Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

ВЕСЁЛЫЕ БУДНИ. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ГИМНАЗИСТКИ (1906)

БЕЛКА – «НА ВОДОПОЕ» -- МАМОЧКУ УЛОМАЛИ
сто лет ничего не записывала -- некогда: уроки гимназические, уроки музыки -- чтоб им! -- каток, да еще и "Мальчик y Христа на елке". Что и говорить, оно прелесть как красиво, но отчего было Достоевскому не написать этого стихами? Тогда можно бы шутя выучить, потому стихи, -- они, хочешь не хочешь, в ушах остаются, коли два-три раза прочитал, a тут так ровно ничего не остается, здесь уж надо по-настоящему учить -- a я долбни ох как не люблю! Ну, да теперь, слава Богу, скоро конец, всего пол страницы осталось, три с половиной отзвонила. Барбос (- Ольга Викторовна, «по русскому». – germiones_muzh.) несколько раз спрашивал, доволен остался, так и сияет.
Сегодня y нас за русским уроком ужасно смешная штука вышла. Читали мы из хрестоматии главу "Молодая белка"; ну, там и описывается, какая она из себя: рыжая, мол, хвост пушистый, зубы острые. Штоф встает и спрашивает Барбоса:
- Ольга Викторовна, почему это беличий мех всегда серый, a белка-то рыжая?
-- Правда, отчего бы это? Отчего? -- раздается со всех сторон.
Только Танька противно так, насмешливо улыбается и говорит: "Глупый вопрос", -- a сама поднимает руку и тянет ее чуть не до самого носа учительницы.
- Грачева знает? -- спрашивает Барбос: -- Ну, прекрасно, скажите".
-- Потому что её шкурку, вероятно, на изнанку выворачивают, -- говорит Танька.
-- Как? Что такое? -- таращит свои и без того большие глаза Борбосина: -- Выворачивают?
Одну минутку вое молчат и переглядываются -- еще не утямкали, но потом вдруг весь класс начинает хохотать:
-- Выворачивают... Ха-ха-ха-ха!.. Выворачивают... Ха-ха-ха-ха!.. ха-ха!
-- Ловко!
-- Ай да Таня! Что? Выскочила?
-- Ну, ка, выверни! Эх ты, голова! -- раздается на весь класс голос Шурки Тишаловой.
-- Да, уж это поистине удачно сообразила", -- говорит Барбос. -- Вы, Грачева, лучше про себя берегите такие ценные познания, других не смущайте.
Барбос Таньку не любит и потому хоть и смеется, но не так добродушно как всегда; вообще она ужасно мило хохочет, даже весело смотреть: все её сало так трясется, и подбородок прыгает.
Танька красная, злющая. Поделом, не выскакивай!
На перемене мы в умывальной страшно дурачились. "На водопой" сегодня все так и рвались, особенно кто гимназические горячие завтраки ест. Может чего другого в них и не хватает, но не соли... Потом в голове только и есть одна мысль: кран.
Многие уж напились, стоят себе, мирно беседуют, a я, хоть и пила, да мало, еще надо про запас. Ну, как всегда, рот под кран; не без того, чтобы подтолкнули, то одна, то другая; я все ничего, будто не замечаю, пью себе. A они стараются, видят, я не плескаюсь, терпеливо страдаю, вот и расхрабрились; уж y меня и за шиворотом вода, и в ушах, и голова мокрая. Постойте ж голубушки!
Я голову свою отодвинула, да живо так пальцем кран и приткнула, -- видели, как дворники иногда делают, когда улицы поливают? но только я вместо улицы приятельниц своих окатила. Струя ж... ж... ж... ж... ж..., да фонтаном на них. Здорово вышло! Нет, уж тут как хотите, a кроме "здорово" ничего не скажешь. Визг, писк поднялся, бегут, хохочут!
В это время в невинности души "пятушка" (- пятиклассница. В гимназии была обратная нумерация. Всего классов восемь, значит, девочка старше Муси. – germiones_muzh.) какая-то бредет себе, ворон считает, и не видит, что тут орошение производится, да прямо-прямо под фонтан! A я пальцем двигаю, струю направляю то кверху, то книзу. За рукавами y меня полно, холодно, весело!.. Ho y "пятушек" видно вкус другой, как завизжит:
-- Что это за свинство! Что за сумасшедшая девчонка! Что за уличные манеры! -- и поехала-поехала...
Вы думаете, я стояла да слушала? Как бы не так! Давай Бог ноги, скорее от неё с дороги. Тут уж и звонок в класс, a я мокрее мокрого. Кое-как оттерлась, живо шмыгнула на скамейку, да и за Любину спину:
-- Загороди, ради Бога, Снежина, чтоб "Женюрка" (- классная дама Евгения Васильевна. – germiones_muzh.) меня не догнала.
A вид y меня, точно я часа два под водосточной трубой простояла, вроде верно Генриха IV. Сижу тише воды, ниже травы. Вдруг среди урока кто-то дерг-дерг за ручку! Дверь открывается, Шарлотта Карловна является, руками размахивает, -- a руки y неё почти такой же длины, как она сама. Шу-шу-шу, шу-шу-шу, что-то с Евгенией Васильевной. Поговорила-поговорила, попрыгала около ручки и исчезла. Ну, думаю, по мою голову пришли.
Так и вышло. Чуть урок кончился, меня Евгения Васильевна за бока. Оказывается, "пятушка"-то нажаловалась, a Шарлотта Карловна рада стараться и расхорохорилась. Отчитывала меня, отчитывала "Женюрочка", но не очень уж строго, хотя старалась показать, что не дай Бог, как сердита. Наконец велела идти просить прощения y этой самой нежной девицы -- Спешневой. Нечего делать, иду, -- и "Женюрка" за мной; я в V класс, a Евгения Bacильевна y двери остановилась. Я подхожу и громко так, чтобы она слышала:
-- Простите пожалуйста, я вас нечаянно облила -- a потом потише одной Спешневой: -- но только другой раз я непременно нарочно вас оболью.
Все кругом рассмеялись, даже сама Спешнева. Она уж теперь просохла, и злость с неё вся сошла.
Так дело и кончилось, но Женюрочка обещала следующий раз за "такие глупые шалости" из поведения сбавить. Ни-ни, не сбавит, слишком она меня любит; вот, если бы я налгала, намошенничала, тогда другое дело, a за это "ни в жисть", как говорит наша Глаша (- горничная. Дома, конечно. – germiones_muzh.).
Вечером к нам пришли Боба, Женя, Нина, Наташа и Леонид Георгиевич с тетей в "тетку" играть. Знаете, новая игра (- карточная, францусского происхожденья. - germiones_muzh.), в нее все теперь играют, -- мода, даже и я умею. Ну, играли себе, a потом за чаем стали говорить о нашем юбилейном вечере, о стихах... Да разве я помню, об чем шесть человек говорило, да еще таких болтливых человек; знаю только наверно, что о стихах речь шла, в этом-то вся и загвоздка. Женя и обращается к мамочке:
-- Наташа, почему ты нам никогда своих произведений не покажешь?
Я обрадовалась,
-- A y мамочки, -- говорю, -- целая толстая синяя тетрадка есть.
-- А тебя спрашивают, егоза? -- смеется мамуся.
Тут как пристанут все: "покажи" да "покажи".
Нечего делать, принесла мамуся тетрадку и сама же вслух читать стала. Кое-где сплутовать хотела, пропустить, но не тут-то было, все заставили прочитать.
-- Да это грешно Наташа, под замком держать такие сокровища, надо отдать в печать. ,
-- Мои стихи? В печать? Да вы смеетесь! -- говорит мамочка.
Пристают к ней: "снеси" да "снеси" в какую-нибудь редакцию.
-- Чтобы я, -- отнекивается мамуся: -- срамиться стала? -- Ни за что!
-- Ну, не хочешь, дай, мы сами снесем, -- просят они.
Наконец уломали мамочку.
-- Ну, несите, только фамилию сваю я зачеркну, не хочу позорить весь наш славный род.
A что, мамусенька? Ведь я говорила, что надо напечатать! По моему и вышло! Все вот говорят "талант". И сказки надо, непременно надо в оперы переделать.
Господи, какая я счастливая, что y меня такая умная мама, и хорошенькая и добрая! Хоть бы мне чу-чу-чуточку быть на нее похожей! Да, какую Леонид Георгиевич странную штуку рассказывал: был y них в министерстве юбилей какого-то господина, так отгадайте, что сослуживцы ему поднесли? Никогда не отгадаете, хоть сто лет думайте: -- адрес (- так называли письменное поздравление. – germiones_muzh.), понимаете, a-дрес! А? Ничего себе?! Чей-то наверно не знаю: его ли, или каждый свой собственный; вернее, что каждый свой, потому что едва ли старикашка тот не помнит, где сам живет. Но все равно, глупо! Да еще золотыми буквами написали и каждый свою фамилию внизу нацарапал. Ну, подарочек! Уж умнее было ему просто книгу "Весь Петербург" поднести, там по крайней мере все, все решительно адреса есть.
Нет, хоть взрослые над вами, детьми, и смеются, но сами иногда такие штуки устраивают!.. Хотела было порасспросить, да потом воздержалась, еще опять на смех поднимут, и так я "римскую маму" до сих пор продышать не могу.

ВЕРА НОВИЦКАЯ (1878 - ?)

испанская "напоминалка" на лбу (XVII век)

нижеприведенная сцена происходит в Севилье, на воровской «малине». К атаману Мониподьо является «заказчик» раны для своего недоброжелателя; ожидается назначенный исполнитель заказа. (Интересно, что сам обычай очевидно, арабский по происхождению; незря место бытования его в Испании – мавританская в прошлом Андалусия. Лоуренс Аравийский свидетельствует, что в среде бедуинов Хиджаза он бытовал и в начале XX века: статусным кинжалом джамбией провинившемуся наносился длинный вертикальный порез на лбу для напоминания его вины).

…в это время показался Чикизнаке, и Мониподьо справился у него, покончено ли с заказанной ему раной в четырнадцать стежков.
— Какой раной? — переспросил Чикизнаке. — Не тому ли купцу, что живет на перекрестке?
— Да, да, ему, — подтвердил кабальеро (- заказчик. – germiones_muzh.).
— Дело обстоит следующим образом, — отвечал Чикизнаке. — Вчера вечером я поджидал купца у дверей его дома; он пришел еще до (- вечерней. – germiones_muzh.) молитвы. Подхожу, прикинул глазом лицо, и оказалось, что оно очень маленькое; совершенно невозможно было уместить рану в четырнадцать стежков; и вот, будучи не в состоянии сдержать свое обещание и выполнить данную мне деструкцию, я…
— Ваша милость, вероятно, хотели сказать инструкцию, — поправил кабальеро.
— Совершенно верно, — согласился Чикизнаке. — Увидев, что на таком непоместительном и крошечном личике никак не уложить намеченное число стежков, не желая терять время даром, я нанес одному из слуг этого купца такую рану, что, по совести сказать, первый сорт! (- Чикизнаке халявщик и трус. Он наверняка побоялся пробиться к самому объекту и нанес неожиданный удар слуге, который подставился. Сопровождение-то у купца было приличное… И дернул оттуда со всехног. – germiones_muzh.)
— Семь стежков раны хозяина, — сказал кабальеро, — я всегда предпочту четырнадцатистежковой ране его слуги. Одним словом, вы не сделали того, что было нужно; впрочем, что тут разговаривать: не такой уж большой расход те тридцать эскудо, которые я вам дал в задаток. Имею честь кланяться, государи мои!
С этими словами кабальеро снял шляпу, повернулся и собрался было уходить, но Мониподьо захватил рукою его пестрый плащ и сказал:
— Не угодно ли будет вашей милости подождать и сдержать свое слово, так же как мы вполне честно и с большой для вас пользой сдержали наше. С вас следует еще двадцать дукатов, и вы не уйдете отсюда, не представив денег или соответствующего залога.
— Так это, по-вашему, сеньор, называется исполнением обещанного, — спросил кабальеро: — ранить слугу, вместо того чтобы ранить хозяина?!
— Нечего сказать, хорошо рассуждаете, сударь! — воскликнул Чикизнаке. — Видно, что вы забыли пословицу: «Кто Бельтрана любит, тот и Бельтранова пса приголубит».
— Но при чем тут эта пословица? — спросил кабальеро.
— Да ведь это почти то же самое, — пояснил Чикизнаке, — что сказать: «Кто Бельтрана не любит, тот и Бельтранова пса не приголубит». Так что, Бельтран — это купец; ваша милость — лицо, которое его не любит; слуга купца — это его пес, а когда попадает псу, попадает и Бельтрану; следовательно, обещание наше исполнено и дело кончено; поэтому вам не остается ничего другого, как немедленно и без всяких рассуждений платить.
— Что я и подтверждаю, — прибавил Мониподьо, — все, что вы сейчас сказали, друг Чикизнаке, вертелось у меня на языке. Сеньор кабальеро, нечего вам препираться с вашими слугами и друзьями, последуйте лучше моему совету и немедленно же оплатите работу; а если вам угодно, чтобы хозяину была нанесена другая рана, величиной своей соответствующая размерам его лица, так можете считать, что он уже от нее лечится!
— Если так, — ответил кабальеро, — то я с превеликой охотой и удовольствием уплачу вам за обе раны полностью.
— Сомневаться в этом деле так же странно, как сомневаться в том, что вы христианин, — сказал Мониподьо. — Чикизнаке пропишет вашему купцу такую рану, что чего доброго подумаешь, будто она у него природная.
— Имея такую поруку и обещание, — ответил кабальеро, — я оставлю вам эту цепь в виде залога за причитающиеся с меня двадцать дукатов и за те сорок монет, которые я предлагаю за новую рану. Цепь стоит тысячу реалов, но, возможно, что я ее вам отдам целиком; мне, пожалуй, очень скоро потребуется еще одна рана в четырнадцать стежков.
При этих словах кабальеро снял с шеи цепь из очень мелких колечек и вручил ее Мониподьо, который по цвету и по весу ясно увидел, что она не поддельная. Мониподьо принял цепь с большим удовольствием и большою любезностью, потому что был человеком весьма и весьма обходительным. Исполнение заказа было поручено Чикизнаке, который взялся покончить с делом в ту же самую ночь. Кабальеро ушел очень довольный, а Мониподьо тотчас же созвал отсутствующих и перетрусивших своих сочленов (- Мониподьо приказал им спрятаться, когда пришел кабальеро - и они, конечно, опасались полицейских альгуасилов. - germiones_muzh.). Когда все собрались, Мониподьо, расставив их в кружок, вынул из капюшона плаща памятную книжку и передал ее Ринконете, так как сам был неграмотный. Ринконете открыл книжку и на первой странице прочитал следующее:
«Запись ран, подлежащих выполнению на этой неделе.
«Во-первых, купцу, живущему на перекрестке. Цена — пятьдесят эскудо. Тридцать получены сполна. Исполнитель — Чикизнаке»


МИГЕЛЬ ДЕ ВЕРВАНТЕС СААВЕДРА (1547 – 1616). «РИНКОНЕТЕ И КОРТАДИЛЬО)

ВЕСЁЛЫЕ БУДНИ. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ГИМНАЗИСТКИ (1906)

ОПЯТЬ ГИМНАЗИЯ – РЕЗИНКА – "МАЛЬЧИК У ХРИСТА НА ЁЛКЕ"
люблю я свою гимназию, да еще как две недели праздников носу туда не показывала, особенно приятно было всех повидать. Страшно y нас там уютно, и компания наша "теплая", как ее называет Володя.
Люба почему-то в класс не явилась и Шурка Тишалова упросила Евгению Bacильевну (- классную даму. – germiones_muzh.) позволить ей ко мне переселиться. Весело с Шуркой сидеть, вот сорвиголова, прелесть; дурачились мы с ней целый день.
Учительницы за праздники отдохнули, тоже веселенькие, "Краснокожка" (- «индеец» Вера Андреевна по арифметике. – germiones_muzh.) чего-то так и сияет, a "Терракотка" (- географичка Елена Петровна. – germiones_muzh.) опять в новое платье нарядилась с длинным-предлинным хвостом. Входит она сегодня на урок, a я за ней, бегала воду пить, ну и запоздала. Чуть-чуть было в её хвосте не запуталась. Ну, думаю, подожди: взяла её шлейф и за кончики приподняла; она себе идет и я за ней, важно так ступаю. Класс весь валяется от хохота, но эта не беда, a вот, что я не удержалась да сама фыркнула, это лишнее было. "Терракотка" остановилась и быстро голову повернула, так что я едва-едва её хвост выпустить успела, да по счастью вместе и свой носовой платок уронила, что в руке держала, -- после питья ведь рот-то надо вытереть, ну, вот платок в руке и был.
-- А вы что тут делаете? -- говорит.
A y меня уж вид святой, губы подобраны и я прямо на нее смотрю.
-- Пить -- говорю, -- Елена Петровна, ходила, а теперь платок уронила, a они, глупые, смеются. Что же тут смешного, что платок грязный будет? -- уже повернувшись к классу, говорю я.
"Терракотка" кажется, не верит, но не убить же меня за то, что платок уронила!
-- Ну, и жулик же ты, Стригунчик -- шепчет Шурка: и как это ты такую святость изображать умеешь?
Да, кстати: хотя Шурка по старой памяти и называет меня "Стригунчиком", но это зря, потому что с некоторых пор мне волосы наверху завязывают бантиком, a остальные заплетают в косу. Теперь уж я на "Индейского царя" мало похожа, волосы мои сильно подросли и меньше торчат, но противный Володька опять новое выдумал, уверяет, что моя "косюля кверху растет".
На большой перемене мы с Шуркой все караулили, как бы нам вниз улепетнуть (- на первом этаже – старшие классы; этого не разрешали. – germiones_muzh.), страшно хотелось повидать Юлию Григорьевну и m-lle Linde; Шурка, та только Юлию Григорьевну любит, но я, как вам известно, к обеим не совсем равнодушна.
Караулим-караулим y лестницы, никак минутки не выберешь, то наверху какая-нибудь "синявка" (- классные дамы носили синие платья. – germiones_muzh.) торчит, то внизу. Перегнулись через перила, видим -- по лестнице марширует какой-то учитель, высокий, чумазый, на голове реденькая черная шерсть наросла, a посередине большущая лысина, блестящая такая, как солнце сияет.
-- Давай пустим!" -- говорит Шурка, и, прежде чем я даже успела ответить, Тишалова согнула пополам большую стиральную резинку и та щелк! -- прямо в "лысину учителю. Что дальше было, не знаю, потому что мы пулей отлетели к двери приготовительного класса и от смеха почти на корточки садились. Все-таки немножко страшно, -- что, как жаловаться пошел?
-- Спрячемся -ка в залу, Шура, там не найдут, -- говорю я.
-- Глупости! Посмотрим лучше, где он, и что сталось с резинкой.
Осторожно опять перегибаемся через перила. "Его" нет, a резинка лежит на ступеньках. Молодец, не забрал её.
Тогда мы храбро идем вниз, потому теперь имеем право -- наша резинка там, не пропадать же ей.
Спустились с лестницы чинно, подобрали резинку. Шурка брезгливо так взяла ее двумя пальцами.
-- Подозрительная, -- говорит, -- чистота. Может он лысину мажет чем, помадой, или маслом там каким... Брр... Недаром же она y него так блестит, хоть в зеркало смотрись. Еще все свои рисунки промаслишь. Фи! Под кран ее, под кран.
-- Мойся, деточка, мойся, милая, это полезно, -- приговаривает Шурка, оттирая резинку мылом. -- Ну ладно, теперь сойдет, вот только вытру еще полотенцем.
И, если бы вы видели её татарскую мордашку, серьезная такая, подумаешь, и правда дело делает. Молодчинище, люблю я ее.
Окончив с ванной, мы бегом летим по коридору, но ни Юлии Григорьевны, ни m-lle Linde нет -- завтракать пошли. Правда, ведь и они есть хотят. С горя стали мы расхаживать, да ученицам косы вместе связывать; в нашем этаже это неудобно, потому что косюли всё больше коротенькие, на мою похожи, редко на хорошую наткнешься, a там длинные, где-где коротышка, так это не беда, ее с длинной связать можно. Смешно потом, умора! -- хотят разойтись -- не тут-то было. Тпрру! Злятся -- хорошо!
За русским уроком Барбос объявил нам, что через две недели юбилей нашей гимназии, и устраивают ученический литературный вечер, в котором участвовать будут все классы. На наш класс дано три вещи: сказка Достоевского "Мальчик y Христа на елке", стихотворение "Бабушка и внучек" Плещеева и стихотворение "Запоздалая фиалка" Коринфа Аполлонского (кажется, не переврала? [- Аполлона Коринфского. – Переврала, конечно. – Типичный попович по «семинарским» имени-фамилии, и чтоинтересно, ниразу по происхожденью: его деду из крестьян присвоил фамилию и даровал потомственное дворянство Александр I за дипломную работу в Петербургской Академии Художеств, в коринфском стиле. – germiones_muzh.]). Все это нам прочитали и начали выбирать, кому говорить. Хотеть, конечно, все хотели, -- еще бы! -- a Танька так уж сама не знала, что ей сделать, чтобы ее взяли. Да нет матушка, как-нибудь без тебя обойдутся, авось не провалят.
Барбос с Евгенией Bacильевной долго торговались, наконец порешили: "Запоздалую фиалку" скажет Зернова, она хорошо декламирует, да потом как-то даже и неприлично обойти первую ученицу -- правда? "Бабушка и внучек" будут трое говорить: бабушку -- Люба (хотя её и не было, но про нее не забыли, потому она тоже мастер по этой части), внучка -- Штоф, y неё такая славная мальчишеская стриженая головенка, a за рассказчика -- Шура Тишалова. Сказку же "Мальчик y Христа на елке" скажет... отгадайте кто?.. Ну... Муся Старобельская!
Вы себе представить не можете, как я рада, так рада, так рада! Это такая прелестная вещь -- чудо! Никто, никто во всем классе y нас её не знал, даже не читал; верно что-нибудь еще совсем-совсем новое.
(- Достоевский из-за его «неприличных» сюжетов с проститутками Сонями Мармеладовыми и бедными студентами решающими глобальные проблемы припомощи топора, не жаловался в учебных заведениях РИ. Программа чтения была образцово-чистой, никакой грязи - ее сусальность доходила до предела; большевики впрочем, ударились затем в противоположную крайность... Но это произведение Достоевского для детей и в общем, светлое, хоть и небез жестокой правдыжизни. – germiones_muzh.)
Рассказывается, как один бедный маленький мальчик приехал со своей мамой в большой город; мама его умерла, a он все будит ее, думает -- она спит; кушать хочется ему, пить, a кругом темно так. Страшно ему стало, и он вышел на улицу, a там холодно -- холодно, мороз трещит, a он в одном костюмчике. Но кругом так красиво, светло, лавки, куклы, игрушки, что он и про холод забыл, стоит и любуется перед витриной. A все-таки кушать хочется! И вдруг ему грустно-грустно так становится, и страшно что он один, и хочет он уж заплакать, да как посмотрел в одно окно, так и ахнул: елка до потолка, светлая, высокая, a кругом танцуют мальчики и девочки, смеются; на столах торты, пряники. Кушать ему, так кушать хочется и холодно, бедному, болеть все начинает! Вдруг его какой-то большой, противный мальчишка ударил кулаком; и бедный малюська упал, но вскочил, живо-живо побежал и спрятался на одном дворе за дровами. Присел он; головка кружится, но так тепло -- тепло ему делается, и вдруг видит он чудную светлую до неба елку, и кто-то зовет его. Он думал, что это его мама, но нет, это был Христос, y которого в этот день всегда елка для тех деток, y которых здесь на земле никогда своей не бывало. Христос берет этих деток к себе, делает светлыми, ясными ангельчиками, и они порхают кругом Христовой елки, a мамы их радуются, глядя на них. Ну одним словом, мальчик этот замерз, умер и встретился на небе со своей мамой.
Ну разве не прелесть? Только, конечно, я не умею так хорошо сказать, как там написано. Вот это и велено мне выучить, не все сразу, понятно, потому там больших четыре страницы, a первый кусочек.
Мамочка тоже очень рада, что меня выбрали, и что такую чудную вещь дали говорить. Сейчас за дело, иду с мамочкой вместе учить, чтобы не оскандалиться и с шиком ответить. Бегу...
Да, только еще два слова. И когда это я отучусь спрашивать при посторонних чего не следует? Сколько уже раз себе слово давала, да все забудешь и ляпнешь. Так про "маму римскую", конечно, мне интересно было знать, действительно ли она так называется. Я первым делом за обедом и спроси; a тут, как на грех, дядя Коля, a вы знаете, что это за типик -- житья теперь не дает.
И действительно же я отличилась, такую ерунду спросить! Откуда же там "маме" взяться? Ведь папа-то сам из ксендзов, a они жениться не смеют. (- католиков знали по полякам – царство Польское входило в состав Российской Империи. – germiones_muzh.) Дядька противный меня теперь иначе как "мамой римской" и не называет, Правда дура... pardon... это y меня само сорвалось... Впрочем, перед кем же извиняться? ведь я не про кого другого, a про самое себя все сказать можно (- нет, Муся… Не всё что угодно. И хорошо, что ты этого непонимаешь. –germiones_muzh.).

ВЕРА НОВИЦКАЯ (1873 - ?)

(no subject)

быть всегда немного голодным - залог мудрости; сытость - причина сонливости. (Фарид-ад-дин Аттар, суфий и поэт)

"несмотря на инертность и пессимизм" (- сказала сегодняшняя писательница)

- скажу другое: смотрите на инертность и пессимизм. И несоглашайтесь с ними (всебе прежвсего). - Это характеристики праздных, никудышных людей. А человек недолжен быть ненужным.

ГРАБШ ЧИТАЕТ ЗАПОЕМ, ИЛИ СПАСИБО ГРАБШУ - УРОКИ ОТМЕНИЛИ!

возможно, в конце концов капитан Штольценбрук оставил бы в покое своего лучшего врага, разбойника Грабша в Вороновом лесу.
Ведь со дня последнего разбоя в кондитерской «Лакомка» прошло четыре года, и все это время Грабш не заглядывал в Чихенбургскую округу. Правда, время от времени он похищал сапожника Штифельмайера и уносил его в болото на остров, потому что разбойнику срочно нужны были новые кожаные штаны. Но Штольценбрук ничего об этом не знал. Потому что Штифельмайеру всегда щедро платили — домой он уносил гигантскую редиску, гигантские яйца и другие гигантские продукты, а во время работы каждый день обедал запеканкой с фирменным сыром Грабшей. И даже Олли не удалось докопаться, откуда у Ромуальда новые штаны. В ответ он только дал честное-пречестное слово, что не крал их.
Грабша теперь занимало другое. Альфредо учил его читать, и эта работа стоила им обоим немалого времени и нервов.
Если семеро малышек Ромуальдолли хихикали над отцом, тот сердито прогонял их. В конце концов он запомнил восемь букв, из которых состояло его имя. Но что толку в отдельных буквах, если не уметь составлять из них слова?
— Р и О вместе читается РО, — терпеливо объяснял Альфредо в семнадцатый раз.
— РО, — терпеливо в семнадцатый раз повторял Грабш.
— А теперь быстро-быстро беги по слову от начала до конца, без остановки, — и Альфредо показал на стену комнаты, где крупными буквами было написано «РОМУАЛЬД».
Грабш пристально уставился на слово, разинул и захлопнул рот, вспотел, порычал, сплюнул, а потом опять произнес по буквам:
— Р — О — М — У — А — Л — мягкий знак — Д.
Он делал большие паузы между буквами, и смысл до него не доходил.
Тут у Альфредо лопнуло терпение. Он двумя руками схватил Грабша за бороду и дернул с такой силой, что разбойник чуть не врезался в него подбородком. Грабш выпучил глаза и одним махом выпалил:
— Ромуальд!
Сказав это, разбойник ошарашенно уставился на клоуна заметил:
— Это же я!
— Получилось, дружище, у тебя получилось! — обрадовался Альфредо. — Ты научился читать!
Грабш сперва не поверил. Но Альфредо большими буквами написал ему на стене имена всех семерых Ромуальдолли, и — кто бы мог подумать! — Грабш расшифровал все слова, да так увлекся, что кричал все громче и брызгал слюной. Он прочитал «ОЛЛИ», «ОЛДИ» и «МАМА», а в слове «ПАПА» чудом угадал букву «П».
— Олли! — закричал он, вбегая в кухню, но не найдя ее там, побежал в подвал и кинулся обнимать Олли, занятую стиркой.
— Олли, я умею читать!
Тут, крепко обнявшись, они свалились в стиральный чан, чем и воспользовалась Олли, чтобы как следует отмыть Грабша.
— Хватит! — фырчал он. — Мне некогда!
— Грязнулей может быть только тот, кто не умеет читать! — ответила Олли. — А ты теперь — читатель, мой славный интеллектуал!
В тот же день Грабш успел прочитать все имена, какие нашлись в доме Грабшей, от АЛЬФРЕДО до СЛОНА и от БАБУШКИ до САЛКИ. Наконец он отлично понял, как устроено чтение, и нестерпимо жаждал читать. Олли отправила бабушку Лисбет на поиски старых номеров «Чихенбургских ведомостей», но, видимо, они израсходовали в туалетной палатке все газеты, кроме двух жалких клочков. Трагедия! Грабш носился по дому и тщетно искал, что почитать. Олли смутно припоминала, что приносила из домика тети Хильды три книги. Но куда они подевались, черт побери? В конце концов бабуля Олди нашла их в пещере, в темном закутке, с верху до низу заляпанные пометом летучих мышей. Это были: атлас мира, поваренная книга и «Полная история свиньекопилочной фабрики „Труд и Спрут“ города Чихенау».
Грабш забился с книгами в прохладную пещеру, к маме, и не показывался оттуда три дня. Он забыл даже о еде. Прочтя все от корки до корки, он узнал, где находится Аддис-Абеба, как приготовить гювеч по-сербски и сколько свиней-копилок произвели на чихенауской фабрике в 1900 году.
Теперь ему нестерпимо хотелось знать еще больше. Он будто помешался на книгах. И как ни вставала Олли ему поперек дороги, в ту же ночь он ушел из дома с большим мешком, оставшимся от праздника святого Николая.
Рабочий день уже начался, когда он добрался до городской библиотеки Чихенау. Не обращая внимания на истошные крики перепуганной библиотекарши, он, как бульдозер, сметал в мешок полку за полкой, пока не набил его под завязку — даже еще полнее, потому что мешок уже не завязывался.
Тут он широко улыбнулся рыдающей библиотекарше и попрощался с нею со словами:
— Разбойники тоже любят читать, а вы как думали?
На улице убегающего Грабша заметил полицейский и выстрелил в мешок. К счастью, пуля застряла в толстом томе «Пеппи Длинныйчулок».
Город заволновался. Бургомистр сразу же направил три школьных класса по следам Грабша. Следы были очень заметные: тут и там по пути разбойника валялись книги, ведь мешок так и остался не завязан. Школьники подбирали книжки в городе, на опушке и в лесу и радовались, что у них отменили четыре урока. А библиотекарша с заплаканными глазами дарила им за каждую книгу эскимо на палочке.

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»

почему нельзя быть доктринером?

- доктринеру доктрина мешает быть человеком. Она застит ВСЁ. И он превращается в ее букву, рупор, инструмент. - Это бывает эффективной поведенческой моделью. Но истиной неможетбыть. Доктрина не Бог (Он непостижим); даж если она о Нем, то нефакт, что права. А если права - это незначит, что прав ты.
Простой пример. Великий русский писатель Бунин был апологетом дворянской культуры. Бесспорно, что он был неплохой человек. Роман Гуль тож был дворянин, белогвардеец и участник Ледяного похода. Но не доктринер. Когда он в Берлине встретил в дупель пьяного Есенина, то протянул ему руку, помог и отвел спать. - А Бунин плюнулбы в рожу и назвал хамом.

ЛИ БО (701 - 763. "китайский Пушкин" эпохи Тан: фехтовальщик, мистик, гуляка, придворный, странник)

ВОДОПАД В ГОРАХ ЛУШАНЬ

Вот сумерки. Внизу, под мной —
Мазок заката.
И горы синею стеной
В крупинках злата.
Скала желает отдохнуть —
В туман рядится.
И водопад, как Млечный Путь.
И в небе птица.

ГИЛЬЕРМЕ ДЕ АЛМЕЙДА (бразилец)

СТИХОТВОРЕНИЕ В СКОБКАХ

Как хорошо, что ты пришла!

(Лил золото закат в окно ко мне –
я запахнул портьеры на окне,

дышавший облаками табака,
я в пепельницу бросил облака

и увлекательнейшую из книг
с покорностью захлопнул в тот же миг,

улыбка на лице моем цвела –
я смял цветок, став мрачным, как скала,

но злую шутку с уст прогнал своих,
для поцелуя приготовив их,

светилось счастье у меня в глазах –
но встретил я тебя чуть не в слезах…)

Как хорошо, что ты пришла!