Category: криминал

Category was added automatically. Read all entries about "криминал".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

ДОДО (Монмартр, газета, тёплая решетка). - XXIII серия

вот вам вся правда. Берковье, бывший Линьер, не был злодеем. Безвольный, аморальный, он умел прикрывать свои дурные делишки благопристойными оправданиями. Будь его воля, он честно выполнял бы свою грязную работу, а значит, и работа, по его убеждению, была бы честной. Швейцария подходила ему на все сто.
Он неодобрительно оглядел меня: руки дрожат, одежда мятая, волосы торчат во все стороны:
– Вы только посмотрите на себя. Откуда вы вылезли в таком виде?
– Из кровати Ксавье.
– И вечные шуточки, даже когда они совершенно неуместны.
– Умоляю, старина, вы здесь как дома, найдите мне выпивку. Можете запереть меня на ключ, если боитесь, что сбегу. Мне плевать.
Наверно, он понял, что я сейчас сорвусь, потому что вышел, не говоря ни слова и оставив дверь открытой. Я и не пыталась пораскинуть мозгами, в моем состоянии это было все равно что разглядывать себя в чугунную сковородку, но и на месте усидеть не могла, чем и воспользовалась, чтобы пошарить вокруг. В прошлый раз я не видела ничего, кроме Хуго.
Стены были завешаны афишами его фильмов. Казалось, Хуго успел поработать со всеми звездами Франции. Я распахнула дверцы двух встроенных шкафов позади письменного стола: там рядами выстроились папки, расставленные по годам. Открыла два других шкафа – то же самое, одни папки. Без указателя мне потребуется несколько месяцев, только чтобы понять, где что, и ничего не найти вдобавок. Хуго был хитрецом.
На письменном столе я обнаружила кожаный бювар, маленький будильник, – ого, скоро полночь, час преступлений, – и детскую фотографию Ксавье со щербатой улыбкой ребенка, потерявшего свои первые молочные зубы. Я перевернула фотографию лицом вниз и положила на стол, чтобы защитить его радостную невинность.
Как все запутано. Как же все это запутано. Я почти хотела, чтобы Берковье оказался Полем и все окончательно разъяснилось, пусть даже он растерзал бы меня на кусочки, и прощай общество человеков.
Честное слово, учитывая все, что я знаю сейчас, было бы лучше для нас всех, и особенно для меня, если бы именно я стала первой жертвой, в ту ночь, у «Шоппи». Впрочем, как я всегда говорю, если б мы могли переписывать прошлое, оно точно стало б еще хуже.
Я устроилась в кресле Хуго, скрестила ноги на столе, откинула голову назад, будто, закрыв глаза, я могла заставить исчезнуть ту ловушку, которую называют жизнью. А поскольку нас никогда и на пять минут не оставляют в покое, зазвонил телефон. Естественно, я сняла трубку и сказала «алло». Это было не самое любезное «алло», но после нескольких мгновений тишины на том конце повесили трубку.
Звон стаканов возвестил о возвращении адвоката. С осуждающим видом он поставил передо мной поднос – не знаю, относились ли его эмоции к моим ногам или к алкоголю. Мне было непросто налить стакан, но я умудрилась наполнить его до краев и осушить одним духом.
Мне сразу стало лучше, и я смогла искренне улыбнуться Линьеру-Берковье, который в ответ вжался в свое кресло.
Потом взял себя в руки, выпрямился, скрестил руки на коленях и, тяжко вздохнув, словно я была юной правонарушительницей, которая опять взялась за старое, несмотря на все усилия вернуть ее в нормальное общество, заявил:
– Ну, с чего вы вдруг решили превратить жизнь бедняги Хуго в сущий бардак? И после стольких-то лет?
Клянусь, я была настолько ошеломлена, что не нашлась, что ответить.
Я плеснула себе второй стакан, не пролив ни капли. Кстати, это было ореховое вино. Жуткая мерзость.
– Вы же не думали, что я дам себя угробить и даже не стану дергаться.
– Бедная моя Доротея, они не должны были вас выпускать.
– Хватит морочить мне голову: сумасшедшей я никогда не была. У меня и так нелегкая биография, не надо грузить ее еще и вашим враньем.
– Хуго всегда был слишком деликатен с вами. Правда заключается в том, что вы никогда не являлись образцом душевного равновесия. Человек, который признаётся в убийстве и не может вспомнить, куда подевался труп, – поверьте мне, такое не часто встречается.
– Верно, вот только трупа не было, как вам хорошо известно.
В комнате было не так жарко, чтобы объяснить капли пота на его лбу. Без всякого сомнения, моя несокрушимая логика действовала ему на нервы. На самом же деле я, как обычно, целилась на пару кабельтовых мимо цели.
– Не буду настаивать. Ну а сегодня откуда вы взяли эту несуразную мысль, будто вас пытаются убить?
– С потолка. Но, как заметил бы слепой, одна деталька мешается: трупы. Причем несколько трупов.
– Поверьте, Доротея, вы мне кажетесь вполне живой. Все это с успокаивающей улыбкой и жутко напоминало наши прежние беседы.
У меня не было ни малейшего желания пересказывать ему всю историю с самого начала, хотя от надутых как индюки стряпчих моя поредевшая, но чувствительная шерсть всегда становилась дыбом.
– Мэтр Линьер, посмотрите мне в глаза и скажите, что не вы на этом самом месте обсуждали с Хуго мое убийство. И это не вам он объявил по телефону, что я клюнула на все его дерьмовые объяснения.
– Глаза в глаза – я это категорически отрицаю, бедная моя девочка.
Ну просто Миттеран и Ширак без кинокамер, но я точно знала, что, в отличие от наших знаменитых прототипов, мы оба не врем. Кстати, его уверенность на какое-то время сбила меня с толку. Он добавил:
– Возможно, меня исключили из коллегии, хоть и не вполне справедливо, но можете мне поверить, я никогда не был замешан в убийстве.
Ослик боится палки. Он говорил правду.
Ладно, так мы и на йоту не продвинемся, а я начала уставать, да и какая, в сущности, разница? Я перешла на другой язык, чтобы вернее вывести его из себя.
– Слушай, Линьер, прижми очко, кончай вонять и четко ответь через верх на единственный вопрос, который меня волнует. Где Поль Кантер? Как мне его найти?
Его толстые дряблые щеки задрожали, он вскочил, размахивая, как мельница, руками, и потребовал, чтобы я прекратила пить. У меня припадок. Это не страшно. Он сейчас вызовет врача, и мне помогут.
Очень жаль, что дело до того дошло, но он протянул руку к телефону – он и правда считал меня сумасшедшей, он всегда считал меня сумасшедшей, и уж конечно не мне бросать в него камень, но я не испытывала никакого желания присоединяться к стаду себе подобных. Поэтому я вытащила свою «беретту», у которой было большое по сравнению со мной преимущество: ее сразу услышали и ей сразу поверили.
Линьер отступал с поднятыми руками, пока не наткнулся на кресло, где и распластался, как выплюнутая жвачка.
Не опуская рук, он подробно объяснил мне, почему было бы серьезной ошибкой его убивать. Я не стала разубеждать его в тех намерениях, которые он мне приписывал. Спокойно повторила вопрос, на который он ответил визгливым голосом:
– Поль умер, Доротея, вы убили его.
Я на секунду задумалась над тем, как бы сменить колею, и зашла с другой стороны:
– Поль конечно же зовется теперь не Поль. Вы ведь тоже зоветесь больше не Линьер, а Берковье? Поэтому, говоря другими словами, есть ли кто-нибудь еще в окружении Хуго, кто был бы ему достаточно близок, но оставался в тени, если вы понимаете, что я имею в виду?
Ореховое вино, может, и отвратительно, но нейроны подстегивает, как ничто другое.
– Доротея, ну как вас образумить? Ваше сравнение никуда не годится. Меня-то не убивали. И я мог сменить имя из личных соображений. Что и сделал. С другой стороны, Хуго знал вас, вы знали Поля, но это не означает, что они оба знали друг друга. Ведь они не были знакомы.
Избыток логики приводит к бессмыслице. Я постаралась смириться. Или этот старый осел действительно ничего не знал, или был еще более упертым, чем я. Чтобы напомнить ему о нашей нынешней иерархии, я всего лишь заметила, что он еще не убит, но и такая возможность по-прежнему не исключена.
Он вздохнул – в знак того, что вступает на болезненную почву.
– Это не из-за денег, я знаю Хуго. Мы вам все вернем, до последнего сантима, вместе с процентами – все деньги, которые мы у вас одолжили.
Ага, хоть краешек завесы явственно приподнялся. Хуго воспользовался моей доверенностью и, разумеется, постоянно контролировал мои счета. Вот почему мадам Бутрю, бедолага, оказалась в таком затруднении. В не меньшем, чем Хуго, с его рукой, прижатой к бумажнику, как к щедрому сердцу.
– К несчастью, долг Хуго не из тех, которые можно выплатить, нацарапав пару слов на чеке. Не дергайтесь, старина. Мы спокойно дождемся возвращения Хуго и Ксавье.
Он поднял палец, прося слова, и это слово я ему предоставила.
– Доротея, всего один вопрос. Вы, случайно, не побывали у месье Альфиери, чтобы сообщить ему, что Поль и Хуго были знакомы?
– Нет, успокойтесь, Луи, он сам мне об этом сообщил. Он только не знал, что именно Хуго заставил тело Поля исчезнуть, – вот это я и довела до его сведения.
На вид не скажешь, что его это успокоило. Он лишь возгласил, что ему плохо, очень плохо, и в доказательство осел в легком обмороке, я так это поняла. После чего не произнес ни слова, а зная адвокатов, можно ручаться, что у него горло перехватило. Я же снова чувствовала себя в полной форме. Наверно, из-за «беретты».

СИЛЬВИ ГРАНОТЬЕ

ДОДО (Монмартр, газета, тёплая решетка). - XXI серия

на этот раз я не пожалела, что променяла свой мундир и блох на одежду пусть не самую приличную, но хоть новую. Это был отель для настоящих богачей. Позади конторки портье шла анфилада маленьких салонов, обещавших полную безнаказанность. Старый застекленный лифт на неспешной скорости возносился к берегам роскоши. Шаги смягчались толщиной ковров, звуки – толщиной стен, возраст – флером элегантности, а жизнь в целом – знаками глубокого почтения, полученными без всяких усилий: достаточно было того, что вы клиент.
Оговорюсь. Я могла явиться и в вонючем мундире с засаленным рюкзаком – уверена, что меня приняли бы с той же вежливостью, которая сглаживала все шероховатости, просто отказываясь их замечать.
Я получила минимальную порцию – легкий наклон головы, невозмутимое:
– Разумеется. Господин Альфиери ждет вас в своих апартаментах. Кстати, вот мадемуазель Альфиери, она вас проводит.
Есть в мире справедливость: за деньги всего не купишь. Мадемуазель Альфиери была жирным созданием на коротких лапках с редкими волосенками. Она оглядела меня, как это делают некоторые женщины при любых обстоятельствах, словно примеряясь к потенциальной сопернице. Учитывая ее стати, ничего утешительного я в этом не нашла. Ее темные глаза были слишком большими и выпученными, рот как куриная гузка, а над носом явно поработал хирург-косметолог. Как, возможно, вы заподозрили, она с первого взгляда показалась мне совершенно отвратительной.
Мы поднялись в молчании, сдобренном симпатичным поскрипыванием старого лифта, в котором я вдруг почувствовала родственную душу. Она постучала в дверь, открыла и прошла вперед так резко, что едва не задела меня по носу.
Ограничилась она тем, что зашептала на ухо отцу нечто темпераментное. Он ответил ей тем же, и она уселась с надутым видом.
Синьор Альфиери, напротив, встал и добродушно со мной поздоровался. Он мне сразу понравился. Он был из тех людей, с которыми хочется расцеловаться четыре раза, по-простому, приговаривая: «Привет, Джузеппе, скидывай пиджак, не стесняйся». Я удержалась от подобной бестактности и присела на диванчик, который он мне указал.
Мы расположились в той части апартаментов, которая считалась гостиной. Разумеется, он предложил мне выпить. Я, разумеется, отказалась, приклеившись глазом к бутылке итальянского вина, выглядывавшей из ведерка со льдом. Я обещала Ксавье держаться.
Скажу вам раз и навсегда. У Альфиери был такой итальянский акцент, что впору захлебнуться, но я изображать акцент не умею. Он тепло поблагодарил меня за то, что я пришла… сама. Ну вот, пошли намеки.
– Нет, нет, нет, поймите правильно. С тех пор, как в Италии начались громкие разоблачения, иностранцы повсюду видят мафиози. Посмотрите сами. Вот моя дочь. Со мной вы ничем не рискуете. Нет, нет, нет, я просто хотел с вами поговорить. Наш друг Хуго стал жалким лжецом, но я-то сразу понял, что вы и есть та самая Доротея, моя, то есть наша, Доротея Поля.
Ну он и борзый. Эти итальянцы все мачо. Но мне было только удобно, что он молол языком сам, не требуя этого от меня.
– Итак, – продолжил он тоном светской беседы, логичным, но донельзя смешным, – вы убили Поля.
– Да.
– Извините за бестактность, но это было по его просьбе? – Наверно, он заметил, что привел меня в полное недоумение, потому что заполнил недостающие графы: – Я хочу сказать, что Поль умер очень своевременно. Для него. – Он нервно прищелкнул пальцами. – Я хочу сказать, что именно тогда ему и следовало умереть. Ну, умереть… исчезнуть, не оставив следов…
– Вы хотите сказать, следов в виде банковских купюр.
– Ах, я хожу вокруг да около, а вы уже все знаете.
– Не все. Иначе меня бы здесь не было.
Я объяснила, что двадцать лет назад тот Поль, которого я знала, не имел ни гроша, вымогал у меня деньги, шантажировал и некоторым образом сам толкнул меня на убийство. Но в таком случае о любой жертве можно сказать, что она сама нарывалась. Это еще не убийство по просьбе!
Он терпеливо продолжил:
– Да, но тело, мадмуазель. Тело. Что вы сделали с телом?
Предательство – последний барьер, который требуется преодолеть. Без этого никакая жизнь не полна. Ксавье убедил меня, что Хуго предал первым. Жалкое оправдание, но достаточное. И я все выложила: тем, чтобы тело Поля исчезло, озаботился Хуго.
Физиономия Альфиери явила собой зрелище, которое стоило всех предательств в мире. У него чуть челюсть не отвалилась. Даже его брюзгливая дочь колыхнула жиром в темном углу, где витало ее неясное присутствие. А синьор Альфиери, который безостановочно бегал по комнате, размахивая руками, словно пародия на итальянца, сел, пристроил свои маленькие ладошки на подлокотники того же размера, и по-прежнему с ошеломленным видом тихонько спросил:
– Вы хотите убедить меня, будто Хуго сделал так, чтобы тело его друга Поля исчезло?
Тут и я обратилась в статую горгульи – под стать синьору Альфиери. Я заговорила еще до того, как успела осознать последствия своих слов:
– Друга? Да они и знакомы-то не были.
Последовавшая за этим пауза, наверно, выглядела бы забавно, будь у нас более искушенный зритель, чем эта «моццарелла» на ножках. Мы обменялись бесконечным взглядом, который стоил многотомной эпопеи. Наши глаза сцепились в схватке – вначале на равных, замерев неподвижно, пока он не дрогнул первым, позволив пробиться вопросу, и тогда я со всей уверенностью в собственной честности постаралась взять верх; в ответ он ударил наотмашь, противопоставив уверенность в своей, я на секунду смешалась, пытаясь разглядеть ловушку, спрятанную за его зрачками. Он открылся, не сопротивляясь и давая мне возможность оглядеться, пока я не уверилась, что меня не ждет засада. Он был так же честен, как я. Осталось выяснить одно: нужны ли мы друг другу или на этом следовало остановиться? Уверенность в нашей взаимной зависимости была подтверждена заочным рукопожатием, и каждый упал на свой табурет в углу ринга в ожидании следующего раунда.
Чтобы довести до конца метафору, скажу, что он первым снял перчатки и показал пустые руки в знак того, что первым открывает карты.
Хуго, интеллектуал, оппортунист и подлец, и Поль с его душой наемника, вечный проходимец, любящий вперемешку женщин, деньги, игру и неприятности, познакомились в исправительном доме. Наверно, после нескольких взаимных услуг они поняли, что отлично дополняют друг друга, и решили объединить свои усилия, чтобы разбогатеть. Хуго отводилась роль витрины, а Полю – доверенного подручного. Начинали они скромно. Поль своими махинациями добывал средства, а Хуго их приумножал и отмывал. Конечно, официально никакой связи между ними установить было невозможно. Идеальная организация для Альфиери, убежденного европейца, который решил наладить денежный оборот за пределами своей исторической родины.
Альфиери приступил к делу с осторожностью, вкладывая поначалу небольшие суммы. Удостоверившись, что система работает, он дал полный ход, и как раз в этот момент я убила Поля.
Альфиери перевел стрелки на Хуго, который поклялся всеми богами, что Поль не передавал ему исчезнувшие вложения и что речь идет о любовной драме. Он сам выбрал адвоката для защиты, чтобы надежнее меня нейтрализовать и не допустить расследования, которое могло бы помешать его махинациям. Альфиери сначала решил, что я сообщница, но когда увидел, что меня действительно поместили в лечебницу, а я так ни в чем и не созналась, и не обнаружив при этом никакой связи между Хуго и мной, в конце концов принял предложенную версию и вернулся в родные пенаты, дабы принести достойное покаяние перед достойным сообществом, которому он в данном случае сослужил дурную службу, за что и расплачивался долгие годы безоговорочным послушанием.
Остальное соответствовало рассказу Хуго: он, став кинопродюсером, снова столкнулся с Альфиери, который много лет спустя почуял бесконечные возможности киноиндустрии в деле крупномасштабной отмывки бабок.
В этой лавине, которая уносила все мои воспоминания, как кучу пожухлого вранья, я крепко вцепилась в один неоспоримый факт: я точно убила Поля, по собственному желанию и без всякой помощи Хуго.
Тогда Альфиери принялся методично меня допрашивать. О провокационных высказываниях Поля, об оружии. Кто мне его дал? Хуго. На коком расстоянии находился Поль? А потом? Я удостоверилась, что он мертв?
Громким голосом я пересказывала события в замедленной съемке.
Поль играет на моих нервах. Именно в тот момент, когда я уверилась, что избавилась от него, он начинает все по новой. Меня лихорадит, я больна, я в отчаянии. Он знает, что у меня не хватит мужества убить себя. Дважды он поворачивается ко мне спиной. Догадывается ли он, что я не смогу выстрелить в него, глядя в глаза? Он спрятал под одеждой на спине пакетики с искусственной кровью. На крайний случай, если его расчет окажется неточным, ему достаточно быстро повернуться и открыть вентиль, как только я выстрелю. Я стреляю, гемоглобин бьет струей. В ужасе, я спасаюсь бегством от кошмарного зрелища.
Вот в чем загвоздка. Я могла попытаться его спасти, броситься к нему после того, как убила.
Я ответила себе устало, что тогда он рассмеялся бы мне в лицо, как после одной из своих шуточек, на которые был мастер. Тот же сценарий, если бы я действительно попыталась пустить себе пулю в голову.
Все было фальшью. Все. Оружие, кровь, труп, убийство и любовь.
Даже я сама, добавила я мысленно. Моя жизнь оказалась всего лишь ложью. Простушка, выставляющая себя женщиной без предрассудков, самка в течке, строящая из себя романтическую влюбленную, мужественная, рассудительная девушка, изображающая шизофреничку, фальшивая самоубийца, фальшивая бродяжка, фальшивая авантюристка. Я была не лучше их. Только они оказались более талантливыми режиссерами.
Совершенно уничтоженная, я продолжила рассказ о том, что якобы случилось потом.
Я убиваю Поля и зову Хуго на помощь. Он отсылает меня на природу, забирает Поля, подменяет фальшивое оружие на настоящее и предупреждает полицию, что Поль Кантер пропал. Полиция выясняет, что последний раз его видели в моем обществе. Соседи слышали выстрел. Я в бегах. Полиция берет меня, как только я возвращаюсь, и я тут же им все выкладываю. Вмешивается адвокат, друг Хуго, который защищает меня достаточно плохо, чтобы меня упекли к психам.
В этот момент Моццарелла высунула нос из своего угла:
– Я в это не верю.
– Во что?
– В вашу историю. Слишком сложно. Вам было достаточно выдать Хуго, и все бы рухнуло.
– А ему достаточно было все отрицать. У меня не было никаких доказательств.
– Или отомстить ему, когда вы вышли.
– Отомстить за что? Я думала, он мне помог.
Не знаю, зачем я отвечала этому пуфику с перетянутой кожей. Я обернулась к Альфиери и посмотрела на него с интересом. Кругленький приветливый коротышка превратился в змею. Отдыхающую змею, идеально спокойную, пребывающую в своем мире. С лицом убийцы, который не может оставить предательство безнаказанным.
Способен ли такой тип, как он, на садистские убийства, соответствующие степени его унижения, если он счел меня сообщницей?
Теперь я была ему нужна. И он знал, что я ему нужна. И доверял мне. Он отлично видел, что я говорю правду. Главное – не показать сомнений на его счет.
Альфиери, наверно, почувствовал мой взгляд, встрепенулся, его лицо вновь обрело добродушную округлость.
– Это просто замечательно, что вы пришли, мадам Мистраль. Теперь мы знаем, что Поль, возможно, жив. Что превращает Хуго в его сообщника. Но этим я займусь сам. Я хотел бы поблагодарить вас за вашу помощь, – добавил он, протягивая руку за бумажником.
Они меня все достали со своим баблом.
Я ответила отказом, пораженная тем, что он не задал мне следующего логичного вопроса.
Я попрощалась с мадемуазель, попрощалась с месье и уже подходила к двери, когда он остановил меня:
– Кстати, а что же вы делали в офисе Хуго Мейерганца?
Ровно в тот момент, когда я ослабила защиту.
– Я пришла попросить его о помощи, в память о былом.
Он тут же снова потянулся к бумажнику:
– Но тогда…
Я снова сказала: нет-нет, уже все в порядке. И добавила, что была поражена реакцией Хуго и тем, что какой-то незнакомец вроде бы меня узнал, и только поэтому позволила себе обратиться…
– Нет, это я должен быть вам благодарен – в частности, и за то, что вы ради меня приоделись.
Я покраснела, как дура. Его ирония показывала, что он мне больше не верит. Он чувствовал, что я что-то скрываю, и, возможно, снова заподозрил меня в сообщничестве. Он был опасным человеком. Хорошо, что я ему не все сказала.
Если Поль жив, я хотела найти его раньше Альфиери.
Первая идея Ксавье оказалась правильной. Оставалось надеяться, что вторая будет не хуже.

СИЛЬВИ ГРАНОТЬЕ

ДОДО (Монмартр, газета, тёплая решетка). - XX серия

кем я была на самом деле, а? Многие ли могут ответить на этот вопрос? На самом деле, сказала я себе, заказывая четвертый и последний кальвадос, я всего лишь нищая бродяжка, алкоголичка и существую только здесь и сейчас, не завтра, не у «Веплера», а главное – вот что надо помнить! – все это не важно. Даже если допустить, что меня распилят ножовкой, это не важно – или, скажем, не особо важно. Смерть Квази, Жозетты и той, другой, – вот что особо важно, потому как они умерли вместо меня. У них и так-то никогда ничего своего не было, а теперь их облапошили даже со смертью. Это было отвратительно. И он за это заплатит.
– Ты за это заплатишь! – заорала я, чтобы он услышал, если уж он сидел у меня на хвосте. – А если желаешь со мной поговорить, я буду у «Веплера»!
Я оставила на столике пятисотфранковую банкноту, зычным голосом приказала примчавшемуся гарсону оставить сдачу себе и вступила на террасу «Веплера», как на захваченную территорию. Ксавье уже был там. Я сделала ему знак, что сейчас вернусь. Спустилась в туалет и умылась кремом «Нивея». Сняла берет. Я была Доротеей-воительницей в розовом, желтом и бирюзовом, с выставленными напоказ поседевшими волосами вместо открытого забрала. Я села напротив Ксавье, который встревоженно спросил, все ли в порядке. Я почувствовала, что смотрю на весь мир разъяренным взглядом, я готова взорваться при первом удобном случае – и, постаравшись говорить спокойно, заявила:
– Надо остановить резню.
Он так распахнул свои глаза изумленного идиота, что те едва не повисли в воздухе; в мозгах у него воцарился полный вакуум, и только я собралась наорать на него за все бессмысленные убийства, за мое безнадежно запутанное прошлое, как вдруг увидела темные тени у него под глазами, восковую кожу, искривленные в страхе губы, и во мне всколыхнулись такие залежи материнской тревоги, о которых я никогда и не подозревала:
– Что-то не в порядке, Ксавье?
– Это не важно, Доротея. Не хочу досаждать вам своими маленькими личными проблемами.
Он постарался выдавить улыбку, которая шла ему не больше, чем джоггинг с блестками.
– Знаете, я вас едва узнал. Настоящая метаморфоза. Вы выпили, да? Может, и мне…
Я пискляво засюсюкала:
– Бедный мой Ксавье, не стоит ни в чем следовать моему примеру. Я худший пример из всех возможных. Поверьте. Я не должна была пить. Но ночь была тяжелой… – Я упала головой на стол, рыдая, потом выпрямилась, вытерла лицо и нарочито ровным голосом сказала: – Нет, расскажите лучше о ваших делах. Меня это отвлечет от моих.
Лицо его исказилось и снова пришло в порядок. Я заказала два двойных эспрессо – и слава богу, что я сидела, потому что его рассказ затянул тучами последний клочок ясного неба, который мне оставался.
В ночь накануне Ксавье выступил против своего приемного отца и держался, не сдавая ни пяди: в результате он получил ответы на все «почему и отчего» жизни, исполненной низости.
Этот мужчина, Хуго, мой Хуго, которым все так восхищались за то, что он взял на себя заботу о брошенном ребенке, который боролся за то, чтобы ребенка позволили официально усыновить, и выиграл, хотя был холостяком и жил один, – какую же цель он на самом деле преследовал?
Еще маленьким Ксавье ни в чем не нуждался, и особенно в любви, проявлявшейся в ласках, которыми осыпал его Хуго.
Ребенок боготворил Хуго и принимал от него все, в зачатке подавляя попытки мятежа, которые свидетельствовали бы о его неблагодарности. Как можно в чем-то отказать своему благодетелю?
Много лет ощущение, что он не такой, как все, и глубоко скрытое страдание от того, что ему приходится выносить, отделяли Ксавье от остального мира – и Хуго всячески поддерживал эту изоляцию. Учеба на факультете стала первым шагом к независимости. Пусть ему еще не хватало мужества противостоять приемному отцу, он все же начал его судить, а вчера, благодаря мне, нашел в себе силы все ему высказать.
– Да, благодаря тебе я обнаружил, что мой палач уязвим. Он тебя боится. Я сразу понял, что мы союзники, что вместе мы можем уничтожить Хуго.
Тон у него был пылкий. Его глаза взывали ко мне, толкая на бог знает какие подвиги.
Кальвадос испарился из моих вен. Я не просто протрезвела – во мне все оборвалось. Когда же Ксавье упал головой на стол, лепеча голоском обиженного ребенка, что ему стыдно, так стыдно, то мне стало стыдно за саму себя, старую дуру, влюбившуюся в мальчишку, которому нужна совсем другая, глубокая и бескорыстная любовь, та, на которую вправе рассчитывать каждый ребенок.
Да, нечто новое распускалось на моей заброшенной земле, столько лет остававшейся под паром. Маленькое зернышко уцелело от засухи и бодро высунуло носик. Я ощущала, что приобретаю необычайную ценность. Салли была костылем для инвалида. Ксавье вернул мне мою целостность.
Какое-то время я гладила его по голове, от души радуясь, что моя кожа уже не шероховата, как наждак: прикрыв глаза, я сосредоточилась на внутреннем ощущении огромного покоя, которое изо всех сил стремилась ему передать.
Наконец он выпрямился – невероятно гладкий, ясноглазый, с припухлой верхней губой. Ах, молодость!
– Простите: я никогда никому об этом не рассказывал, и сейчас мне настолько легче. Я больше не один. Вы представить себе не можете, что это для меня значит. Доверять полностью… Спасибо, Доротея.
Он нежно сжал мои ладони.
Я еще ничего не сделала для него. Я даже не рассказала ему о моей встрече с Хуго, ни о моей убежденности, что Хуго как-то связан с тремя убийствами. Он прервал меня, едва я открыла рот, и, не слушая, одним движением руки отмел все мои доводы.
Он все слышал. Россказни Хуго были полной брехней. После моего ухода он позвонил Берковье и заявил ему дословно следующее:
– Я все уладил. Она клюнула.
Ксавье добавил, что лжец еще не обязательно убийца, но Хуго явно хотел сохранить в секрете нечто, о чем я, Доротея, знала.
В сущности, не было никаких доказательств, что он заказал мое убийство. Возможно, мне не грозит никакая опасность. Но у него должна быть чертовски весомая причина дурить мне голову.
Надо было рассказать ему о том, как я провела ночь, о смерти Квази, о недавнем послании, не оставляющем никаких сомнений. Я точно была мишенью, а на свободе расхаживал маньяк, который следил за мной с того дня, когда я услышала голос Поля.
Мы долго сидели в молчании. В любом случае добавить мне было нечего, потому что я не имела ни малейшего представления, за какую ниточку тянуть, чтобы размотать клубок. Все было непостижимо.
Наконец он спросил:
– Это был кто? Ты его знаешь?
– Да, кто-то из очень близких, но мне не хочется об этом говорить. Извини.
– Нет-нет, я понимаю.
Мы держались за руки, словно каждый был для другого спасательным кругом, но я отстранилась первая, потому что не находила иного способа увидеть мой призрак лицом к лицу, кроме как подставиться убийце. Салли сейчас в безопасности. С логической точки зрения, следующей жертвой была я. И я не возражала, иначе на моем месте окажутся другие.
Наверно, меня лихорадило. Я будто впала в эйфорию. Любое принятое решение на время отбивает ощущение беспомощности.
Ксавье категорически возражал против этого безумия. Сначала надо попробовать какие-то другие пути. Он не желал, чтобы я шла на такой риск. Следовало все обдумать. А для этого ему необходимо знать, что Хуго для меня сделал. Он задал этот вопрос очень деликатно, и я, не колеблясь, рассказала ему все, что вы уже знаете.
Его реакция меня поразила:
– Ты очень хорошая, Доротея. Мне кажется, те, кто много страдал, узнают друг друга. Это нас и объединяет. У нас никогда не было выбора, мы только подчинялись воле других. Этому нет оправдания. Наши страдания дают нам все права.
Сказать по правде? Я вполне заслужила все, что со мной случилось. Я никогда не желала ни за что отвечать. Жизнь дала мне все, а я все испортила, пустила по ветру, вплоть до убийства. От убийства я тоже избавилась, спихнув его на другого. Ксавье предлагал мне ложь, как целебный бальзам. Оказывается, я страдала. Я была жертвой. Я не должна расплачиваться за то, в чем не виновата. И я решила, что Ксавье прав. В сущности, он снимал с нас всякую ответственность, а я была не в состоянии взвесить все последствия этого.
Он на какой-то момент задумался, потом:
– Наверно, дни после убийства были для тебя настоящим кошмаром. Ты же уехала к тете, да? Но ты все-таки любила этого мужчину?
Никто никогда не спрашивал меня о том периоде, и слава богу, потому что там зияла черная дыра, настоящая черная дыра, куда канули все надежды и простодушие, и так оно и должно было оставаться – тайна, темная, как грех, неделимая, непростительная, груз которой я никогда не смогу ни на кого переложить.
Я изо всех сил боролась с тем спрутом, что зашевелился во мраке, спрутом, которого я с таким трудом усыпила, не имея возможности уничтожить. Если бы тогда я доверилась Ксавье, наша история, возможно, закончилась бы совсем иначе, но это было невозможно. Я слишком боялась, что он отвернется от меня, как от монстра.
Ксавье, наверно, почувствовал мою панику, потому что нежно прошептал:
– Прости. Я не должен был… Тебе нехорошо, а?
Я покачала головой. Подумала, что моя помощь Ксавье могла послужить искуплением. Я почувствовала опору под ногами. И смогла выговорить:
– Не у тетки. Нет, я была в Швейцарии.
– В Швейцарии!..
– Нет. Я никогда не видела Луи Берковье. Я в этом уверена.
Он обхватил голову руками. Я дала ему спокойно подумать. Сравниться с ним по быстроте ума я не могла, а знал он вполне достаточно.
Спасаясь от моего персонального мрака, я пошла звонить в «Холидей Инн», и Робер заверил меня, что все отлично. Он будто спешил куда-то, так что времени на болтовню не оставалось. Да, да, все просто супер, они очень довольны, очень, очень довольны. И все же он не устоял и проговорился. У них был ТЕЛЕВИЗОР.
Он не задал мне ни одного вопроса, ответил чередой мычаний на мое предложение перезвонить им завтра. Я с грустью повесила трубку.
Когда я вернулась к Ксавье, у того созрели две идеи. То есть на две больше, чем у меня. И на оба его предложения я, как обычно, ответила «да».

СИЛЬВИ ГРАНОТЬЕ

ДОДО (Монмартр, газета, тёплая решетка). - XIX серия

когда больше не видишь собственного тела и измываешься над ним, насколько позволяют обстоятельства, то в конце концов забываешь, какое оно. Всеобщий двигатель выживания толкал меня вернуться в «мир внутри», и я силой тащила своих спутников туда же, не думая о последствиях. Чем ближе подходила я к границе этого мира, тем сильней ожесточалось мое сердце, а поскольку нежным оно и так никогда не было, я в ускоренном темпе превращалась в неудобоваримую старую ведьму.
Короче, я вернулась в помывочную, попросила передать Роберу пакет с вещами. Шмотки были женскими, но Робер не очень высокий и не очень накачанный, а джинсы всегда джинсы, и майка тоже.
Мне пришлось взять два шкафчика, чтобы запихать все наши вещи. Я разделась в кабинке. Было жарко, но меня трясло. И с каждым снятым слоем рос мой страх. Не нагота делала меня уязвимой, а исчезновение тех барьеров, за которыми я укрывалась и которые отделяли меня от окружающего мира. Убийца доказал, что способен пересекать эти барьеры, и теперь они только держали меня в плену. Трудно покинуть клетку, в которой оставалась так долго. Я больше не знала, по какую сторону расположена реальность и не провела ли я все эти годы, просто разыгрывая роль Додо, которая от этой реальности прячется.
Нечто подобное происходило и с моим телом. Оно было незнакомым. Здесь, в этой узкой кабинке, оно робко возвращалось к тем движениям, которым мешал груз многих слоев заскорузлой одежды, и мне кажется, именно в тот момент я во второй раз подумала, что возврат к другой жизни возможен и что я, быть может, совершаю доброе дело, увлекая моих товарищей за собой. Я их отмыла, я их одену, дам жилье и пропитание. Речь шла не только о том, чтобы спасти их жизнь, но и о том, чтобы предложить им другую взамен. Чтобы у них тоже наконец появился выбор.
Короче, я совсем сбрендила. Я спокойно разрушала всю их иммунную систему, не имея в запасе никакой вакцины.
Я скомкала свою военную форму и запихала ее в пакет из магазина «Прентан». Если бы рядом был мусоросжигатель, я и секунды бы не колебалась – такой я вдруг преисполнилась уверенности. Прощай, Додо, здравствуй, Доротея.
Направляясь в душевые кабинки, я краем правого глаза заметила какое-то движение. Я могла пройти не останавливаясь, но бывают чисто инстинктивные поступки, и я остановилась, оказавшись перед длинным настенным зеркалом: в конце концов, навернуться можно и на ровном месте.
То, что мои груди, которые всегда были тяжеловаты, обвисли и уткнулись носом в живот – это было им на роду написано. То, что я болталась внутри собственной кожи из-за отсутствия упражнений и дерьмовой диеты, и потому торс у меня стал как у рахитика, вроде дырявой гармошки, которую невозможно растянуть, – это можно было пережить, но остальное… как вам сказать? Я напоминала резиновые песочные часы, в которых песок высыпался вниз, оставив верхнюю часть сдутой и раздув основание, начиная с талии. Повернуться я не осмеливалась, только обеими руками вцепилась в собственные ягодицы. Мне казалось, я вижу, как желтоватый жир выдавливается через поры. Я перевела удрученный взгляд выше, на свое лицо, и был ли то эффект контраста или реальность, но мне показалось, что свершилось маленькое чудо. У меня еще оставались одна или две болячки на губах и кое-где красные сеточки от лопнувших сосудов, но общее впечатление было вполне приличным, а глаза цвета текучей изменчивой воды были похожи на настоящие. Я не обрела еще прежнего овала лица, но одутловатость оставалась только внизу, ближе к подбородку. Мое запаниковавшее было эго взлетело вверх еще быстрее, чем до этого съехало вниз, и я прижала к себе пакет с мылом, шампунем, кремами и прочими атрибутами наших сегодняшних верований.
Веселым голосом я объявила о своем прибытии Салли – душ в ее кабинке был включен во всю мощь, судя по плеску за перегородкой. Она не ответила.
Я бросила все притирки старой дуры на кафельный пол и застыла, оторопев и не решаясь зайти и глянуть. Есть предел тому ужасу, который можно пропустить через себя за два дня. А главное – Салли была частью меня самой. Не потому, что она спасла мне жизнь, не потому, что ее упрямое жизнелюбие, вопреки ужасной физической ущербности, заново запустило мой собственный уже глохнувший мотор, не потому, что она наглядно показывала, как великодушие делает человека в сто раз прозорливей, чем ум без сердца, а из чисто эгоистических соображений: она была единственным человеком, который реально оправдывал мое существование.
Поскольку я одна, бесполезно ждать, что кто-то другой возьмет ситуацию в руки. Я выбралась из своей клетушки. Слышно было, что работал только один душ. Заведение пустовало.
Я подергала дверь Салли и вынуждена была признать очевидное. Она была закрыта изнутри. Я осела на холодный кафель, и холод придал мне немного сил: я заметила часть Салли, очевидно притулившейся в углу душа. Лица ее я не видела. С нее бесконечным потоком текла черная вода.
Я проглотила рвущееся рыдание. Я должна была как-то попасть в эту паршивую кабинку. Если он смог… Я не желала считать его сверхчеловеком, способным проходить сквозь запертые двери.
Я начала изо всех сил трясти дверь. Попробовала подтянуться, цепляясь за верх перегородки, к счастью не доходившей до самого потолка. Просунула руку под дверь и, вывернувшись, как могла, дотянулась до ее подошвы: она была теплая. Нога отдернулась, и я услышала «хе-хе-хе-хе» – никогда бы не поверила, что придет день, когда этот звук приведет меня в такой восторг.
Я вытащила руку и расплющила на кафеле лицо. Салли двигалась – я бы сказала, она двигалась вся, потому что если я разбухла, то она походила на оползень. С облегчением вернувшись в нормальное состояние, то есть став холодной, циничной и злой, я смотрела на ее живот, гигантской складкой стекавший на колени. Ее ноги были согнуты, как у чудовищного младенца, потому что избыточный жир не давал суставам до конца разогнуться, а гноящиеся трещины, как варикозные вены, спускались от икр до щиколоток, по объему не уступавших ягодицам.
Не будем забывать, что я лежала, естественно, нагишом, распластавшись по кафельному полу, чтобы заглянуть повыше в щель из-под двери, и в этом-то положении я попыталась привлечь внимание Салли, позвав ее по имени сдавленным, в виду вышеописанных обстоятельств, голосом. Выдавилось следующее:
– Салли, малышка моя, Салли, умоляю, открой дверь. Я не буду сердиться.
И вдруг я услышала совсем рядом какое-то цыкание. Я вздернула голову, и угол душевой двери пришелся мне прямо в висок. Мне все-таки удалось приподнять голову, и я заметила сидящую на пятках с густо намазанными хной волосами пожилую арабку, обмотанную пестрыми тряпками, с татуировкой на лбу и жирно подведенными глазами: свое призывное цыкание она сопровождала движением раскрытой ладони, сжимая и разжимая пальцы.
– Если эта Салли твоя возлюбленная, ты ведешь себя как дура.
С ее забавным акцентом получилось что-то вроде «ели сали туя возбля, ти вьешь ся как дюря», но она так лучилась добрыми намерениями, что я немедленно открестилась от самой себя.
Вскочив, я затрясла и головой, и руками, пытаясь выразить отрицание, будто обращалась к умственно отсталой.
К счастью, я быстро опомнилась и внятно объяснила, что НЕТ, нет, нет и нет, просто моя приятельница заперлась в душе.
Подняв руку ладонью вперед, на манер индейского вождя, арабка сделала мне знак не дергаться, поднялась с завидной гибкостью, вытащила из густых волос длинную шпильку, разогнула ее, потом согнула заново. Я осталась стоять перед ней и, попытавшись прикинуть, какую именно часть тела прикрыть в первую очередь, в конце концов расслабилась, заразившись ее безмятежностью, и довольствовалась тем, что глядела на нее, свесив руки. Она по-своему разрушила еще один барьер, приняв меня без всякой задней мысли во всей моей неприглядной наготе.
Она подошла к двери. Проблема заключалась в том, что до задвижки было не добраться. Женщина, нахмурившись, оглядела меня, покачала головой и помогла мне согнуться в позе табуретки. Потом залезла мне на спину, перегнулась, и через пять минут я услышала, как сдвинулась защелка.
– Уметь надо, – заключила она, втыкая волшебную шпильку обратно в свою шевелюру.
Освобожденная дверь провернулась на петлях, открываясь внутрь, с нашей спасительницы, оставшейся висеть на створке, один за другим сползли покровы, оставив ее обнаженной, и трубный голос заорал:
– Здесь вам не «Крэзи Хаус», всему есть свои пределы, вы что, совсем рехнулись?
Никогда нельзя ставить крест на человеке. Надзирательница обладала блистательным воображением.
В конце концов все стало на свои места. Нейлоновая кофточка раздала нам полотенца, и я добралась до душа, где Салли выламывалась, как ребенок, который делает вид, что боится щекотки, мечтая, чтоб его пощекотали. Я была не в том настроении, чтобы шутить, а в руке держала такой жбан шампуня, который любой смех превратит в слезы.
У меня ушло часа два, чтобы справиться с ее грязью и со своей. Я купила средство от блох, поэтому нам пришлось вычесывать волосы частым гребнем, но я подумала и о награде: флаконе с каштановой краской, правда, с легким оранжевым оттенком, но в сочетании с фиолетовой туникой в форме палатки, которую я раздобыла для нее, Салли походила на обычную американку – в самый раз для отеля «Холидей Инн». Я же надела желто-лимонную блузку с брючным костюмом цвета фуксии и строгими белыми «адидасами», а также пальто легкого бирюзового оттенка – небольшая дань кокетству, от которой я в последний момент не смогла отказаться. Этот цвет лучше всего подходит к моим глазам. Из-за проблем с размером для Салли я подобрала гигантскую бутылочно-зеленую накидку, в которую легко можно было задрапировать Новый Мост.
Робер был так ослеплен нашим появлением, что подался в сторону – в сторону душевой дамы, которая, в свою очередь, слишком обомлела, чтобы подыскать достойный комментарий.
Информационный выпуск по радио Робера предупредил меня, что скоро полдень, и пообещал новые подробности относительно обнаружения нового трупа бомжа в Двадцатом округе. Стефан Бургуан, специалист по серийным убийствам, будет гостем передачи в дневном выпуске.
Мы катили в такси к площади Республики. Любое опоздание на встречу с Ксавье было немыслимо, поэтому я выдала Роберу точные инструкции и пачку банкнот, а сама вышла на Барбес.
Я смешалась с толпой, и никто не отстранялся, освобождая мне дорогу. Вызывающие расцветки моего наряда сливались с пестрым потоком. Безразличие – форма признания. Среди себе подобных не принято разглядывать друг друга, жизнь проходит в мягком взаимном пренебрежении. Мир других все прочнее захватывал меня в свои сети. Нет более непреодолимого соблазна, чем компромисс, и я всерьез задумалась над возможностью жить одновременно и внутри, и снаружи, как бы постоянно играя в салки.
Не в состоянии разрешить столь сложный вопрос, я целиком отдалась непривычному ощущению легкости от моей вновь приобретенной анонимности, от уверенности, что друзья в надежном убежище, от шуршания банкнот о «беретту» Йохана, не говоря уже о свидании с Ксавье. Я выслежу убийцу, отомщу за Квази, остановлю бойню и начну новую жизнь.
Разумеется, я не устояла. Купила берет гранатового цвета, чтобы скрыть поседевшие волосы, помаду, тушь для ресниц, пудру, чтобы скрыть морщины, и завернула в ближайший закоулок привести лицо в порядок.
Затем села в автобус, купила билет на одну поездку (целое состояние!), от чего испытала больше гордости, чем от всех разъездов на такси, – поди разберись в душе человеческой!
Только поймите меня правильно. Я прекрасно знала, что ничем не смогу прельстить Ксавье – между нами лежала непреодолимая пропасть возраста, социального положения, не говоря о физической стороне дела, и все же он назначил мне свидание, ничем, даже взглядом, не выказав ни малейшего обо мне суждения. Этого было достаточно для моего счастья.
Я желала Поля, я преклонялась перед Хуго, у меня была куча других сердечных влечений и влечений более низменных и грубых, но на сей раз я любила бескорыстно, ничего не ожидая взамен. Как там сказали сегодня утром по радио? Да, впереди у меня будущее.
А Квази? Сказать по правде? У каждого из нас есть свой долгий ящик для несчастий. Крышка с него иногда слетает, а иногда держится, чтобы могли продержаться и мы.
Вам не потребуется штабная карта со всеми деталями, достаточно и памяти, потому что даже вы хоть раз в жизни испытали это волнение, самое единственное и самое общее для всех – волнение первого свидания. Когда автобус тронулся, я пожелала, чтобы он взлетел и мгновенно доставил меня на площадь Клиши. Но чем ближе он подъезжал, от остановки к остановке, тем сильнее я мечтала, чтобы какой-нибудь несчастный случай заставил его остановиться или хоть пробка замедлила его неотвратимый ход. Меня бросало в жар, потом в холод, я каждую минуту перекладывала сумку из одной руки в другую, сотый раз вытирала ладони о новое пальто, а когда вышла на площади Клиши, подошвы мои налились свинцом, а все жизненно важные органы – сердце, легкие, желудок – поднялись к горлу. Совершенно потерянная, я остановилась у витрины видеомагазина, чтобы под благовидным предлогом перевести дух и взять себя в руки, и как буйнопомешанная, внезапно вернувшаяся к реальности, увидела себя в стекле: старый клоун, не смешной, скорее жалкий. Дешевая пудра от пота пошла бляшками, помада размазалась. Я лихорадочно стала рыться в новой сумке, куда свалила все содержимое карманов своего старого вещмешка, ища кусочек ткани или старый бумажный платок, чтобы стереть эту нелепую маску ложной молодости. Так я обнаружила большой лист бумаги, сложенный вчетверо, – не слишком мятый, не слишком грязный, а значит, его соседство с моим хламом было недолгим.
И я прочла:
Я здесь, совсем рядом, с тобой, всегда, в любой момент. Сначала я освобожу твоих подружек, а потом и тебя, забвение близко.
Я недолго раздумывала: конечно, это было глупо, но себя не переделаешь. Я зашла в первый попавшийся бар, распахнувший мне свои объятия, и проглотила одну за другой три рюмки кальвадоса.

СИЛЬВИ ГРАНОТЬЕ

ДОДО (Монмартр, газета, тёплая решетка). - XVIII серия

я дотащилась до улицы Бельвиль и пошла бодрее, повторяя себе, что Квази, наверно, вернулась, ждет меня с остальными и сейчас я вздую ее, как воздушный шарик, за то, какую ночь она мне устроила.
Решетка была широко распахнута, и я сразу увидела ночную зомби, которая горько расплачивалась за вчерашний перебор. Может, вид сверху и был сногсшибательным, но вид снизу и гроша ломаного не стоил.
Она еще выглядела на свой возраст – то есть лет на семнадцать самое большее, – хотя кожа уже выцвела, став совсем блеклой. Она клацала зубами, весь ее хрупкий скелетик выпавшего из гнезда птенца содрогался, глаза провалились в самые глубины черепа. Меня она не замечала, пока я с ней не заговорила. Я знала один центр неподалеку, где воспитатели не были монашками с моралью в зубах, и хотела дать ей адрес… Она выслушала меня, зрачки у нее сузились, она прорычала «АХХХХХХРГ» или что-то вроде, толкнула меня так, будто место для нас двоих не хватало, и исчезла в черноте улицы, а я, несмотря на усталость, и тревогу, и панику, знаете о чем подумала?
Скажу правду. Я подумала о свидании с Ксавье и устремилась к ближайшему зеркальцу заднего вида, чтобы проверить, не превратилась ли я окончательно в Медузу Горгону, которая обращает в бегство любого, кто с нею столкнется. Я повернула зеркальце, чтобы свет падал прямо в лицо. Мне нужно было безжалостное отражение. И я его получила, потому что еще до того, как в зеркальном квадратике появилось мое лицо, я увидела в нем маленькую стоптанную туфлю Квази, потом ногу Квази в ее дырявых колготках, и я обернулась, но не увидела ничего, кроме земли, покрышек и старых кузовов, и заметалась между этими кузовами, заглядывая даже в такие уголки, которые никак не могли отразиться в зеркале, и в конце концов нашла ее там, где она не должна была быть, при ясном свете безоблачной зари, на животе, как куча старых костей или старых обносков, выброшенных на свалку за ненадобностью. Она лежала совершенно неподвижно. На спине крови не было – вообще никаких следов, кроме обычной грязи этой жизни. Я позвала ее по имени, склонилась над ней и перевернула, чтобы взглянуть в лицо, вот только лица у нее больше не было. Оно было исполосовано ножом, и полоски кожи, как ободранная шкурка, обнажали плоть, а ниже она была вся наружу, одна зияющая рана от горла до щелки.
Такого я не ждала. Не такого. Даже самое черное воображение не способно предвосхитить подобное зрелище Я шла всю ночь, чтобы избежать его, а оно ждало меня в конце пути.
Я тихонько перевернула ее обратно на живот. И все же Она внушала мне отвращение. Ужасно говорить что, но еe тело было заражено ненавистью убийцы. В нем еще пульсировало бешенство.
Словом, это я сейчас так все анализирую, а тогда, как помню, мне пришлось сделать над собой гигантское усилие, просто чтобы прикоснуться к ее телу, хотя моим единственным желанием было уйти, отринув ее в очередной раз вместе со всем остальным миром.
Горе и жалость мне удалось ощутить намного позже.
Я выскочила на улицу, но пацанка уже исчезла – да и что она могла рассмотреть, когда у нее все плыло перед глазами, как в калейдоскопе?
Задрав голову, я обвела взглядом этажи. Слишком рано. Все окна были еще темными.
Я прошла через стоянку, сделав большой крюк, пробежала по коридору до двери с кодом, потом до двери в подвал и стучала, стучала, размеренно и не очень громко. Едва услышав осторожные шаги с той стороны, я проговорила:
– Это я, Доротея, – и дверь наконец приоткрылась.
– Ну что? Ты нашла ее, – спросил Робер с восковым лицом и вытянувшимся от беспокойства носом.
– Надо уходить. Нельзя терять время. Потом объясню.
Увидев нас, Салли попыталась подняться своими силами. Она не храпела. Она не издавала свое «хе-хе-хе-хе» и не размахивала руками. Ее мягкая серьезность напоминала грустную безмятежность мадонны. Она ни о чем не спросила. Мы поставили ее на ноги, каждый подобрал две-три самых необходимых вещи, рюкзак, радио, фонарик. В какой-то момент Робер задел ногой сумку Квази, и ее кастрюли мрачно зазвенели, сделав молчание еще тягостнее.
Робер и я прикрывали тылы позади Салли, подпихивая ее под ягодицы, чтобы помочь взобраться по лестнице.
Робер закрыл дверь своим ключом и аккуратно спрятал его в карман. На меня снова не ко времени нахлынули чувства: в его жесте было нечто от священнодействия. Это был его дом, его дверь и его ключ, неприкосновенный личный мир. И я понимала, почему он эгоистично его защищает. Пусть это был всего лишь угол сухого подвала, где он даже не имел права жить, но это было «у него дома». Защищенное от пересудов, любопытства и комментариев королевство, где он – король.
Салли выразила это на свой манер:
– У Робера красиво.
Момент был не тот, чтобы заявлять им, что сюда они вернутся не скоро. Следовало максимально увеличить дистанцию, отделяющую нас от трупа Квази.
Я повела их вдоль стены, игнорируя вопросительный взгляд Робера.
У решетки я замялась. Такое ощущение, что убийца следовал за нами по пятам, оставаясь совершенно невидимым. Велико было искушение свалить все на призрака, потустороннюю месть и прочие прибамбасы. Я спросила Робера, нет ли другого пути наружу, но его не было. Я говорила шепотом, будто вокруг подстерегали чужие уши, и не осмеливалась додумывать свои мысли даже в голове, словно убийца мог забраться и туда.
Я сделала им знак подождать и вышла на улицу, глянула во все стороны, даже спустилась до перекрестка, перешла на другую сторону. Не могла же я…
А почему бы и нет? Я нагнулась, легла на живот и проверила, не виднеется ли какая-нибудь фигура в зазоре под машинами: так пугливая старушка, забаррикадировавшись у себя дома, заглядывает под кровать, прежде чем улечься. Лично моя кровать все больше напоминала пыточное ложе. Кто мог вызвать такой панический ужас?
Я жестом подозвала остальных и со вздохом подумала, что единственная толпа, где мы могли бы затеряться, – это собрание ярмарочных уродцев.
Обычно мы смахиваем на негров – в том смысле, что нас трудно отличить один от другого. Но наша фольклорная группа, к сожалению, выбивалась из этого правила.
Я было приняла решение отправиться дальше одной, но не могла предоставить Салли самой себе.
Лучшим решением было запихнуть их в какую-нибудь гостиницу с достаточным количеством звезд, чтобы отпугнуть посторонних. Но я тут же прикинула, что врагу будет достаточно снять номер по соседству. И еще сообразила, что никакая гостиница, достойная этого названия, не примет моих попутчиков в их теперешнем виде.
Все это время стрелки продолжали свой ход, и моя встреча с Ксавье была конечным пунктом обратного отсчета.
Впервые я прокляла отсутствие у меня часов, потому что возникший в голове план требовал поминутной точности.
Мой взгляд упал на радио Робера, и он включил его по моей просьбе. Утром передают точное время каждые пять минут. Я только взмолилась, чтобы он переключился с длинных волн из-за рекламы.
Радио «Франс-Интер» постоянно повторяло номер своего телефона, и я решила, что пришла пора ударить в набат.
Для придания храбрости я напомнила себе, что убийца действует только ночью, так что на данный момент мы ничем не рисковали.
Мы дошли до бань на улице Менильмонтан. Я заплатила за двоих, а когда ротик Салли приоткрылся в скорбной гримасе, я в качестве превентивной меры облаяла ее, твердо заявив, что ей придется раздеться догола, иначе я сама ею займусь, и пора ей избавиться от своих мудацких предубеждений, вроде того, что жир защищает от микробов, и в любом случае я сама проверю, так что она может зря не трудиться, одеваясь до моего прихода.
Она затрясла головой, мол, нет и нет, а когда я снова раскрыла пасть, она мягким движением взяла мое лицо обеими руками, поцеловала в нос и сказала:
– Квази умерла.
В следующий момент она укачивала меня своими толстыми отвратительными руками, а я рыдала между ее дряблыми грудями, и поскольку дама за конторкой начала проявлять нетерпение, милый Робер перепрыгнул через стойку, ухватил ее за нейлоновую кофточку и преподал урок уважения к горю других людей, заткнув ей пасть парой махровых полотенец. У него развито чувство уместности – стопка чистых лежала прямо на стойке.
Это было так неожиданно и мило, что я разрыдалась того пуще, но едва дама, которая и не такого навидалась, пригрозила выставить нас вон, причем не откладывая в долгий ящик, я пришла в себя, услышала, как диктор объявляет, что впереди у нас будущее и скоро восемь часов, принесла коллективные извинения, взяла на себя полную ответственность за временный беспорядок, сунула надзирательнице пятисотфранковую купюру в качестве гарантии моих хороших манер и удалилась по-французски, то есть дважды расцеловав каждого.
Действие первое: телефонная кабина. Я позвонила на «Франс-Интер», нажимала на повтор, пока не услышала на том конце трубки голос, и произнесла свою самую длинную фразу:
– Я только что обнаружила третий труп бомжа, женщины, которой, как и двум предыдущим, вспороли живот и изрезали в кашу лицо, и прошу вас предупредить журналистов о появлении серийного убийцы на улицах Парижа. Труп находится на стоянке во дворе дома номер 18 по улице Бельвиль. Меня зовут Сара.
И только тут вспомнила, что это настоящее имя Квази. Скорее всего, это имя появится в газетах – посмертно осуществившаяся мечта.
Я повесила трубку, не дожидаясь вопросов. Мне нужна была помощь, так что проявим сдержанность, и пусть полиция пошевелится и начнет делать свою работу. И пусть преследователь почувствует себя преследуемым, разнообразия ради.
Я отправилась на почту заглянуть в «Минитель», нашла телефон отеля «Холидей Инн» на площади Республики и зарезервировала номер на двоих с ванной – тут мелочиться не следовало. У нас все номера с ванными, ответил господин с присущей всем холуям надменностью.
Я повесила трубку, прислонила голову к стеклу и попросила прощения у Квази, Жозетты, у той незнакомки, у Поля, я даже попыталась помолиться, чтобы там, наверху, их приняли по-доброму, но слова не шли, да и на самом деле во мне не было и капли жалости, а только ненависть к жизни, которую так извратили люди.
Потом я дождалась открытия больших магазинов. Знаю, мне бы тоже не помешало сначала принять душ, но время поджимало.
Я полагала, что по крайней мере в большом магазине я смогу все выбрать так, чтобы ко мне никто не лез. Размечталась! Ни одна клиентка не собирала вокруг своей немытой персоны столько продавщиц, старших и младших, рассыльных, сторожевых ищеек и прочей шушеры. Сначала они хотели выставить меня вон, но я улеглась на пол. Тогда они доволокли меня до лифта, но тут я наконец вытащила свою пачку банкнот и стала умолять позволить мне купить чистую одежду, обещая ничего не трогать, а потом, словно прокаженная, должна была пальцем показывать – это, это и это – в окружении охранников, стоявших вокруг санитарным кордоном, дабы уберечь население от опасности заражения, и правды ради должна признать, что из-за усталости, волнения, унижения, а главное, из-за хронического перебора с цветом хаки, я уделила недостаточно внимания цветовой гамме.

СИЛЬВИ ГРАНОТЬЕ

ДОДО (Монмартр, газета, тёплая решетка). - XVI серия

если не считать затасканных слов и мыслей, а также очевидного вывода, что только мой труп подтвердит, с некоторым запозданием, отсутствие у меня параноидального бреда, сказать нам друг другу было нечего. Лишь бы сократить пустые речи, я пообещала избегать Альфиери, убийцу, полицию, дурных знакомств вообще и Хуго в частности, прежде чем мне удалось откланяться.
Вы поймете, в каком состоянии были нервы нашего богача, если я скажу вам, что он заставил меня спуститься в темноте в подвал, чтобы выпустить через маленькую запертую дверцу, ведущую в садик позади дома. Он задержал еще на минуту мой бег, в очередной раз спросив:
– И все же, как у тебя с деньгами?
– Я же сказала, что все в порядке. Я зашла в свой банк, и – о чудо – какие-то гроши еще остались.
– Твои счета были в довольно плачевном виде, когда я последний раз их просматривал.
– Хуго, мне плевать на деньги. Но можешь успокоиться, если у меня возникнут непредвиденные траты, я тебе позвоню. Предупреди привратницу своего храма.
Потом мне пришлось перебраться через крепостную стену, не очень высокую, но обнесенную поверху проволокой, на которой я оставила часть своего обмундирования, но я не роптала, потому что минимум по данному пункту я была полностью согласна с Хуго: один убийца на запятках полностью исчерпывал мой запас прочности. Еще и на толпу мафиози этот запас рассчитан не был.
Через полчаса ходьбы я глянула на себя со стороны: я шла на цыпочках в своих солдатских башмаках, вертя головой, как семафором, по пустой улице в тот час, когда все, кто живет внутри, уже давно дома и дремлют перед чирикающими телевизорами. Я была одна, и более чем одна.
Я застыла на месте, спрашивая себя, как переварить три порции солянки не первой свежести. Решение пришло само: небольшая сиеста среди ночи пойдет на пользу пищеварению.
Улица – просторное владение. Шестнадцатый район я знала плохо, но скамейки везде одинаковые, а дом-саркофаг Хуго нагнал на меня такого жара, что на какое-то время мне тепла хватит.
Первая же попытка пораскинуть мозгами с ходу привела меня к выводу: если только Хуго не перетянул рану жгутом, не сделал переливания крови и не отвез его в больницу, Поль с неизбежностью умер. Кто же умудрился узнать меня на тротуаре, обладал тем же голосом, что и Поль, был настолько осведомленным и упорным, чтобы захотеть отомстить двадцать лет спустя?
Следите за моей мыслью?
Член семьи? Близкий друг? Поборник справедливости, которому делать больше нечего, кроме как гнобить жизнь бродяжки?
И если Ксавье сказал правду, как Хуго смог узнать, что этот «кто-то» увидел меня и узнал у универмага «Прентан»?
Я сменила позу лежа на позу сидя, чтобы мозги лучше проветривались. Четверть часа спустя – оп-ля! Осталось только поймать такси.
Йохан был хозяином бара «Либертиз» (- «Свободные». – germiones_muzh.) – неудачное название, потому что большую часть его клиентуры составляли каторжные выпивохи. Это было мое любимое пристанище в те золотые годы, когда я лишь интуитивно прозревала ту развалину, что скрывалась под моей тогдашней лакированной скорлупой. Мне всегда нравилось думать, что Йохану нравилась я. В частности потому, что я вела себя прилично и никогда не требовала, как обычные его клиенты, чтобы музыкальный автомат наяривал только разноцветные диски в 45 оборотов. Ну конечно, вы-то молоды, а я вам завожу долгоиграющие пластинки, которых никто младше тридцати и знать не может.
По крайней мере, фасад не изменился.
Наконец, я толкнула дверь и глубоко вдохнула этот воздух, который так люблю, мглистый от табака и отлетевших мечтаний. Народу было немного. Какой-то старый пират вцепился обеими руками в стойку, чтобы не дать ей упасть, измученная усталостью и постоянным повторением пройденного проститутка тянула рюмочку кальвадоса, словно призрачный эликсир молодости, и трое арабов в тонких кожаных куртках затягивались сигаретами с глубокомысленным видом. И Йохан, Йохан по-прежнему был здесь. Бодрый? Уж лучше сказать сразу. Он дремал на высоком стуле за стойкой в обрамлении перевернутых бутылок.
Вот он изменился – в отличие от антуража. В оцепенении забытья его щеки мягко стекали по обеим сторонам подбородка, а горькая складка вздергивала этот подбородок вверх, поближе к губам. Нос повис, почти утыкаясь в густые усы, которые приобрели сероватый оттенок – наверняка под атмосферным воздействием всего заведения.
– Где Свобода, там и Равенство, – пробормотала я про себя, после чего встала перед ним и, весьма приблизительно цитируя Шекспира, произнесла: – Берегись снов, они начало всех бед. (- из «Ромео и Джульетты», говорит Меркуцио, которого скоро убьют. – germiones_muzh.)
В царстве дружбы пластическая хирургия ни к чему: его продувные глаза приоткрылись, и все лицо сразу подобралось.
– Доротея, как дела?
Мы не виделись больше двадцати лет, но его рука, не дрогнув, мгновенно ухватила бутылку виноградной водки под стойкой, наклонила ее над водочной рюмкой – глоток мне, глоток себе, до дна, и повторить.
Я взобралась на табурет, издавший при этом непристойный писк, и проворчала:
– Они что – говорящие весы, эти твои треноги?
– Вижу, ты чувствительна, как прежде.
И тут я разразилась смехом таким давнишним, что сразу его не узнала. Это был смех молодости, свободный, заливистый, радостный, каким и положено быть любому смеху. Наконец я утерла глаза и сказала:
– Прости.
– Не за что.
Я не стала уточнять, что просила прощения у себя самой.
– Я в дерьме, Йохан.
– Такова краткая история твоей жизни, разве нет?
Я сдержала смех, потому что иногда надо уметь проявлять благоразумие, и лишь с растроганным видом обронила:
– Ты не изменился.
– Изменился, как и ты.
– И все же ты меня узнал.
– Я иногда гляжу на себя в зеркало.
Йохан, его без привычки не сразу поймешь. На этот раз я объясню, а дальше разбирайтесь сами. Он имел в виду, что своих сверстников узнать не трудно, если ты сам не прикидываешься, что принадлежишь к следующему поколению.
Он добавил:
– Ты давно вышла?
Я не сразу сообразила.
– А, ты хочешь сказать, из лечебницы. Так ты был в курсе?
– Брось. Все были в курсе.
– Мило, – прокомментировала я с долей нелепой горечи. – Да нет, больница давно в прошлом, уже больше десяти лет.
– Понятно, ты не очень торопилась.
У него был искренне обиженный вид; я сказала себе: «вот и Братство», и почтила минутой молчания маленькие радости жизни.
– Ладно, шутки в сторону. Давай. Если тебе нужна моя помощь, ты же знаешь, что можешь на меня рассчитывать. Ну чего уставилась? Сама же сказала, что ты в дерьме.
Это сильнее его. Опасные признаки оживления проявлялись в нем лишь в тех случаях, когда его пресловутый пессимизм обретал конкретные формы – для него самого или для его друзей.
– Это я в переносном смысле. Не обращай внимания.
– Ты что, бежала?
– Нет, но попотеть мне сегодня вечером пришлось.
Я заверила, что мигом вернусь, уточнила, по-прежнему ли в подвале туалеты, а когда пришла обратно, отмытая во всех видных местах и с волосами, такими же мокрыми, как глаза, Йохан уже выпроводил свою клиентуру, опустил жалюзи и ждал меня за маленьким столиком, на котором стояла бутылка виноградной водки и наши стаканы.
– Ну, выкладывай. Я всегда любил твои истории, выдумывала ты их или говорила правду.
И тут вдруг вдохновение вернулось ко мне вместе с хорошим настроением – ведь речь шла всего лишь о рассказе.
– Ты помнишь Поля? – спросила я в качестве вступления.
– Я, как правило, помалкиваю, но если тебе это доставит удовольствие… Скажу тебе одну вещь: никто его добрым словом не помянул, когда он исчез. Надеюсь, тебя угрызения совести не мучили. Хотя ты дорого заплатила, чтобы избавить мир от мелкой сволочи.
Что ж, не каждая ставка срывает куш: хоть я и была рада встрече с Йоханом, расследование забуксовало, не успев начаться. Я сделала огромное усилие, чтобы в очередной раз сервировать мое неоднократно подогретое блюдо, и завершила вопросом: не может ли Йохан, как следует постаравшись, припомнить, вдруг хоть кто-нибудь был огорчен исчезновением Поля? Одного вполне достаточно.
Напрасно он напрягал память при помощи череды стаканчиков, которые я только провожала глазами, сама не прикасаясь, – пришел он к тому же, с чего начал:
– Нет, никто его особо не любил. Вот уж кого легко вменить, так это игрока в покер. Можно бы порасспросить кое-кого из баб, но все они рано или поздно утешились. Да, еще один итальянец, наверно, тот же, которого ты видела, явился меня допекать, но вряд ли он ему добра желал, насколько я понял. – Он сделал паузу на стаканчик и добавил: – Он сказал только «Доротея», этот твой невидимка? Знаешь, я думаю, ты услышала Поля, потому что тебя изнутри грызет, что ты его убила. Ты всегда была слишком щепетильна, девочка моя.
И все потому, что я никогда не оставляла долгов. Нет, он меня совершенно не убедил, и я вогнала гвоздь поглубже – и в него, и в себя:
– А в тот же вечер мою заместительницу режут на кусочки. И как раз тогда Хуго заводит делишки с итальянцем, которому Поль задолжал деньги. Это ведь не галлюцинации.
Йохан отправился за следующей бутылкой, но на полпути его озарило:
– А если это итальянцы, которые решили, что ты убила Поля, чтобы увести их наличность? Им не прет, они все время попадают не на ту Доротею, но ведь всякий раз девиц вроде бы пытают? Может, чтобы заставить говорить?
– А послания?
– Тоже понятно. Это чтобы напугать тебя и заставить вернуть бабки.
– Йохан, двадцать лет спустя! Этот тип завязал, он же теперь кино снимает. А я бомж. Только в романах нищие оказываются тайными набобами. Но, мать твою, – это я не тебе, Йохан, – у него же должна быть семья, как у любого другого, у Поля.
– По моим сведениям, они все остались в Югославии еще в те времена.
Я вдруг представила себя посреди сербо-хорватской заварухи, и это было так нелепо, что у меня заломило в висках. Что ж. Плохой прикуп. Я поцеловала его в щеку. Наверняка я узнаю правду слишком поздно, уже нос к носу со своим убийцей.
В конце концов, это тоже выход: мое убийство остановит резню.
А потом я вспомнила о свидании с Ксавье, и всякое желание изображать приманку исчезло.
Йохан отошел обратно к бару и вернулся с пушкой, которую всегда держал под стойкой. Он произнес краткую речь, и я сейчас попытаюсь ее восстановить, потому что потребленный алкоголь вымыл из его языка все согласные звуки:
– Если ты в опасности, бери, пригодится. Это «беретта», не абы что. И проще пареной репы. Так взводишь, так стреляешь.
Это пробудило во мне дурные воспоминания. Как показывает мой собственный пример, когда имеешь оружие, рано или поздно пускаешь его в ход. Если бы такие машинки оказались в свободной продаже, проблема перенаселенности решалась бы простым нажатием пальца. Эта была куда тяжелее той, что мне дал Хуго, но действовала так же.
Йохан слегка всплакнул, сжав меня в объятиях. Похоже на последнее прощание: очень обнадеживает. Он предложил мне переночевать в его бистро, но я спешила вернуться к приятелям. Я не слишком продвинулась, что естественно, когда возвращаешься в прошлое.
– Ее зовут «Вернись», – таковы были последние слова Йохана.
Их всех зовут «вернись», подумала я.
Мне пришлось подняться к площади Республики, чтобы поймать такси: залезая в машину, я все-таки проверила свои тылы. Не стоило наводить врага на убежище Робера.

СИЛЬВИ ГРАНОТЬЕ

ДЮК СТЕПАНОВИЧ (пересказ былины - Алексея Лельчука)

Дюк рассуждает о своих стрелах
не белый кречет из лесу выпархивал, не ясный сокол по полю пролётывал, выезжал из богатой земли Волынской, из славного города Галича удалой добрый молодец боярский сын Дюк Степанович.
Ездил Дюк к морю синему охотиться, стрелять гусей, лебедей, серых уточек. Расстрелял Дюк триста стрел да ещё три стрелы, не убил ни гуся, ни лебедя, ни малой серой уточки. (- мазила. – germiones_muzh.) Собирал Дюк стрелы в расписной колчан, триста стрел собрал, а три стрелы найти не смог. Головой качает Дюк, приговаривает:
— Всем трёмстам стрелам цену ведаю, а тем трём стрелам цены не ведаю! Колоты те стрелы из трость-дерева на двенадцать гран, струганы стрелы в Нове-городе, клеены клеем осетра-рыбы.
— Да не тем стрелки дороги, что колоты на двенадцать гран, а тем они дороги, что перены пером сиза орла. Не того орла, что по полям летает, а того орла, что на море живет. (- альбатроса, стопудов. – germiones_muzh.) Летает тот орёл над синим морем, детей выводит на Латырь-камне. О камень тот орёл грудью бьётся, перья сизые в сине море роняет. Плывут по морю гости-корабельщики, те перья собирают, дарят царям, королям, да сильным могучим богатырям.
— Да не тем стрелки дороги, что перены пером сиза орла, а тем, что вделаны в них камни самоцветные, всё яхонты. Где стрела летит, от неё луч горит (- еще и с лазерным наведением! – germiones_muzh.), днём от красна солнышка, ночью от светла месяца. Днём те стрелки пускаю, а ночью собираю. Тем мне те стрелки дороги.

Дюк отправляется в Киев
Вернулся Дюк Степанович в славный город Галич, пришёл к родной матушке, говорил ей таковы слова:
— Государыня, свет моя матушка! Во всех городах побывал я, только в стольном Киев-граде не был. Дай ты мне своё прощенье да благословенье ехать до Киева, Богу в церквах киевских помолиться, князю Владимиру поклониться, на красу-басу столичную подивиться.
Отвечает Дюку родная матушка:
— Ай ты, дитя моё милое, молодой боярин Дюк Степанович! Не дам тебе прощенья, не дам благословенья отправляться в Киев-град. В Киев скакать на коне три месяца, да всё по дорожке прямоезжей. Стоят на той дорожке три заставы великие. Первая застава — горы толкучие. Те горы врозь расходятся, да потом вместе толкаются, тебе через них не проскочить. Вторая застава — птицы клевучие. Те птицы тебя с конём склюют. Третья застава — Змеище Горынище о трёх головах, о двенадцати хвостах. Тот Змей тебя огнём спалит.
Говорил ей на то Дюк Степанович:
— Государыня, свет моя матушка! Ты меня не упрашивай, угрозами мне не уграживай. Дашь прощенье — поеду я, не дашь — тоже поеду.
Говорила тогда Дюку его матушка:
— Ай дитя ты моё милое, заносчивое дитя, хвастливое! Похвастаешь ты в Киеве родной матушкой, похвастаешь ты добрым конём, да золотой казной, да платьем цветным. В Киеве люди лукавые, изведут тебя не за денежку.
Отвечал ей Дюк Степанович:
— Государыня свет моя матушка! Ты меня не упрашивай, угрозами мне не уграживай! Дашь благословенье — поеду в Киев, не дашь — всё равно поеду.
Говорила ему родная матушка:
—Ай дитя ты моё милое! Бог тебя простит, Бог помилует.
И дала ему прощенье да благословенье родительское в Киев-град отправиться.
Выходил тут Дюк на широкий двор, заходил в конюшни стоялые, выбирал коня себе доброго, выбирал он Бурку косматого. Шерсть у Бурки в три пяди, а грива-то у Бурушки в три локтя, а хвост-то у косматого в три сажени. Хвост да грива до земли помахивают, хвостом он следы свои запахивает. (- маскировка будьздоров. – germiones_muzh.)
Выводил Дюк коня в чисто поле, катал-валял Бурушку по росе вечерней. Брал Дюк частый гребень зуба рыбьего, расчёсывал Бурушку косматого, кормил он его пшеном белояровым. Клал на Бурушку попону голубого льна, в три строчки строченную. Первая строка шита красным золотом, вторая строка — скатным жемчугом, а третья строка — медью казарскою, которая дороже злата, серебра, дороже скатна жемчуга.
Но не тем попона дорога, что в три строки строчена, а тем, что вшито в ней по краям по камушку, по яхонту самоцветному. Пекут из тех камней лучи ясные не для красы-басы, а для поездки богатырской — чтоб и ночью путь-дорожку светом светить. (- фу-ты Господи, чудная светотехника! И дальний свет, и ближний с габаритами? – germiones_muzh.)
На попонку клал Дюк потнички, на потнички клал войлочки, на войлочки клал седло черкасское, двенадцать подпруг подтягивал, а тринадцатую продольную клал ради крепости. Подпруги-то те из семи шелков, пряжки всё серебряные, шпенёчки булатные. Шёлк тот не трётся, булат не гнётся, а серебро от дождя не портится. Привязал Дюк тороки великие, нагрузил тороки золотой казной да платьем цветным. Посмотрел на коня, удивился сам:
— То ли добрый конь, то ли страшный зверь! Из-под наряда самого коня и не видно.
Сел Дюк на добра коня, простился со всем Галичем, с родной матушкой в особинку. Видели Дюка, где на коня сел, да не видели Дюковой поездочки — только пыль в чистом поле заклубилася.
Поскакал Бурушка косматый повыше леса стоячего, пониже облака ходячего. С горы на гору перескакивает, через реки-озёра перемахивает. Подъехал Дюк к первой заставе. Разошлись врозь горы толкучие, не успели они вместе столкнуться, проскочил мимо них Бурушка косматый. Подъехал Дюк ко второй заставе. Только птицы клевучие крылья расправили, клювы навострили, проскочил мимо них Бурушка косматый. Подъехал Дюк к третьей заставе. Только Змеище Горынище головы поднял, хвосты расправил, проскочил мимо него Бурушка косматый.
Подъезжал Дюк к Непре-реке, увидал: на крутом бережку, на воробьёвой горе стоит шатёр белополотняный, стоит на бережку Застава богатырская. Подъезжал Дюк к белу шатру, говорил таковы слова:
— Что за невежа в том шатре спит? Выходи с Дюком Степановичем биться, выезжай с Дюком бороться!
Выходил тут из бела шатра могучий богатырь Самсон Самойлович, говорил Дюку таковы слова:
— Я буду с Дюком биться, выеду с Дюком бороться.
Увидал Дюк, что беда ему пришла неминучая, соскочил он с добра коня, снимал шапку с буйной головушки, бил челом до самой сырой земли, говорил Самсону таковы слова:
— Одно солнышко на небесах, один богатырь в земле Русской, могучий богатырь Самсон Самойлович!
(- зассал, слоняра? А какже мАхач! Включил заднюю. – germiones_muzh.)
Речи те Самсону понравились, брал он Дюка за руки белые, заводил Дюка в бел шатёр, говорил ему таковы слова:
— Ай же ты, молодой боярин Дюк Степанович! Как будешь ты, боярин, в Киеве, да найдёт на тебя невзгодушка, да некому будет тебя, молодца, выручить, стреляй-ка ты стрелочку калёную, на стрелку ту ярлык привязывай. У меня летает по чисту полю сизый орёл, принесёт он ту стрелочку мне в бел шатёр, приеду я из чиста поля, тебя в Киеве выручу.
Садился Дюк на добра коня, да поехал в стольный Киев-град.
Приехал Дюк в стольный Киев-град, заехал на княжий двор. Привязывал добра коня к столбу точёному, к кольцу золочёному, заходил в высокий терем, крест клал по-писаному, поклоны вёл по-учёному, на все стороны кланялся, желтыми кудрями до самой земли.
Ходят по терему люди дворовые княжеские, говорят Дюку таковы слова:
— Ай же ты, удалой добрый молодец! Обученье видим твое полное, да Владимира князя дома-то не случилося. Отправился князь в церковь Божью к заутрени…

(продолжение следует. Когда-нибудь)

ДОДО (Монмартр, газета, тёплая решетка). - XI серия

– минут пять, не меньше, я пребывала в эйфорическом возбуждении от того, что сделала. Вот, проблема решена. Я решила ее. Конкретное действие приносит облегчение, каким бы ужасным это действие ни было.
Я ушла в гостиную, уселась и выпила стаканчик джина. Первые приступы паники начались позже. С раскалывающейся от мигрени головой, я билась в бесслезных и молчаливых рыданиях. На самом деле меня приводил в ужас этот мертвец в соседней комнате. Как будто он был еще опасен.
Я хотела убежать, но не сумела даже подняться; хотела проверить, действительно ли он мертв, но, к живому или холодному, я не могла приблизиться к телу. Был только один человек, способный помочь мне или хотя бы понять меня – Хуго, и я позвонила ему в офис. О чудо, он был на месте. Его хладнокровие сразу же меня успокоило. Он приказал мне умыться, одеться и немедленно покинуть квартиру. Он встретится со мной в бистро напротив. Он приехал сразу же.
Стоило мне увидеть его, как я поняла, что все будет хорошо. Он взял мою руку под столом, и его тепло принесло мне облегчение. Он задал мне кучу точных, конкретных вопросов.
Он объяснил мне, чего от меня ждет. Я должна убедить себя, что ничего не было. Он взял ключи от квартиры. Он пообещал, что тело исчезнет – он сам об этом позаботится. На некоторое время мы прервем всякое общение. Через две недели я могу вернуться в свой дом.
Я сделала вид, что тревожусь, но только для проформы. Моя трусость была счастлива переложить ответственность на другого.
По словам Хуго, Поль был всего лишь мелким мошенником, который может исчезнуть в любой момент, никого этим не обеспокоив.
И еще он сказал – своим прекрасным серьезным голосом, – что убийство чудовищная вещь, но в данном случае речь идет о законной самозащите, я убила из любви, из любви к нему, и теперь он возьмет на себя свою долю ответственности. И еще он будет молиться за нас обоих. Он проводил меня до стоянки такси. Я уехала на вокзал, и пятнадцать дней меня бросало от спокойствия к ужасу. Мне было необходимо поговорить с ним, поговорить хоть с кем-нибудь. Но я понимала, что Хуго прав, и пятнадцать дней спустя дрожащей рукой я толкнула дверь моей квартиры. Меня ждала полиция.
Меня отвели в полицейский участок для допроса. Я недолго держалась. Полицейский, который допрашивал меня первым, был любезен и очень мягок. Через пять минут после начала беседы я призналась во всем. Во всем, кроме существования Хуго, разумеется. В конце концов, защита Хуго была единственным смыслом моего существования.

– Но ведь он-то и втянул тебя во все это дерьмо? – взвилась Квази.
– А единственное, что полицейский остерегся мне сообщать, – это что трупа не было. Хуго сделал все точно так, как обещал. Но я-то этого не знала.
На лицах друзей ясно читалось, в какую оторопь их вогнала столь беспредельная ирония, но эта оторопь быстро обратилась в презрение к моей недогадливости. Хотела б я на них посмотреть на моем месте.
Робер предложил принять по глотку, чтобы я оправилась и промочила горло. Полагаю, в основном он опасался еще одного перерыва в сериале. Я в общем-то была рада паузе, потому как начиная с этого места моя история становилась чертовски запутанной, и я не очень представляла, как ее протолкнуть, даже при том, что мои три раззявы были просто даром небесным в том, что касалось заглатывания любой мути, от ужей до сабель и прочих более-менее заточенных предметов. У меня самой ком стоял в желудке, настолько продолжение было неудобоваримым. Я вцепилась в идею хронологической последовательности – только она могла мне помочь самой разобраться в этой истории, которую я охотно отсекла бы от моей жизни, как отсекают засохшую ветку, и пусть гниет за забором. Я вытрясла из бутылки последний глоток и вспомнила невероятное блаженство, которое испытывала в камере предварительного заключения, сидя вместе с… их лица мгновенно всплыли в памяти, но мне хотелось непременно вспомнить каждое имя, потому что в то время я общалась с людьми, каждый из которых был личностью со своей историей. Что там ни говорят, а кутузка, особенно изнутри, – это мощнейшая штука.
– Так тебя выпустили, или что? – Квази прервала ход моих размышлений.
– А ты как думаешь? Что меня поместили в номер люкс, дабы я оправилась от перенесенной травмы?
– А ты еще и заболела? – спросила Салли.
Робер, чувствуя, что я сейчас взорвусь, поспешил вмешаться. Его имя предрасполагало (- популярная серия словарей "Робер". - germiones_muzh.) к роли словаря:
– Подумай немного, Салли. Это ужасно – убить кого-то, когда ты к этому не привык. Ты сам меняешься, становишься другим. Тебя это травмирует. Короче, тебе хреново.
– Как убийце Жозетты?
– Ну, ему это, может, нравится.
– Одно другому не мешает. Например, как тому типу, которого ты лапала сегодня утром, Салли, – пояснила Квази. – Ты его травмировала, но, может, ему тоже понравилось.
– Что за тип? – напрягся Робер.
– Он сам на меня наткнулся, – с большим достоинством уточнила Салли.
Робер вскочил на ноги:
– Кто? И где это?
Квази вмешалась с многоопытным видом:
– Закрой пасть, Салли, не говори ничего. Нарвешься на взбучку.
Я покрепче вцепилась в вожжи:
– Вы мне сказали, что вы влюбленные, а не пара. А это уже вонючие семейные разборки. Заткнитесь, или сами будете рассказывать вместо меня.
– А чо, реальность – это тоже интересно, – взбунтовалась Квази.
– А камера предварительного заключения – это, по-твоему, не реальность? В камере нас было четверо. Маргарита Бриндуа, которая воровала еду для своих детей, мясо. Я не шучу. Хлеб ей, возможно, и простили бы, но мясо – кого она из себя строит, миллионершу, что ли, – марш в тюрьму!.. Хочешь еще реальности? Еще там была Сюзанна Ришпен, обколотая вусмерть, она орала все ночи напролет, потому что ей не давали успокоительных таблеток. А еще Эва Ролен, старая рецидивистка, она воровала вещи из машин.
Салли посчитала на пальцах:
– Трое, как и нас.
– Нет, трое, как три мушкетера, а со мной будет четверо.
– Блин, До, ты это нарочно?
– Ладно, ладно, нас было четверо вместе со мной. Так пойдет? С единственной разницей, что я была довольна тем, что находилась в тюрьме. Мне это казалось справедливым. Остальным это справедливым не казалось, так что им было тяжелее. Вначале, когда меня привели, они на меня глянули – богатая цаца, которая ни черта не соображает. Но я оказалась не нудной. Я никогда не жаловалась, потому что, как уже говорила, была скорее довольна тем, что я в тюрьме, и гордилась, что сумела защитить Хуго. Что ж, мне пришлось рассказать им мою историю, и то, что она оказалась постельной, здорово их позабавило. Они меня успокоили, сказав, что суд к таким историям относится неплохо, считая их чем-то вроде французской культурной традиции. И они же посоветовали не говорить, что я беременна.
– Вот это да! От кого?
– Догадайся.
– Ребенок. Почему ты нам раньше о нем не сказала, До?
– Потому что я от него избавилась, представь себе.
– Вот дерьмо!
– Полностью с тобой согласна, Квази. Я не хотела говорить о нем, потому как знала, что начнутся разборки, но предупреждаю: если хоть кто-то из вас и хоть один-единственный раз о нем заговорит, я плюну на все, потому что это такое дело, то есть, я хочу сказать, это так…
Полная катастрофа. Слезы медленно подымались, и уже затопили горло, слова, дыхание, глаза, но Квази смотрела в сторону, и ее «дерьмо» было обращено к жуткому красавчику Жеже, который приближался, спотыкаясь и цепляясь поочередно за каждое дерево на пути, – великое чудо, спасшее меня от самого худшего.
Салли не могла двинуться с места, но она и так сидела рядом с Квази. Робер и я встали перед ними щитом.
Я не удивилась тому, что он нашел нас, потому что арабский телефон работает на улице куда лучше, чем все телефонные подстанции города.
– Не приближайся, Жеже. Квази теперь с нами. Он попытался сфокусировать стеклянный взгляд.
– Кого Квази? – Он осекся, сраженный странной какофонией звуков, которые издал, и повторил, забавляясь: – Кого Квази, ко-ко, ква-ква, хо-хо, – растопырил руки, как птичьи крылья, и притопнул ногой, неуклюже подражая танцору фламенко. Мы наблюдали, как он зашатался, заваливаясь, как пугало у хибары бедняка, но в последний момент ему удалось расположить свою тушку вертикально. Только голова свешивалась. Всё вместе, включая позу, демонстрировало законы гравитации куда лучше, чем Ньютоново яблоко, вот только данное наглядное пособие еще пыталось шутить: – Ну, старая кошелка, опять пришла поплакаться в большую юбку косоглазой кретинки. Или унтер-офицерша и тебя заделала лесбиянкой, ты, вшивая сраная соска. Жалкая развалина, скатертью дорожка. Давай, подымайся!
Квази закрывала лицо пятерней, но сквозь расставленные пальцы могла все видеть. Ее плечи ходили ходуном, как «русские горки», и я уже предвидела мелодраму того же происхождения, когда ей удалось выдавить несколько слов, вроде «ну дает», и я поняла, что она давится от смеха, а поскольку от веселья до умиления расстояние в один пук, мне стало противно, и я отделилась от группы, дабы расчистить путь этой затасканной самке, которую ее экс-бывший заманивал призывами «vamos» (- пойдём" по-испански. - germiones_muzh.), так напирая на «с», что едва не задохнулся.
Гнусные заигрывания продолжались.
– И куда ты меня поведешь?
– К красавчику Жеже, под бочок Жеже, где божоле. – И в доказательство продемонстрировал бутылку, выглядывающую из кармана твидовой рухляди, которая была ему велика размеров на десять. Но Квази удивила меня, заявив:
– Иди сам ею подотрись, я тебе не мамочка.
До этого момента на физиономии у Жеже блуждала пьяная ухмылка, которая придавала ему безобидный вид. Но тут ухмылка мигом превратилась в тупой оскал.
Он попытался отыскать убийственный ответ в своих занюханных мозгах и наконец нашел:
– Не трогай маму, – на что его суженая отвечала:
– Уверена, она себя классно чувствует в общей могиле со всеми крохотными любовничками, которые на ней копошатся.
Уголки губ Жеже дружно опустились вниз, и клянусь, мы увидели того младенца, которым он, наверно, был в лучшие времена: он принялся рыдать, оплакивая свою мать и Квази, ведь он жить без них не может, и, черт, как это тяжело, слишком тяжело для него, и зачем Квази так с ним обошлась, он не хочет оставаться один, ему же страшно, и почему он не может остаться с нами.
Я заметила ему, что хоть мы и компанейские ребята, но все ж не Армия спасения.
Он простонал, что это несправедливо, почему он должен остаться один, а мы нет. Но должна признать, мы были тверды как камни, потому что про пьяные слезы знаем все, сами через это проходили не единожды, а следы его нежных чувств до сих пор виднелись на Квазиной физиономии; но он все ежился и топтался на месте, и я уже решила, что нам от него не избавиться, если только снова не снимемся с места, а моим ногам это сильно не понравится, и они устроят сидячую забастовку, так что мы гарантированно останемся здесь – короче, старая песня.
Я незаметно подала знак Роберу, который энергично хлопнул Жеже по плечу и протянул ему чинарик:
– Покури с нами и ступай себе, у нас тут встреча назначена, а потом нам надо уходить, и очень может быть, мы тоже разбежимся. Так что оставь адресок, кто знает, вдруг твоя жена и вернется.
– Правда?
Я увидела, как Квази выпрямилась, чтобы достойно ответить, и послала ей взгляд, как хороший американский хук, который сразу отбросил ее на канаты.
Мы смотрели, как Жеже смолит свой чинарик, потом Робер помог ему подняться, получив плевок себе же на башмаки. Но это было без всякой злобы. Мы смотрели, как его силуэт с опущенными плечами удаляется, выписывая сложный зигзаг. А потом он остановился. Мы затаили дыхание. Он вложил всю оставшуюся энергию, пытаясь развернуться назад, но вместо этого прокрутился полный круг и принялся искать нас перед собой, в то время как мы оставались сзади. Со второй попытки поворот удался, но прошло добрых пять минут, прежде чем он вернулся, потому что для алкаша с его заплетающимися ногами прямая линия становится самым длинным путем от одной точки к другой. Он остановился перед нами, почесывая голову, и вопросительно произнес:
– Я ж не для того пришел.
Как будто мы знали, для чего он пришел.
И мы стали ждать. А куда деваться…
Потом взгляд его осветился, но очень, очень медленно, и он бросил:
– Это ж из-за тебя, Додо. Один мужик передал тебе письмецо. Для Доротеи, он так сказал. – Неуверенно покачался и подвел черту: – Вот, теперь все.
И попытался – впрочем, безуспешно – развернуться еще разок.
Поскольку он так и остался стоять лицом ко мне, я поинтересовалась, где письмо. Виду него стал удивленный, озадаченный, неуверенный, встревоженный, удивленный, озадаченный и т. д. Надо уметь проявлять терпение. Наконец он достал из кармана бумагу и протянул мне.
Вторая попытка поворота удалась Жеже уже лучше, но отбыл он все-таки по диагонали. Как я всегда говорила, шахматная доска для всех одна и та же, будь ты слоном, ферзем или пешкой.
Я спокойно распечатала конверт, чего не делала очень давно, но привычный жест вернулся будто сам собой. Почта – это как велосипед. Я расправила бумагу, потому что слова немного расплывались, хотя состояли из заглавных печатных букв. Наверно, убийца боялся, как бы я не обратилась к графологу.
ДОРОТЕЯ,
МОЖЕШЬ БЕГАТЬ СКОЛЬКО УГОДНО, НО ОТ МЕНЯ НЕ УЙДЕШЬ.
УЗЫ КРОВИ ПРОЧНЕЕ ВСЕХ.

Подписи, разумеется, не было.
Жеже испарился. Остальные глядели на меня как на божество. На улице письма получают не каждый день.

СИЛЬВИ ГРАНОТЬЕ

ДОДО (Монмартр, газета, тёплая решетка). - IX серия

эффект на свою аудиторию я произвела колоссальный. Описать невозможно. Они смотрели на меня, как на героиню, а ведь я была всего лишь убийцей. Я забрала чью-то жизнь, а значит, как бы проявила божественную власть.
Я задала себе вопрос, который относился скорее к области морали: Поль был дерьмовой сволочью, но я-то, я приговорила его к смерти. Это хороший повод для мести. Для мести за него.
Двадцать лет спустя?
И кто? В любом случае не привидение. Кто-то, кто никогда меня не видел и убивает просто наудачу? В моих ушах еще звучал голос Поля. Я его себе вообразила? После того, как давным-давно с корнем вырвала его из своей памяти? И эта фотография Хуго, как чудовищное совпадение, словно жизнь была прямой линией, оборвать которую могла только смерть. Значит, я еще недостаточно заплатила. Я никогда не расквитаюсь со своим прошлым.
Без зазрения совести воспользовавшись безграничной властью рассказчика, я объявила, что продолжение последует завтра, а сейчас устроим передышку и поспим хоть несколько часов.
В их вытаращенных глазах читалось неудовлетворенное желание разобрать по косточкам последний эпизод сериала, но у меня еще были дела.
Мой маленький мирок наконец заснул, а я устроилась в сторонке с кипой газет и Роберовым фонариком, чтобы просмотреть прессу.
Я уже сто лет не обращала внимания даже на обложки «Пари Матч», выставленные за стеклом киосков. На улице у нас в ходу другие новости, и передаются они устным путем, не оставляя следов.
Жизнь обитателей домов, отраженная в журналах, с их событиями, скандалами, трагедиями и разоблачениями, не более материальна, чем облако, чьи очертания расплываются, исчезая в пустоте.
Вначале мне было трудно. Я давно не заглядывала в газеты, и некоторые заголовки разбирала с трудом, словно продираясь сквозь иностранную речь.
В эту ночь я меняла кожу, как настоящая змея, доползшая до конца пути. Я все еще оставалась Додо, но возвращалась и давняя Доротея, а я и не думала гнать ее назад, потому что инстинктивно чувствовала, что мне понадобятся они обе.
Я вырезала все страницы, где упоминался Хуго, а их было столько! Мне пришлось читать все внимательно, чтобы из кучи ерундовых комментариев выудить конкретную информацию, на которую можно опереться. Хуго был представлен как закоренелый холостяк, которому природный шарм и солидное состояние обеспечили классическую карьеру плейбоя. Он создал свою продюсерскую контору на личные средства и финансировал произведения серьезных авторов, что в конце концов окупилось.
В прессе о нем много говорили: в качестве независимого продюсера он недавно запустил мегапроект фильма, который должен был сниматься на английском языке с участием американских и французских звезд благодаря исключительно европейскому финансированию.
Это было настоящее событие.
Что ж, пусть так.
Меня больше заинтересовало слово «холостяк». Как Хуго умудрился скрыть наличие жены и детей? Если бы жена умерла, его называли бы вдовцом.
И потом, у Хуго никогда не было собственного состояния, я это хорошо знала.
А знала ли я это в действительности?
Я всегда верила Хуго на слово. Я сказала себе, что пресса любит творить легенды на манер волшебных сказок.
Тот в высшей степени хвалебный портрет, который создали журналисты, очень походил на образ Хуго, сохранившийся в моей памяти.
Вспомнив, чем это кончилось, я осознала, что рассказанная история стала для меня реальней, чем та, которую я прожила.
Однако Хуго был вполне реален, как и те чувства, что нас связывали.
Так же реален, как и невероятные убийства последних дней.
В этом сценарии для меня места не было. Доротея-бродяжка, мишень для сумасшедшего убийцы. Сценарий. Именно так все выглядело. Сценарий, Хуго. Придется мне с ним встретиться. Возможно, он сумеет помочь, если еще раз поделится со мной своей добротой и умом. И это меня пугало. Та, давняя Доротея еще жила в неприкосновенности в памяти одного человека, и мне предстояло ее уничтожить.
Но с тяжелым сердцем. Жалкое тщеславие.
Я с облегчением заметила первые проблески зари.
Ископаемые, вросшие в камни, прежде чем возродиться к новой жизни, – такими я увидела моих собратьев по улице, вглядываясь в их изломанные силуэты, проступающие из-под картонок в закутке за дверью. Их вид напомнил мне мою первую ночь на тротуаре. Страх, холод, отчуждение и стыд. Прежде всего пришлось превозмочь стыд, который делает тебя уязвимым.
Я быстренько вернулась. Мне предстояло столь долгое путешествие, что не имело никакого смысла собирать прошлое по маленьким кусочкам. Когда отправляешься на Марс, не останавливаешься в ближайшем пригороде. Автобус мне не светит. Придется оторваться от всего и кинуться в великую пустоту с единственной надеждой обрести опору на той стороне.
Я почувствовала на себе чей-то настойчивый взгляд. Робер проснулся и внимательно меня разглядывал.
– Что на тебя нашло, Робер? Хочешь написать мой портрет?
– Ты на себя в зеркало не смотрела?
– Тем лучше для зеркала.
– Дело не в том, а в тебе. Что с тобой случилось? Ты вроде на себя не похожа.
Черт. Старая кожа слезает. Надо быть осторожней.
– Просто бессонная ночь и воспоминания молодости. Это как побелить старую стену. Первые пять минут трещин не видно. Не волнуйся, скоро пройдет.
Со скептическим видом он выбрался из-под картонок, а потом из-под Салли, пригвоздившей его к полу своей здоровенной красной ручищей.
– Мне показалось, ты на меня запал, вот я и пошутила, чтобы сменить тему.
– Скорей уж, чтоб ее похоронить. Во сколько будет продолжение?
Этого только не хватало. Еще немного, и они будут с часами за мной бегать, как в присутственном месте.
Салли захрапела. Несмотря на сомкнутые веки, это означало, что она проснулась, и я заметила, как осторожно приоткрылся подбитый глаз Квази. Виду нее был здорово помятый.
– Не знаю. У нас сегодня куча дел. Ты как, Квази?
– Как будто камней в кишки набили. Урчит ужасно. Бумажки не найдется?
Я протянула ее кусок газеты, и она исчезла за углом террасы.
– Ты теперь газеты почитываешь?
Это уже Робер высказался – с весьма подозрительным видом.
– Ты моим фонариком пользовалась. Ведь так? Дайка его сюда.
– Да на, вот твой паршивый фонарик.
– Черт, я так и знал. Батарейки сели. Вот дерьмо.
У него аж слезы на глазах выступили.
Это кажется пустяком, но у каждого из нас есть две-три вещи, без которых и жить не стоит. У Робера это фонарик и радио. Как курильщик крэка, готовый на все, лишь бы набить свою трубку, он трясся над батарейками, потому что они дорого стоили.
И все же он хватил через край. Одной рукой он вцепился в мое запястье, а другую занес для удара, крича, чтобы я выкладывала все, что у меня есть, иначе он сам это вытрясет.
Краем глаза я заметила, что троглодиты продолжают медленно сбиваться в стаи. Я знала, что Салли не сумеет подняться в одиночку, а Квази рискует задержаться, потому что когда кого-то из наших прихватывает, это надолго… В то же время я понимала, что шантаж продолжением рассказа сейчас бесполезен: Робера закоротило на батарейках, и он пер к источнику питания, не видя ничего вокруг, так что скрытого очарования художественного слова для него более не существовало.
Он отвесил мне первую оплеуху, а я заехала ему своим вещмешком в морду. Он упал на спину – скорее удивленный, чем побитый, и прямо на Салли, которая разразилась серией весьма похабных «э-хе-хе» и обхватила его на этот раз обеими руками. Он задергал всеми членами, как перевернутый на спину жук, а я воспользовалась паузой, чтобы покопаться в своем аварийном запасе, из предосторожности повернувшись к ним спиной, прежде чем расстегнуть молнию и ощупать внутреннюю часть моей левой ляжки. Потом повернулась к ним, держа в руках стофранковую банкноту, и бросила ее ему в морду:
– В любом случае, что до продолжения рассказа – обойдешься! В следующий раз не будешь путать меня с гонгом.
– Ну вот, я так и знал. Всегда одно и то же. Стоит попробовать с кем-то подружиться, тут же шантаж и все прочее.
– Коли так, сиди один.
– Знаешь, До, Робер прав. Все знают насчет батареек. Ты не должна была так с ним поступать.
– Ах так? И ты тоже обойдешься без продолжения.
Кто никогда не слышал, как плачет Салли, тот не знает, какая природная мощь скрывается в человеческом существе. Это все равно что приложить ухо к ревущей сирене. Я подумала, что Робер грохнется без сознания, несмотря на всю свою радиозакалку.
Тем временем вернулась Квази и заорала:
– Это еще что за базар?
Салли проикала, что ее оставили без рассказа, Робер пробормотал, что его тоже, вот ведь сволочь, и Квази, сориентировавшись в ситуации, повернулась ко мне. Я отметила, что ее кожа приобрела желто-фиолетовый оттенок.
– Ты еще долго собираешься строить из себя грошовую командиршу, а, До? Мы тут не в десантных войсках, запомни. Нас ничто не держит. Мы сами ничто. Мы все ничто. На равных. И если ты тоже ничто, ты как мы, а если ты больше, чем ничто, – катись ко всем прочим. Но я-то скажу: ты меньше, чем ничто… Это значит, что ты существуешь еще меньше, чем мы, а что до твоей истории, можешь ее засунуть в свою заплесневелую задницу, там ей самое место. Пошли отсюда.
Я была готова ко всему, только не к бунту. Я просто онемела. К тому же эти два задохлика принялись поднимать Салли, которая продолжала выть и рыдать, что, наверно, добавило ей лишнего веса, потому что она так и не оторвалась от земли.
Квази, которая, справив естественную нужду, не испытала, по всей видимости, никакого облегчения, влепила ей пару пощечин. Та завопила пуще прежнего.
Робер с непроницаемым лицом сгреб радио, фонарик и банкноту и сделал вид, что уходит, чем заслужил от Квази неубедительное:
– Изменщик.
Очевидно, его флюгер еще не выбрал направления, потому что он повернулся и заорал:
– Я изменщик? А кто нашел угол, где спать? Кто держал места для подружек? Кто притащил стеклянную литровку? Кто изображал из себя телохранителя, хотя мог спокойненько сидеть у себя и не высовываться? Ох уж эти бабы. Сыт я ими по самое не хочу.
– Подумаешь, обошлись бы и сами. Нам мужики без надобности… особенно такие, как ты – ржавые гвозди, от которых и толку-то никогда не было.
– Робер не такой, – прорыдала Салли, которая все просекала на лету, несмотря на обстоятельства.
– Извиняюсь, – неторопливо проговорила я.
А поскольку они продолжали свой диалог глухих, я тряхнула Квазиной сумкой с кастрюлями: получилось вроде барабанной дроби, как у сельского зазывалы.
– Извиняюсь, – повторила я. – Оставляю вам весь товар. У Бобура есть торговый ряд. Следующая серия – у Сен-Инносан в обеденное время. Для желающих.
Я присела перед Салли, которая перестала плакать и обхватила меня за шею. Мне удалось поднять ее с первого рывка – лишнее доказательство, что бессонная ночь пошла мне на пользу. Она больше не плакала, только умоляла, чтоб ее не заставляли торговать. Робер заявил, что поможет ей, и она отрывисто захохотала, без чего все бы охотно обошлись, потому что плюется она так, что мало не кажется. Я собралась уходить, когда Квази спросила, куда я иду.
– Мне надо кое-что сделать.
– А мне надо сказать тебе пару слов. Можно я тебя провожу?
Я сделала вид, будто задумалась: пусть не воображает, что я делаю ей одолжение, и наконец бросила «о'кей» с вальяжностью полиглота.

СИЛЬВИ ГРАНОТЬЕ «ДОДО»