрограде? Отойдемте в сторонку.
— Нева течёт, наверно, по-прежнему в Финский залив, но только её не видно из-за толп демонстрантов, флагов и разных плакатов. На всех углах говорят речи.
— Знаю. Даже кухарки ораторствуют.
— Если бы только кухарки! Речи говорят рабочие. Это более серьёзно, чем кажется нам из Сибири. На этой мутной волне всплывают Чхеидзе, Церетели.
— М-мда. У нас тут тоже вчера солдатики устроили митинг, возле вокзала. Выбрали даже делегацию для переговоров со мной. Но на этот раз наша полиция… кхе, кхе, дам близко нет? Насчет дам наша полиция… — нагнулся к уху Ваницкого, прикрывшись ладонью, громко расхохотался. Седая бородка затряслась. И внезапно посерьёзнев, нахмурившись, сказал доверительно, полушёпотом — Вообще-то ужас творится, Аркадий Илларионович. Но я уповаю на патриотизм и верноподданнические чувства истинно русских людей. Не рабочих, конечно, а мыслящих русских. — Понизив голос, спросил — Что в Петрограде говорят о Распутине? Как переживает такую потерю царская семья?
— Анатолий Иванович, кто этот долговязый человек с независимым видом? На балу и с трубкой?
— Мистер Ричмонд. Превосходный человек, но плохо воспитан. Так что говорят о Распутине? Есть слухи, будто в убийстве замешан Юсупов?
— Кто ему здесь покровительствует?
— Распутину?
— Ричмонду.
Губернатор забеспокоился: «Догадался или уже пронюхал?» Но сказал с небрежной усмешкой:
— Я об этом ничего не знаю. Иностранцы пройдохи.
— Ужасные, ваше превосходительство. Этот мистер Ричмонд плохо воспитан, но отлично хапает русское золото и его чертова "Гольд компани" собирается проглотить сейчас один из лучших рудников в нашей тайге… При чьем-то содействии, ваше превосходительство.
— Гхе, гхе, — закашлялся губернатор.
Ваницкий заметил его замешательство и заговорил горячЕе.
— Разрешите быть откровенным, Анатолий Иванович. Двадцать семь английских компаний гребут в свой карман сибирское золото. В каждом городе склады сельскохозяйственных машин Мак-Кормика, Диринга, Джонсона, Эмилия Липгарта. В каждой волости представители Зингера, чуть не в каждом селе маслобойки Лунда и Питерсона, Синдмак. И так без числа. Утекают наши рубли за границу, а русский мужик ходит в лаптях. О Ричмонде я имел специальный разговор в Петрограде. Ещё немного, кажется, я возьму красный флаг и выйду на демонстрацию.
— Что ж вы хотите?
— Одну минутку, Анатолий Иванович, подойдёмте поближе.
«Частица ч-чёрта в нас заключена подчас, — пела на эстраде актриса. Складки её широкого черного платья расходились, алыми маками вспыхивал шелк в раструбах. — И сила женских чар творит в сердцах пожар».
— К-каналья, — щёлкнул пальцами губернатор и оглянулся — Моей половины здесь нет? Да, Аркадий Илларионович, так как же с Распутиным?
— А как с Ричмондом?
— Вы сами, насколько мне известно, заключили конвенцию с месье Пеженом, а теперь машете красным флагом.
— Это совсем другое дело, ваше превосходительство— слова почтительны, почтителен тон, но каждая фраза колет губернатора, как ость, попавшая под бельё. — Русские банки не могли дать мне заём в десять миллионов, так я уговорил французов и датчан построить дорогу на свои деньги. Это благоустройство окраин империи. Анатолий Иванович, вы ещё не подписали письмо… — губернатор отвел глаза, — которое вам приносил мой адвокат, господин Бельков?
— Я не видел такого письма.
— Разрешите завтра принести его вам лично?
— Пожалуйста. Для Аркадия Илларионовича дверь моего дома открыта всегда.
«Как далеко вы зашли в ваших сделках с мистером Ричмондом?»— думал Ваницкий.
«Пронюхал. Не дай бог до газетчиков донесется. Скандал! А он ведь такой. Ему всё нипочем». Губернатор взял Ваницкого под руку и спросил с любезной улыбкой:
— Откройте тайну, по дружбе, Аркадий Илларионович, сколько принесла вам гешефта эта история с потоплением золота, а? Тут некоторые очень интересуются этой историей.
— Вы имели намеренье войти со мной в пай? — Поклонился учтиво. — Всегда буду рад. — Выпрямившись, сказал с грустью — Да-а, живут иностранцы, не нам чета. Ходят упорные слухи, что мистер Ричмонд месяц назад снял со счёта четыреста тысяч. А совсем недавно ещё будто бы триста. На мелкие расходы… Живут же люди…
«Ну и язва… Пронюхал…» — совсем разволновался губернатор.
Шепот пронесся по залу:
— Яким Лесовик… Яким Лесовик…
Подошла губернаторша и шепнула Ваницкому:
— Вот первый сюрприз на сегодня. Боже, ну до чего он хорош. Его стихи я читаю каждый день и знаете… Плачу. Особенно эти: «Каплями алой крови упали гвоздики на мрамор могилы…» Гомер! Честное слово, сибирский Гомер! Допускаю, кое-кто будет шокирован: Яким Лесовик, поэт полусвета, ресторанных эстрад, — в благородном собрании. Но потомки рассудят. Я в этом уверена.
Яким Лесовик шёл через зал, взволнованный, бледный. Он бледен всегда, но сегодня лицо, как из мрамора. Тонкие, почти девичьи черты лица, нос с горбинкой, как у Гоголя, такие же длинные волосы, чёрные-чёрные. Они сливались с фраком, и казалось, Яким накинул на голову монашеский капюшон.
Гости расступились, давая дорогу поэту. Ваницкий чуть усмехнулся.
— Мне кажется, в бархатной блузе и потертых брюках он интересней.
Губернаторша вспыхнула.
— Перестаньте, я не могу это слышать. Поэты отмечены божьим перстом. Мы плачем над стихами поэтов, над кровью их сердца и бросаем им объедки, как скоморохам. Я не гнушаюсь пожать ему руку.
— Я тоже. За моим столиком в ресторане Яким всегда был таким же желанным гостем, как негр или заморское чудо. Но во фраке он просто банален. Сбрейте ещё ему бороду, и он потеряет всю свою импозантность.
— Прошу вас, не кощунствуйте. Молодёжь — барометр истины. Да, да. Я в этом уверена. Я вовсе не ретроградка и не могу слышать: «Ах, эта молодёжь». Так вот, третьего дня гимназисты выпрягли лошадь и на себе везли санки с Якимом. До самой его квартиры.
Яким не пошёл на эстраду, а остановился посреди зала. Прикрыв глаза ладонью, осмотрел сквозь пальцы публику, тряхнул головой и начал:
В горностаевой мантии белой
Предо мною российский монарх…
Ваницкий шепнул губернатору:
— Интересно, сколько ему заплатили за эти стихи? В кафешантанах он обычно воспевает голые ножки расшифоненных мери.
— Гхе, гхе… Интересно бы послушать. Вы их не помните? Гм. В газетах он обычно прославляет монарха и возвышенную любовь. С таким пафосом, с такой искренностью…
— Бис… Бис… — кричали вокруг.
Оркестр на хорах грянул «Боже, царя храни».
— До чего же патриотичен русский народ, — умилялся губернатор. — И вот объясните мне, Аркадий Илларионович, откуда эти демонстрации, забастовки? Я знаю, что вы мне ответите: здесь другой народ. Верно. Но здесь его лучшие представители. Цвет.
— Господа! Сейчас в парке будет фейерверк, — объявил распорядитель бала.
Губернаторша подошла к Ваницкому.
— Помогите мне- пожалуйста, надеть манто, Аркадий Илларионович, а я буду вашим чичероне. Скорее идемте в парк. Ожидается что-то неописуемое.
И уже идя по заснеженным аллеям, губернаторша жаловалась:
— Вы не можете представить, сколько хлопот нашему дамскому комитету с этими балами. Все сбились с ног. Только сознание, что трудимся для отчизны, для наших несчастных раненых, ещё придает нам силы. И ужас сколько все это стоит. Вы не поверите, Аркадий Илларионович, после прошлого бала остался дефицит триста рублей. Купцы расплатились. Боюсь, что после этого — дефицит будет не меньше.
— А что же остается раненым, Екатерина Семеновна?
— Пока ничего. Но мы считаем: основная наша задача — привлечь публику, а потом можно балы делать более скромными. Ведь один фейерверк стоит нам, страшно сказать, тысячи. Сейчас так дорого всё, Аркадий Илларионович.
Ослепительная вспышка света заставила Ваницкого зажмуриться. В воздух взвились сотни разноцветных звёзд. Они во всех направлениях бороздили тёмное зимнее небо, шипели, гасли, рвались, а вдогонку им летели новые звёзды. В глубине аллеи сверкала голубым пламенем огромная корона. Под ней буква «Н» и римская цифра два. По бокам крутились, шипя и бросая в воздух мелкие звёзды, огненные колёса: зелёные, голубые, синие, красные.
— Правда великолепно?
— Бесподобно, — ответил Ваницкий.
— Это ещё не всё, — шептала растроганная и умиленная губернаторша. — Вернёмся в зал, там ждёт нас такой сюрприз… Увидите сами…

…Симеон ткнул Арину под бок.
— Вставай.
— Что ты, Сёмша? За окном-то темно ещё чать. — Потянулась в постели, прильнула к Симеону всем телом. — Целуй. Страсть целоваться люблю. Особливо поутру.
Симеон нехотя чмокнул Арину в щёку и, откинув одеяло, начал одеваться.
— Тятька завсегда на прииск затемно приезжает. Встретит тебя — сраму не оберёшься.
— Мне теперича сраму нету! Я не мужняя. С кем хочу, с тем и милуюсь. — Изогнувшись, обвила Симеона за шею, прильнула щекой к плечу. — Люблю я тебя, Сёмша. Ой, как люблю. Даже сказать не могу. Вот обняла тебя, прижалась — и гори все огнём.
Симеон нашарил на столе спички, зажег огарок свечи. Жёлтый огонек осветил комнату: объедки на столе и пустую бутылку, измятую кровать и пухлые голые ноги Арины.
— Ох и бесстыжа ты, — встал, прошёлся по комнате.
— Не люба? — Арина соскочила с постели и, шлёпая босыми ногами по холодному полу, подбежала к Симеону. Старалась заглянуть в его глаза. — Для тебя одного только стыд потеряла. Родной мой, желанный, сколь раз ты мне сказывал: Арина, поженимся убегом. Жить-то как будем! Вот я свободна теперича, и бежать не надо. Упади в ноги отцу и скажи: вот, мол, моя ненаглядная. Ну, Сёмша?
Арина трясла Симеона за плечи, тянулась губами к его губам.
— Ну?! Пошто молчишь? Пошто не скажешь, как сказывал прежде: — жена моя ненаглядная. Провинилась я в чём? Оговорили меня?
— Некому тебя оговаривать, — снял с плеча Аринины руки и, присев, начал натягивать сапоги.
Одевшись, Симеон молча вышел из комнаты. Только тогда Арина застыдилась своей наготы и, глотая слезы, начала одеваться. Одевалась поспешно, лишь бы одеться и скорее бежать. На ходу куталась в шаль.
Отбежав полсотни шагов от дома, остановилась, поняла, что не может уйти. Оглянулась растерянно, свернула с дороги. Утонула по пояс в снегу и сама удивилась: слез не было. Только глухая боль, обида, острое чувство потери теснили грудь.
Начинало светать. Резкими чёрными силуэтами выперли в небо громады гольцов, а над ними — заря, зимняя, тусклая в сизой морозной дымке. Белка проснулась. Цокнула над Ариной. Сбросила с веток снежный навив.
Арина стояла, не спуская глаз с дома. Она видела, как промчалась в снежной пыли по дороге гусёвка Устина. Потом проскрипел полозьями длинный обоз с ящиками и железом. Над гольцами поднималось тусклое зимнее солнце.
…Ещё несколько месяцев назад на отводе господина Ваницкого была полудрема. Шестеро рабочих проходили разведочные шурфы, а управляющий коротал время в своих хоромах или стрелял в пихтачах зазевавшихся рябчиков. Теперь снежную целину избороздили дороги. Дятлами стучат топоры в лесосеках. Скрежещут лопаты и хлюпают помпы на проходке капитальной шахты. Гора ящиков с деталями золотомойной машины возвышается напротив крыльца, а обозы всё идут и идут.
Сбросив доху, Устин выбрался из кошевы и, не заходя в дом, сразу направился к шахте. Кивнул головой молодому инженеру в чёрном полушубке с двумя рядами начищенных медных пуговиц и, отозвав в сторону Симеона, протянул ему большой конверт.
— Прочти-кось.
— Из города, видно, из банка.
— Без тебя по обличью вижу, — такие конверты Устину приходили не раз. — Пишут-то што?
Письмо неприятное. Устин просрочил очередной платеж. Банк требовал деньги. Грозился применить санкции. Незнакомое слово страшило…
— Будто я сам не знаю, што надо платить. Будут деньги — и заплачу. Не зажилю, не бойся. — Постарался скрыть беспокойство. Только мысленно упрекнул себя: «Как я промашку со свадьбой-то дал. Надо бы на масляной окрутить Ксюху с Ванюшкой. Нечистый потянул за язык ляпнуть на красной горке. Сколь ждать, покамест сызнова Богомдарованный моим станет. Деньги-то на исходе».
Симеон словно прочёл отцовские мысли.
— Надо бы на масляной Ваньшу женить. У Ксюхи золото так и сыплет.
— Не ной, — отрезал Устин. — Отец лучше знат, кого надо делать. Сказано — на красной горке, значит на красной. Чем гнусить, пошевелил бы своих на шахте.
И отошёл к инженеру.
— Здорово-те. Скоро шахту добьешь?.
— Дней через пятнадцать, не раньше, Устин Силантьевич.
— На Богомдарованном инженеров не было, а шахту быстрей проходили.
Инженер обиделся.
— Вы же сами настояли проходить шахту, чтоб шурф был у самой стенки. Теперь из него вода валит. Шесть помп поставили, а в забое воды по колено.
— Ещё поставь.
— Больше нет места.
— Найди. За то и деньги плачу. На Богомдарованном управитель сам из шахты не вылазит — вот и дело кипит. Сёмша, принеси-ка сюды мою лапотину да сапоги.
Тут же, у шахты, натянул Устин поверх одежды холщовые штаны, рубаху, рукавицы и, перекрестившись, влез в бадью. Велел спустить себя в шахту.
— Здорово-те. Как живём?
Забойщики ответили недружно:
— Какая тут жисть…
— Как утки в воде.
Чвакали помпы, а вода почти не мутилась. Не только из шурфа прибывала, но и из пласта регелей хлестала, точно из бочки. (- регель – галечник без глины, хорошо пропускает воду. – germiones_muzh.)
— Дай-кось кайлу, — крикнул Устин старшинке.
Размахнулся. Ударил. Брызги взлетели снопами. Вода потекла по лбу, бороде, застелила глаза.
«Дела!» — подумал Устин, но решил не сдаваться. Надо показать, как следует работать. Закрыл глаза. Кайлил, что есть силы. Брызги летели.
— На вот, грузи.
Пока грузили бадью, черпая из воды разрыхлённый грунт, снова кайлил по углам. Сердце зашлось. Только окончательно выбившись из сил, отбросил кайлу.
— Робить надо, штоб от спины пар валил.
— Не токмо от спины, из всех мест пар валит.
— Поговори тут еще! — и обратился к старшинке — Когда шахту добьешь?
— По этой воде дён пятнадцать прохлюпаешь, не меньше.
— Гм… А правильно бьем? На самом богатом шурфе?
— Сумлеваешься ежели, вот их спроси. Вместе разведку вели. Все золото видели.
— Видали. Никак не меньше полуфунта было, — подтвердил подручный старшинки.
Подтвердил и второй забойщик.
— Не меньше полуфунта. Да золото хрусткое, в ноготь, как на подбор.
Устин успокоился, прикинул: «Ежели с шурфа полфунта, то с шахты не менее двух. Пятнадцать дён? Дотяну?» — и к рабочим:
— Вот, робята, како моё слово. На пятнадцатый день добьёте шахту с меня четверть водки. Раньше на день — две четверти ставлю. На два дня — три. Поняли?
— Как не понять. Постараемся, хозяин.

ВЛАДИСЛАВ ЛЯХНИЦКИЙ

ЛУИС ДЕ КАМОЭНС (1524 - 1580. поэт, солдат. умер от чумы)

***
Пусть время, вычтя из календаря
Тот день, когда родился я, низринет
Его во тьму, а если он не сгинет
И если повторится, зло творя -

Пусть в это утро не взойдет заря,
Пусть явятся чудовища, пусть хлынет
Кровавый дождь, пусть мать детей покинет,
Пусть содрогнется мир, в огне горя.

Но вовсе ни к чему, чтоб в исступленье
Рыдал народ, чтобы толпа кричала,
Считая, что затмился белый свет -

Пока еще не светопреставленье,
А просто день, положенный в начало
Судьбы, несчастнее которой нет.

МИЛИЦА НЕЧКИНА (1901 - 1985. поэтесса Серебряного века - и советский академик)

***
                  хочу быть роялем.
                  (из письма)

Исчезнуть.
Вдруг ответить тишиною
На крик своих восторгов и мучений.
И стать твоей – неслыханной ценою
Нежнейшего из перевоплощений.

Вот крышка черная.
Под нею – ожиданье
Из тихих струн лежащей арфы вроде.
Вот налетел бушующим рыданьем
Прибой неумирающих мелодий.

Из смерти – жизнь. И к новой жизни чтобы
Воскресла я, и ты – и я с тобою.
Ты без меня бессилен. Только оба
Даем мы жизнь поющему прибою.

Принадлежать твоей певучей славе
И крепости твоей неутомимой,
Лечь пред тобой покорным рядом клавиш –
Навеки нужной и всегда любимой.

(no subject)

трактат-диалог "О количестве души" - наверное, самая познавательная и легкая в чтении книга Августина Блаженного. (Как его "Исповедь" - самая потрясающая; но нелегкая). Именно эту книгу я очрекомендую тому, кто хочет самоосознания души и ищет основ подлинного человеческого достоинства. Начала человечности преподаны в ней Августином просто и перспективно. - Помните об этом, читая звериные, рыбьи, птичьи, грибные и растительные страсти, которые воспоследуют

Хунайн ибн Исхак (809 - 873), изучавший радугу

ученый, переводчик и врач Абу Зейд Хунайн ибн Исхак аль-Ибади происходил из арабского племени ибад. Его племя было несторианским - и Хунайн христианин. Он работал (современное слово) придворным врачом халифа ал-Мутаваккиля в Багдаде.
Хунайн ибн Исхак был крупнейшим переводчиком с древгреческого в IX веке. Благодаря ему в университетах Азии и Европы прочли «Начала» Евклида, «Альмагест» Птолемея, «Сферику» Менелая; Платона, Аристотеля, Гиппократа, Галена... Собственные научные труды Хунайна посвящены физике, он интересовался проблемами оптики, метеорологии, океанологии. Вот названия его оригинальных трактатов: «Книга природных вопросов», «Книга десяти трактатов о глазе», «Книга о цвете», «Книга о радуге», «Книга о причине, по которой вода в море стала солёной», «Метеорологика», «Книга о приливах и отливах», «Книга о действиях Солнца и Луны».
Хунайн ибн Исхак был оклеветан перед халифом - очевидно, причиной послужило то, что он был немусульманин - заключен в темницу и умер в заточении. Возможно, от яда.
Он прожил 64 года.

СТАНИСЛАВ РОМАНОВСКИЙ (1931 - 1996)

КРАСНЫЙ БАКЕН

в этом месте у зарослей шиповника, усыпанных крупными алыми розами, Кама-река текла по галечнику, по окатным разного цвета камушкам. И катала она их, и гладила, и перебирала, сколько лет — не сосчитаешь, и все равно среди них попадались острые, как стекла. О такую вострину Леонтий порезал ступню, на одной ножке припрыгал на песок, посмотрел — крови не было, была на ноге белая полоса, и только.
На Леонтия накатились волны — их поднял большой теплоход. Мальчуган едва успел зажмуриться, как холодная зеленая волна, просвечиваясь насквозь, окатила его от макушки до пят. Мальчуган счастливо замотал головой, стряхивая влагу с лица, а вторая волна, ниже и теплее первой, оплеснула его по пояс и, убегая обратно, гремя галькой, попыталась потащить мальчугана с собой — в Каму-реку.
Это движение волны Леонтий понял как приглашение немедленно искупаться. Подался вслед за волной, и его подхватило течение и понесло вдоль берега, и берег быстро побежал от него.
Леонтий лег на бок и поплыл вразрез течению. Так веселее, так лучше чувствовать свою силу и ловкость, будто борешься с кем-то большим, добродушным и не столь ловким, как ты.
Мальчуган устал не скоро, а когда устал, то обнаружил, что ни того, ни этого берега не видно, и перепугался. Никогда в жизни ему не приходилось заплывать так далеко.
У самых глаз катилась выпуклая, в солнечных рябинах, вода, сверху прохладная, а снизу, стоило опустить ноги, студеная, как лед, и Леонтий ждал, что его всего сведет судорога и он утонет.
Течение несло его на красный бакен. Обеими руками мальчуган поймался за его шершавую железную шею, нагретую солнцем, обнял ее — бакен глубоко притонул, тут же выметнулся из воды и опять притонул, успокаиваясь.
— Мама, — горячо, как молитву, зашептал Леонтий, — сними меня отсюда.
Низ бакена, погруженный в воду, был как бы обшит пушистыми бархатными зелеными водорослями, скользкими и холодными, и течение постоянно шевелило их.
Из воды вынырнуло круглое лицо девочки с моргающими глазами. Отфыркиваясь, девочка схватилась за бакен, — он заходил ходуном и не сразу успокоился — и, тяжело дыша, улыбнулась Леонтию.
— Ты… с той стороны? — спросила она.
Стараясь не разреветься, он кивнул.
— Я… тоже! — обрадовалась девочка.
Она отдышалась и с удовольствием сказала про бакен, про его водоросли:
— Медуза Горгона! — И, не спрашивая согласия Леонтия, обеими руками резко оттолкнулась от бакена, отчего тот чуть не опрокинулся, и крикнула: — Поплыли обратно!
Леонтий погибельно плюхнулся в воду, поплыл вслед за девочкой и скоро потерял ее из виду. «Утону, вот сейчас утону», — не успел подумать он, как рядом увидел лицо девочки.
— Устал, так ложись на спину. И я лягу.
Он покорно перевернулся на спину, раскинул руки и ноги, сразу погрузился в воду, но не утонул, не задохнулся. Он дышал и слышал, как судорожно колотится сердце. Над ним плыло небо с холодным косматым солнцем в вышине.
Рядом всплескивало. Это плыла девочка и рассказывала далеким голосом:
— Я на спинке два часа могу плыть… Только неохота!.. Приспособление бы какое сделать, чтобы можно книги читать, когда плывешь на спинке! Сколько бы я книг перечитала!.. Говорят, лежа читать вредно… Вода как шелковая… Сколько с меня кож сошло? Три! Эта кожа уже не слезет… Вставай, здесь мелко.
Леонтий встал на твердое ребристое дно, вышел вслед за девочкой на берег, и тут — будто кто-то палкой ударил его по подколенкам — ноги его подогнулись, он упал на песок и безутешно заплакал.
Он плакал до икоты, а девочка гладила его по мокрым волосам и что-то говорила.
Икота отпустила Леонтия. Он сел на песок, сквозь спутанные волосы посмотрел на девочку и засмеялся.
Она засмеялась ответно и сказала:
— Давай вместе посмеемся!
Он ждал, что она, как мама, скажет еще что-нибудь утешительное, но девочка воскликнула:
— Юноши нынче такие слабые пошли! Где ты одежду оставил?
Леонтий слабо махнул рукой:
— Там…
— Принести?
— Сам дойду.
— Я провожу тебя.
Он встал, покачнулся. Девочка придержала его обеими руками и спросила:
— Куришь? Смотри, не надо.
— Нет, не курю.
— И правильно! У нас один мальчишка курит, так он сто метров не проплывет.
Некоторое время она вела его под руку, а потом он пошел самостоятельно. До одежды идти было далеко, и, удивляясь, куда его отнесло, Леонтий шел рядом с девочкой, подальше от воды, и с радостью обнаружил, что солнце и песок опять стали горячими, а из лугов тянет сеном и чайным тончайшим запахом роз — шиповник цветет.
Конфузясь, он спросил девочку:
— Вы в каком классе учитесь?
— В пятом.
— А я в седьмом, — сказал Леонтий с некоторым превосходством в голосе.
Вот и пришли. Его одежда темным узелком лежала под берегом, и ее, как снежной пылью, припорошило песком.
— И откуда он взялся? — удивился Леонтий, стряхивая песок с одежды. — Ветра не было, а ему обязательно надо насыпаться.
Он вдруг застеснялся своей худобы, своих ребрышек, торопливо оделся и сказал девочке, которая увиделась ему маленькой, ненужной свидетельницей его слабости:
— Вот и мы!
— Вы бы еще умылись, — ласково попросила она.
Леонтий вспомнил пословицу, которую слышал от бабушки, и сказал с вызовом:
— Медведь корову съест и не умывается!
Девочка постояла около Леонтия, стала еще меньше ростом и тихо сказала:
— К своим пойду…
— Мне-то что, — рассмеялся Леонтий.
Что ему тут делать с пятиклашкой? Что было, то было, а может, и не было ничего. Он бы и один без нее добрался до берега, а то она больно раскомандовалась: «провожу тебя», «умойся да умойся» — не ее это дело.
Она пошла вдоль воды, маленькая, загорелая, как негритянка, с белыми выгоревшими полукружьями косичек на затылке, и спина ее словно озябла под взглядом Леонтия. Она уходила по самой кромке воды, и следы ее маленьких ступней смывались ленивыми наплесками Камы. А впереди у поворота реки качался красный бакен.
— Что я наделал-то? — спохватился Леонтий. У него защипало в горле, и он подался было к воде, чтобы умыться, но умываться не стал, а кинулся к зарослям шиповника, с ходу выбрал самую крупную розу, схватился за стебель, чтобы сорвать ее. Стебель не поддался, шипы впились в ладонь, и, превозмогая боль, Леонтий с силой вырвал розу из куста и побежал за девочкой.
Он догнал ее у поворота реки, забежал вперед, подал розу на колючем стебле и, высасывая кровь из ладони, сказал:
— Осторожно, тут колючки…
Глаза у девочки были испуганные.
— Как ты меня напугал! — Взяла цветок, понюхала и сказала уверенно: — Чаем пахнет!
— Есть немного, — согласился Леонтий.
Что делать дальше, он не представлял. После молчания мальчуган пробормотал:
— Спасибо тебе… До свидания!
И пошел обратно.
А потом побежал…

из "АЛЫП-МАНАШ" (алтайского богатырского сказания). - I серия

х         х
     х

Однажды Алып-Манаш, богатырь,
Книгу мудрости достал
(- алтайцы шаманисты; но "книга мудрости" явно из буддизма. - germiones_muzh.),
Перелистывать начал.
Захотелось ему узнать:
Что на Алтае
Есть примечательного,
Кто из ханов,
На земле живущих,
Самым сильным считается.
При свете солнца и луны
Он прочел:
"Там, где небо с землею сходятся,
Проживает злой Ак-каан,
На бело-чалом коне ездящий.
У него в жилах крови нет,
Умереть - он души не имеет.
Шестьдесят ханов он подчинил,
Над семьюдесятью ханами
Победу одержал.
Дочь - Эрке-Каракчи - у него растет.
Замуж он
Ни за кого дочь не отдает.
Шестьдесят силачей
Свататься ездили - обратно не вернулись.
Семьдесят богатырей
Со сватовством обращались -
Назад следов нет.
Видно, злобный Ак-каан
Всех женихов погубил.
Никто на земле силы такой не имеет,
чтобы Ак-каана победить".
Узнав это, Алып-Манаш, богатырь,
Взад-вперед стал ходить.
С Кюмюжек-Ару, супругой своей,
Неохотно и гневно разговор вел.
Лицо его потемнело,
Брови нахмурились,
Глаза покраснели.
Алып-Манаш, богатырь, думал:
"Покуда не сражу Ак-каана,
Народную кровь проливающего,
Из богатырских костей
Горы кладущего,
Сильнейших богатырей губящего, -
За самую вкусную пищу не сяду,
С милой женой ласков не буду".
Алып-Манаш, богатырь,
В путь собираться стал.
Отец и мать, сестра-красавица,
Супруга Кюмюжек-Ару
Богатыря расспрашивают:
- Могучий Алып-Манаш,
На бело-сером коне ездящий,
Почему за пищу ты не садишься?
Почему на мягком ковре ты не спишь?
Почему в печали ты по стойбищу ходишь?
Алып-Манаш, богатырь,
Правую руку подняв,
Гневно крикнул:
- Там, где небо с землею сходится,
Злой Ак-каан живет.
Дочь его Эрке-Каракчи -
Первая красавица.
Человеческого лица
Никогда она не видела.
Мужская рука
Красоты ее
Никогда не касалась.
Мой очаг
Вместе с ее очагом разожжен,
Моя постель
Вместе с ее постелью постлана.
Пока не увижу Эрке-Каракчи -
Голову на подушку не положу,
Крепко не засну.
Услышав это, Эрмен-Чечен,
Правой рукой косы свои погладив,
На правое колено опустилась;
Уговаривая сына, запела:
"Чтобы народ наш
Вечно тебя прославлял,
Мы жену тебе выбрали
Из доброго рода.
Чтобы сердце твое
Никогда не печалилось,
Мы жену тебе выбрали
Из первых красавиц.
Чтобы мог ты гордиться
Своею женою,
Мы выбрали ее
Из первых умниц.
Совет матери,
Богатырь, выслушай -
Чести своей
В народе не теряй:
Солнечную красоту
Кюмюжек-Ару
Недобрым желанием
Своим не черни".
- Милые родители,
Вскормившие меня,
Добрая моя сестра,
За подол шубы меня не держите,
На дороге моей не стойте!
Коню, стоящему у коновязи,
Быстроты своей не показать.
Богатырю, в аиле сидящему,
Силой своей не прославиться.
Бело-серого коня не жалейте,
Обо мне не горюйте.
Правые руки дайте -
Попрощаемся.
Правые щеки подставьте -
Поцелуемся.
Проостившись с родными,
Алып-Манаш, богатырь,
На бело-серого коня сел,
В путь тронулся.
Но едва успел немного проехать -
Кюмюжек-Ару его догнала,
За поводья ухватилась,
Стала упрашивать,
Чтобы никуда не ездил.
Алып-Манаш жену оттолкнул
(- вот гад! Богатырь - одно слово. - germiones_muzh.),
Быстро, следа не оставляя,
Вдаль поскакал.

х         х
     х