Category: криминал

Category was added automatically. Read all entries about "криминал".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

опасность жизни в итальянских городах до XIX столетия

дом каждого был его крепостью: двери делались из твердой древесины и оковывались металлом; окна снабжались надежными ставнями. Новеллы эпохи ренессанса ясно говорят о том, что у простого горожанина рядом с дверью стояло копье - на случай если ударят в набат колокола с кампанилы и надо бежать на пьяццу строиться в ополчение, либо злоумышленники прям в двери тараном - а возле окна арбалет. На улицу мущина безкинжала - а женщина без мущины - выходить рисковали очень невсегда! И в более поздние времена уличные игры детишек шли с массовым применением камнеметания (мостовые были булыжными), и чтоб прекратить их, взрослый долженбыл обладать решительным характером и большим запасом здоровья. Что до самих детей, то они ходили отнюдь не в майках, а в плотной одежке и обязательно головном уборе, и знали что вслучае чего надо не стоять столбом, а сразу ныкаться в канаву или заугол... Никаких ПДД небыло, и под колесами карет - их вес был от 400 кг - погибало неменьше прохожих, чем сегодня от автомобилей. Не только бандиты-брави, но и полицейские агенты-сбиры при отказе горожанина выполнить их первое требование тутже пускали в ход ножи. И притом, что опыт применения этого инструментария и у бандитов, и у полицейских был большой - надежды на выживание у атакованного оставались мизерными. - Медицина элементарно негарантировала почти ничего, да и то за деньги... Добавьте постоянную опасность голода от неурожая, политического госпереворота со скачками и стрельбой, бунта бедноты или эпидемии чумы либо холеры - и вы поймете, как интересно тогда было жить на белом свете

всеголишь субалтерн: две поездки лейтенанта Сондерса (Индия, начало 1930-х)

это эпизод из мемуаров бригадира Фрэнсиса Инголла, британского офицера служившего в Индии - "последнего из Бенгальских улан" (перевод major_colville, в его журнале сможете ознакомиться со всей книгой).
В 1930-х индийские поезда были небезопасным транспортным средством. Вход в отдельное купе вагона был прям с перрона, дверь запиралась изнутри. Зато стеклянные окна, хоть и усиленные проволочной решеткой, легко можнобыло выбить. Что и делали воришки (пользуясь грохотом с которым шел в клубах дыма паровоз - он заглушал всё), а также настоящие грабители. - Сделав своё дело - одни незаметно, другие внаглую - они уходили накрышу, откуда спрыгивали с добычей при первом замедлении состава... Два молодых офицера - лейтенанты Хекст и Сондерс, прослужившие пару лет в Индии, отправились втроем с бультерьером по Пешаварской ж/д с севера на юг. В разгар веселья в купе вломилась шайка бандитов, вооруженных кинжалами. Офицеры были безоружны; тем неменее, они вступили с преступниками в рукопашный бой. Бультерьер поддержал их. Увы, силы оказались неравны: Хекст и его собака были заколоты, а Сондерс, успевший нажать стоп-кран, получил тяжелые ранения. Грабители скрылись... Вылечившись, молодой лейтенант дал себе слово не ездить больше без ствола - и приобрел 45-й калибр (кольт? или родной веблей-скотт? Одно можно сказать: калибр "главный"). Почти на томже самом месте Пешаварской дороги поезд вдруг остановился, а ставни растворились от удара. Сондерс влепил пулю в темный силуэт, маячивший в окне, и снова дернул стопкран... - Он убил подростка, сына начальника станции, который таким образом экономил на проезде вшколу. Лейтенант пошел подсуд за неумышленное убийство (за ночь 23-летний парень поседел, как старик).
- Такая история.

ГДЕ РОЖДАЮТСЯ ЦИКЛОНЫ (из Старого - в Новый свет. 1919 - 1920)

тропические траги-комедии
было уже поздно, когда слуга пришел мне сказать, что какой-то господин ожидает меня в патио. Оказалось, что это дон Пепе. Паспортные формальности задержали его на несколько дней. Мы сели в тени колонн. Приближалась ночь. Свет лампы падал на худощавое лицо старого баска. Какая у него странная манера пристально глядеть на вас! Дон Пепе говорит, потирая руки, с выразительной мимикой и на его лицо поочередно изображается то жестокость, то ирония, то удивление. Он знает эту страну, да и многие другие, как человек, который потел и трудился на дорогах, в копях, по рекам. Никто как дон Пепе не сумеет так рассказать про эти тропические страны, где все, в одно и то же время, и просто и сложно.
— Французы не преуспевают здесь, — говорит он. — Они слишком торопятся. Здесь надо уметь выжидать. Главное, это придерживаться принципа «tanana», что значит: «откладывай всегда на завтра то, что может быть сделано сегодня»… Вам нужно срочно переговорить с кем-нибудь. Благодарите бога, если вам это удастся через две недели! Никогда не ждите определенного ответа, точного указания, ясной справки. Вежливости хоть отбавляй, но решения не добьетесь никогда. Креольская кровь течет медленно. Здешние жители фаталисты. Они ведь столько перевидали, даже самые молодые из них! Они привыкли к ударам грома, к катастрофам и теперь уже ни на что не реагируют. Воздух здесь слишком вялый.
Но если вы их обидите, берегитесь. Они мстительны и потихоньку доберутся до вас: в один прекрасный день вы будете лежать на земле, сами не зная почему.
Здесь есть две вещи, которые губят человека: тафия (- водка. – germiones_muzh.) и покер. Женщины менее опасны. Прежде всего алкоголь: в тех торговых портах, в Гвиаре, в Сиудад- де-Воливаре, в Сан-Фернандо, в Маракаибо, ничего не делается без водки и вина. Всегда со стаканом в руке! А под этим небом, с лихорадкой, малярией и со всеми их последствиями алкоголь губит вас в два счета. Но, если вам предлагают стаканчик и вы отказываетесь, тот привскакивает: «Es un desprecio»! Вот вам одним врагом больше и вдобавок неудавшееся дело. Игра здесь в крови у людей. Целые состояния создаются и рушатся за карточными столами. Ловкий человек обогащается очень скоро, но так же скоро и разоряется. Игра является хорошим очищающим средством для карманов людей, добывших деньги сомнительным путем.
Здесь ворочают миллионами, строят дворцы и умирают без гроша в кармане. Обществу это, впрочем, даже приносит пользу.
Ссуды под залог недвижимостей выдуманы для мошенников, и один бог знает сколько их развелось, явившихся неизвестно откуда; ведь сюда приезжают отовсюду, даже с каторги. Теперь, представьте себе, что один из таких богачей на час, сквозь руки которого прошло очень много денег, но который удержал их весьма мало, умирает, оставляя свою семью в бедности. Но после него остались недвижимости, плантации или концессии на копи, словом, нечто такое, что для женщины в стесненном положении может служить источником добывания денег. Появляется ростовщик, которых сколько угодно, и предлагает нуждающейся женщине наличные деньги, — конечно, возможно меньшую сумму, — под верное обеспечение. Он не сомневается, что через несколько лет — срок платежа ведь всегда наступает скоро — овладеет недвижимостями, плантациями, вообще всем имуществом своей клиентки, и, таким образом, получит чуть ли не в сто раз больше данных им взаймы денег.
Не мало громадных состояний создалось здесь таким образом. Во времена Кастро (- Сиприано, президента. – germiones_muzh.), правительство принимало участие в таких операциях. Когда кто-нибудь начинал обогащаться слишком скоро и слишком открыто, выжидали, чтобы он как следует разбогател, после чего объявляли его лицом подозрительным и — готово дело! в тюрьму, тридцать фунтов железа на ногах и все имущество конфисковать «pro patria».
Общественные обязанности обогащали людей. Но крайней мере так было во время владычества Кастро.
Должности президентов штата, префекта, директора таможни или почт предоставлялись только креатурам президента республики и притом на сравнительно короткое время. Нужно было набить себе карманы и затем убираться, — иначе беда! Раз как-то, случайно, на место префекта был назначен честный человек. Через шесть месяцев он был уволен. Тогда он явился к президенту и почтительно спросил его о причине такой немилости.
«Никто, — сказал он, — не имел повода быть мною недовольным». — «Что доказывает, что ты болван»! — ответил ему опереточный глава государства.
В один город назначают префекта. Он начинает с того, что закрывает, под предлогом охраны нравственности, все игорные дома, увеселительные заведения и тому подобные притоны, куда приходили играть, петь, танцовать и прочее. Выгоняют всех владельцев этих заведений. Привычные посетители несколько дней сидят дома и вдруг к величайшей своей радости видят, что через неделю все эти места вновь открываются подставным лицом префекта, который прикарманивает половину доходов от игорных домов и заработка девиц. Этот уважаемый чиновник, по той же системе, делается собственником всех кинематографов и всех танцевальных зал и, таким образом, получает возможность в короткое время накопить порядочное состояние, которое позволит ему спокойно ожидать того момента, когда он будет уволен или, не торопясь, хлопотать о другом месте.
Некий директор почт, содержание которого составляло от восьми до десяти тысяч боливаров, к концу своего управления, построил себе дворец, который обошелся ему в шестьсот тысяч. Что касается служащих, то они получали очень маленькое жалованье, но имели порядочные доходы. Во всем округе между ними существовало соглашение. В такой то день недели, телеграммы за такими-то нумерами, посылаемые Х… — Y… или Z… W… не должны были регистрироваться. Доход от этой комбинации делился по-братски.
Что касается армии, в которой насчитывалось, — да и теперь еще насчитывается, — так много генералов и полковников и так мало солдат, то она представляла также широкий простор для изобретательности офицеров. В Венецуэле вновь народился обычай подставных солдат. Какой-нибудь генерал обязан был содержать в гарнизоне двести человек. На это количество он получал деньги на жалованье, продовольствие и обмундирование. Нечего и говорить, что в казармах находилось всего на всего двадцать пять или тридцать человек, которых держали впроголодь и награждали побоями. Но вот получается известие об инспекторском смотре (об инспектировании ведь всегда предупреждают заранее). Тотчас же генерал приказывает произвести облаву по всем правилам искусства при выходе из кафе, театров и кинематографов.
Полицейские хватают всех, кто более или менее подходит к роли солдата, и, несмотря на протесты несчастных, командуют: «в казармы, марш!» Инспектирующий находит роту в полном порядке, которая после его отъезда немедленно распускается.
Бывают также случаи реквизиции. Нередко случается, что на границе Колумбии шайка конных иррегулярных войск устраивает набег на Венецуельскую территорию. Это просто бандиты, которые захватывают несколько быков, вешают пастуха и удирают. Но начальник приграничного округа — генерал или полковник — конечно, не упускают подобного случая. «Неприятель перешел на нашу территорию». Немедленно объявляется мобилизация и реквизиция лошадей, седел, оружия, продовольствия, которых владельцы, конечно, не получат обратно, когда победоносный отряд, во главе с увенчанными славою начальниками, возвратится с охоты на грабителей, которых давным-давно и след простыл.
— Да, дорогой monsienr, — продолжает дон Пепе, — если бы у меня было время, я мог бы представить вам целую галлерею портретов замечательных негодяев! Теперь эта страна отчасти обрела свою жизненную силу, но я, monsieur, знал времена владычества Кастро и был его жертвой.
Освещенное во мраке лицо дон Пепе принимает печальное выражение, но оно скоро заменяется иронической улыбкой, — Я был тогда землемером в небольшом прибрежном местечке, которое терроризировал президент штата, один из фаворитов Кастро. Я привез с собой несколько бочонков рому, который в этих местах считался редкостью. Дон Антонио, т.-е. тот президент, о котором я говорил, изъявил желание купить у меня часть этого запаса. Я назначил ему цену, но он нашел ее дорогой; я же, несмотря на его гнев, стоял на своем. В два часа дня я был арестован, по обвинению в шпионстве, и посажен в «Ротунду», с несколькими кило железа на ногах. Понадобилось вмешательство посланника Соединенных Штатов, чтобы мои ноги освободили от прикованных к ним ядер, да и то это сделали только через три дня. Я оставался в тюрьме четыре месяца и лишь благодаря настояниям того же посланника, являвшегося тогда представителем Франции, я был выпущен на свободу, но с запрещением пребывания в этом местечке.
— За эти четыре месяца, дорогой monsieur, я был свидетелем нескольких забавных сцен.
— Один политический деятель, дон Мартын… враг Кастро, сидел и днем, и ночью на цепи, недалеко от меня. Он был лишен права, получать пищу извне и ему давали самую отвратительную еду, в которой плавали насекомые. Раз как-то тюремщики, для забавы, посадили этого несчастного в кадку с нечистотами, так что видна была лишь голова, и, потрясая топориками, делали вид, будто хотят его обезглавить. Обезумевший от ужаса, заключённый нырял с головой в нечистоты. Эта шутка очень позабавила тюремных надзирателей, а Кастро, узнав об этом, хохотал до упаду.
— Молодой колумбиец, арестованный, как и я, без всякой причины, был закован совершенно голым. Каждое утро он получал сорок палочных ударов, а затем на него выливали сорок ведер воды, для его успокоения. После моего освобождения я отправился на Тринидад и явился в Колумбийское консульство, чтобы засвидетельствовать об обращении с моим злополучным сотоварищем. Молодого человека вскоре после этого выпустили. Понадобилась угроза интервенции, и тогда только обратили внимание, что его приняли за другого.
Наша тюрьма, со всеми ее ужасами, была еще хороша в сравнении с гнилой тюрьмой в Маракаибо, где в камерах постоянно стояла вода. Несчастные заключенные сидели там годами, самым жестоким образом позабытые правосудием, которое не могло предъявить им никакого обвинения, кроме только того, что они не понравились Кастро. Полковник Гонзалес К. был заключен в эту тюрьму. Скованный с ним другой заключенный оказался журналистом, страдавшим дизентерией. И вот он должен был до двадцати семи раз подниматься ночью, чтобы сопровождать до ямы человека, к которому был прикован. Этот последний умер. Полковник три дня оставался прикованным к полуразложившемуся трупу.
Кастро был большим любителем женщин. Раз у него являлось желание, он не переносил отсрочки в его осуществлении; вследствие этого он был окружен целой компанией сводников и сводниц, из коих многие принадлежали к лучшему обществу. Стоило ему встретить на каком-нибудь собрании или даже на улице девушку или молодую женщину, которые ему нравились, как тотчас же тайный уполномоченный шел к родителям или к мужу с предложением торга. Дело обстояло просто. Если они не соглашались — тюрьма или конфискация имущества. Предлог всегда находился да к тому же кто стал бы протестовать? Каждый боялся раскрыть рот. Вошло в обычай, когда он бывал на балах, приготовлять ему маленькую гостиную для его интимных удовольствий.
Этот достойный презрения циничный пастух, который в продолжение многих лет ежедневно плевал в лицо Европе, этот «гаучо», обладал только одним качеством — он не был неблагодарным и не забывал оказанной ему услуги.
Глава государства едва умел писать. Но его это очень мало озабочивало. Одним мановением руки он мог поднять дикую кавалерию «льяносов», а интеллигенция Каракаса не очень-то жаждала увидеть вблизи их мрачные физиономии. Так царствовал Кастро, всеми ненавидимый и презираемый, но могущественный.
Болезнь сыграла с ним плохую шутку. По совету врачей, он решил отправиться для операции в Европу. Он сел на французский корабль и по прибытии на Тринидад узнал, что новое правительство объявило его низвергнутым, признало его деятельность преступной, и что его друзья находятся в тюрьме или бежали. Для этого достаточно было двадцати четырех часов. Больной, в лихорадке, он велел вынести себя с парохода, с намерением добраться до какого-нибудь Венецуэльского порта и снова попытать счастье; он надеялся на страх, внушаемый его именем. Но англичане отказались принять его, и он насильно был водворен на корабль.
Никто в точности не знает, какова была его дальнейшая судьба. В Каракасе, впрочем, есть несколько человек, которым это известно. За ним тщательно следят. Кастро кочует, перебирается с острова на остров, от Сан-Жуана де Порто-Рико до Сан-Доминго, постаревший, преследуемый, скрывающийся под чужим именем. Может быть он устраивает заговор? Но кому в голову придет восстановить этого неудачного Гелиогабала.
Дон Пепе умолкает. Наши шаги звонко раздаются в пустом патио.
— Завтра я уезжаю, — говорит старый баск. — Еще два или три таких путешествия и я покупаю себе домик вблизи Сен-Жан-Пье-де-Порт (- Франция, Пиринеи: баскские края. – germiones_muzh.). Madame и я закончим там наши дни. Я трепался всю свою жизнь и нуждаюсь в отдыхе. Баста! Еще одно маленькое усилие… И старик поднимается, надвигает шляпу на голову и скрывается в ночной темноте.

ЛУИ ШАДУРН (1890 – 1925. француз, поэт, солдат 1 Мировой, путешественник)

АМУЛЕТ (история из эпохи гугенотских войн). - VII серия, заключительная

во дворе Лувра моим глазам предстало страшное зрелище. Там лежали грудами убитые гугеноты из свиты короля Наваррского, многие из них еще хрипели. Спеша вдоль Сены, мы на каждом шагу встречали ужасные картины — то несчастного старика, лежавшего в луже крови с раскроенным черепом, то смертельно бледную женщину, которая билась в руках грубого солдата. В одном переулке стояла могильная тишина, из другого раздавались предсмертные стоны и мольбы о помощи.
Я в полном отчаянии бежал вперед, так что Боккар и швейцарец едва поспевали за мной. Наконец мы перешли мост. Я бросился бегом к дому советника, не спуская глаз с его высоко расположенных окон. В одно из них выталкивали седовласого человека. Несчастный — это был Шатильон — еще мгновение цеплялся слабыми руками за карниз, затем выпустил его и рухнул на мостовую. Я пробежал мимо разбившегося насмерть старика; в несколько прыжков поднялся по лестнице и бросился в комнату. Она была заполнена вооруженными людьми, а из открытой двери библиотеки доносился дикий шум. Я проложил себе дорогу алебардой и увидел Гаспарду, загнанную в угол, окруженную ревущей сворой. Она удерживала нападавших на расстоянии, прицеливаясь из моего пистолета то в одного, то в другого. Она была бледна, как восковое изваяние, но в ее широко открытых голубых глазах сверкало страшное пламя.
Растолкав всех, я бросился к ней со словами: «Слава богу!» Лишившись чувств, она упала в мои объятия. Боккар со швейцарцем ворвались за нами.
— Именем короля, — крикнул он, — я запрещаю вам прикасаться к этой женщине! Мне приказано самолично доставить ее в Лувр! Назад, если дорога жизнь!
Он встал рядом со мной, и я уложил потерявшую сознание Гаспарду в кресло советника. Тогда из толпы выскочил отвратительный субъект с окровавленными руками и запятнанным кровью лицом. Я узнал в нем Линьероля.
— Ложь и обман! — гаркнул он. — Какие же это швейцарцы? Это переодетые гугеноты! Вот этот — я хорошо знаю тебя, неуклюжий негодяй, — убил набожного графа Гиша, а тот, второй, помогал ему. Убейте их! Мы должны истребить этих негодяев, этих еретиков! А девчонку не трогать — она моя! — И Линьероль с бешенством ринулся на меня.
— Злодей! — воскликнул Боккар. — Твой час пробил. Коли, Шадау!
Ловким движением он отбросил вверх преступный клинок, и я вонзил свою шпагу по рукоять в грудь негодяя. Он упал. Толпа бешено взвыла.
— Скорее бежим отсюда! — сказал мне мой друг. — Бери жену на руки и следуй за мной!
Боккар и швейцарец прокладывали путь через толпу, а я поспешно следовал за ними с Гаспардой на руках. Мы благополучно спустились по лестнице и вышли на улицу. Не успели мы отойти на десять шагов, как из окна грянул выстрел. Боккар пошатнулся, нащупал на груди образок, выхватил его, прижал к бледнеющим губам и упал.
Пуля попала в висок. С первого взгляда я понял, что я навсегда потерял друга, а посмотрев в окно, увидел, что смерть настигла его из моего же пистолета, выпавшего из рук Гаспарды, которым теперь, ликуя, потрясал убийца. Гнусная банда следовала за нами по пятам, и с сердцем, обливающимся кровью, я покинул друга, над которым склонился его верный солдат, завернул за угол, в боковой переулок, где было мое жилище, и по вымершему дому взбежал с Гаспардой наверх, в свою комнату.
У дверей на первом этаже нам пришлось переступать через лужи крови. Портной был убит, его жена и четверо детей бездыханные лежали у камина. Маленький пудель, любимец семьи, распростерся рядом с ними, тоже мертвый. Запах крови наполнял дом. Поднявшись по лестнице, я увидел, что дверь в мою комнату открыта.
Убийцы, обнаружив, что моя постель пуста, не долго пробыли в комнате — бедная обстановка не обещала им добычи. Несколько разорванных книг валялись на полу, в одну из них я спрятал письмо дяди, когда ко мне ворвался Боккар; оно выпало оттуда, и теперь я поднял его. Все свои наличные деньги я всегда носил в поясе.
Я уложил Гаспарду на постель и, стоя рядом с ней, лихорадочно размышлял, что предпринять дальше. Гаспарда была одета в невзрачное платье служанки, вероятно потому, что хотела бежать вместе со стариком советником. Я был в мундире швейцарской гвардии. Дикое отчаяние охватило меня при мысли о преступно пролитой невинной крови.
— Нужно бежать прочь из этого ада! — вполголоса сказал я про себя.
— Да, да, прочь отсюда! — повторила Гаспарда, открывая глаза и приподнимаясь на ложе. — Мы не можем здесь оставаться. Бежим к ближайшим воротам из города!..
— Подождем немного. Скоро настанет вечер, а в сумерках, быть может, нам будет легче бежать.
— Нет, нет, — решительно сказала она, — я не хочу здесь оставаться! К чему заботиться о жизни, если мы можем умереть вместе!.. Пойдем прямо к ближайшим воротам. Если на нас нападут, ты заколешь меня и убьешь двоих или троих из напавших на нас — тогда мы умрем отмщенными. Пообещай мне это!
Немного подумав, я согласился. Ночью убийства могли начаться вновь, тем более ворота по ночам охранялись тщательнее, чем днем. Итак, мы отправились в путь по залитым кровью улицам под синим безоблачным небом. Ворот мы достигли беспрепятственно. Под воротами, перед дверью в помещение караула, стоял, скрестив на груди руки, лотарингский воин с повязкой Гизов. Он устремил на нас свой острый взгляд и ухмыльнулся:
— Странные птички! Куда направляетесь, господин швейцарец?
Нащупывая рукоять своего меча, я шел прямо на него, решив пронзить ему грудь, ибо я устал жить и устал лгать.
— Клянусь рогами Сатаны! Вы ли это, господин Шадау? — вдруг сказал лотарингский капитан, понизив голос до полушепота. — Войдите, здесь нам никто не помешает.
Я пристально посмотрел ему в лицо, стараясь вспомнить, где его видел. В памяти тут же всплыл образ богемца, моего бывшего учителя фехтования.
— Да, да, это я, — продолжал он, угадав мои мысли, — и, как мне кажется, я оказался здесь очень вовремя.
Мы вошли в комнатку, и Гаспарда последовала за нами. В душном помещении на скамье лежали два пьяных солдата, рядом с ними на полу валялись игральные кости и стакан.
— Вставайте, собаки! — рявкнул на них капитан.
Один с усилием поднялся. Капитан вытолкал его за дверь со словами:
— На смену, негодяй! Ответишь жизнью, если кто-нибудь пройдет!
Другого, издавшего хрюкающий звук, он сбросил со скамьи и ногой затолкал под нее. Тот продолжал храпеть как ни в чем не бывало.
— Будьте любезны, господа, присядьте! — обратился к нам капитан, любезно указывая на грязное сиденье.
Мы сели, он придвинул сломанный стул, сел на него верхом и, облокотившись локтями на спинку, начал развязным тоном:
— Итак, мне ясно, в чем тут дело. Вам нечего объяснять мне. Вы хотите пропуск в Швейцарию, не так ли? Я буду рад отплатить вам за то, что вы в свое время показали мне вюртембергскую печать. Услуга за услугу. Печать за печать.
Капитан пошарил в бумажнике и вытащил несколько бумаг.
— Видите ли, как человек осторожный, я на всякий случай попросил милостивейшего герцога Генриха выдать мне и моим людям, нанесшим вчера визит адмиралу, — эти слова сопровождались жестом, от которого я содрогнулся, — нужные для проезда бумаги. Предприятие могло оказаться неудачным. Но святые смилостивились над добрым городом Парижем! Один из пропусков — вот он — выдан на имя отставного королевского швейцарца. Возьмите его — с ним вы сможете свободно проехать через Лотарингию до швейцарской границы. Что касается дальнейшего пути, то ваша прекрасная спутница, — и он поклонился Гаспарде, — вряд ли сумеет много пройти пешком. Я уступлю вам двух кляч, одну даже с дамским седлом, ибо я сам любим и часто катаюсь верхом с дамой. Вы мне дадите за это сорок золотых гульденов, если у вас есть при себе столько; в противном случае я поверю вам на слово. Лошади, правда, немного загнаны, ибо мы сломя голову мчались по приказу в Париж, но до границы еще продержатся.
Капитан крикнул в окошечко конюшего, бродившего у ворот, и приказал ему седлать лошадей. В то время как я отсчитывал ему деньги, почти все, что у меня было, богемец говорил:
— А вы оказались достойны своего учителя фехтования. Мой друг Линьероль обо всем мне поведал. Он не назвал вашего имени, но по его описанию я сразу узнал вас. Так вы закололи Гиша? Черт возьми, это не пустяк! Я никогда не ожидал от вас такой прыти. Правда, Линьероль думает, что вы все же защитили свою грудь броней… Это на вас не похоже, но, в конце концов, каждый спасает себя, как может.
Наконец лошадей привели; богемец помог Гаспарде — она содрогнулась от его прикосновения — сесть в седло, я вскочил на другого коня, капитан поклонился нам, и, спасенные, мы проскакали под воротами и помчались прочь от города.

Глава X
Две недели спустя свежим осенним утром я поднимался со своей молодой женой на последнюю возвышенность горного кряжа, отделявшего Франш-Конте от области Невшатель. Поднявшись, мы пустили наших лошадей на траву, а сами уселись на скале.
Перед нами открывался красивый пейзаж, залитый утренним светом. У наших ног сияли озера, вдали тянулись покрытые зеленью возвышенности Фрибурга, на заднем плане в облаках виднелись вершины гор.
— Так эта прекрасная страна — твоя родина? — спросила Гаспарда.
Я показал ей сверкавшую слева на солнце башенку замка Шомон.
— Там живет мой добрый дядя. Еще несколько часов, и он примет тебя в свои объятия как любимое дитя! Здесь внизу, у озер, евангелическая страна, а там, где виднеются шпили башен Фрибурга, — там католики.
Когда я назвал Фрибург, Гаспарда задумалась.
— Родина Боккара! — сказала она. — Ты помнишь, как весел он был в тот вечер, когда мы в первый раз встретились в Мелёне? Теперь его отец напрасно будет ждать его — он умер за меня. (- да. Так всегда бывает. Cil qui mieux battit la muraille N’entra point dedans le chasteau. - germiones_muzh.)
Слезы потекли по ее лицу. Я промолчал, но задумался о том, каким роковым образом моя судьба оказалась сплетена с судьбой моего земляка. Невольно я схватился за грудь в том месте, где образок Боккара защитил меня от смертельного удара. В моей куртке зашуршало что-то вроде бумаги; я достал забытое, еще не прочитанное письмо дяди и сломал печать. То, что я прочел, повергло меня в горестное изумление. В письме было сказано:
«Милый Ганс!
Когда ты будешь читать эти строки, я уже уйду из жизни, или, скорее, войду в жизнь. Уже несколько дней я ощущаю страшную слабость, хоть и не болен. Пришло время снять обувь паломника и отложить в сторону посох странника. Так как я еще могу держать перо, то сам хочу поведать тебе о моем возвращении на родину и собственноручно напишу адрес на письме, чтобы тебя не огорчил чужой почерк. Когда я уйду, старый Йохем по моему приказанию поставит около моего имени крест и запечатает письмо. Красной, не черной печатью. И не носи по мне траур, ибо я в радости. Оставляю тебе мое земное достояние. Ты же не забывай о небесном.
Твой верный дядя».

Рядом неуклюжей рукой был намалеван большой крест. Я опустил голову и заплакал. Затем поднял голову и повернулся к стоявшей рядом со мной со сложенными руками Гаспарде. Мы вместе отправились в опустевший дом моей юности.

КОНРАД ФЕРДИНАНД МЕЙЕР

ДЖЕЙМС БАЛЛАРД (англичанин)

УТОНУВШИЙ ВЕЛИКАН

наутро после шторма приливная волна вынесла на берег труп утонувшего великана, километрах в семи к северо-западу от города. Первым о великане сообщил живший неподалеку фермер, потом новость подтвердили местные газетчики и полиция. Большинство горожан, и я в том числе, не сразу клюнули на эту удочку, но все новые и новые очевидцы, захлебываясь, рассказывали об огромном утопленнике, и в конце концов, сгорая от любопытства, мы сдались. Где-то после двух часов дня библиотека, в которой мои коллеги и я занимались научной работой, почти полностью опустела, и мы отправились на побережье, да и не только мы, весь город, взбудораженный слухами о диковине, постепенно позакрывал конторы и магазины и снялся с места.
Машину мы поставили в дюнах над берегом моря и приблизились к толпе, уже довольно плотной. Да, на мелководье, метрах в двухстах от берега, лежал утопленник. Поначалу показалось, что размеры его не так уж поразительны. Был отлив, почти все тело великана находилось над поверхностью воды, и оно было не намного больше гигантской акулы. Великан лежал на спине, руки вдоль тела, словно отдыхал, спал на зеркале из влажного песка, и в этом зеркале тускло отражалась его слегка обесцветившаяся кожа. Под ярким солнцем тело его блестело, как белое оперение какой-то морской птицы.
Зрелище произвело на нас сильное впечатление, и мы с друзьями, не удовлетворенные обывательскими объяснениями людей в толпе, спустились с дюн и устроились на гальке. Приближаться к великану охотников не было, но через полчаса смельчаки выискались, по песку зашагали два рыбака в высоких резиновых сапогах. Когда их крохотные фигурки приблизились к распростертому телу, по толпе зрителей пронесся ропот. Великан и вправду оказался великаном, два рыбака рядом с ним были просто лилипутами. Хотя его пятки частично ушли в песок, рыбаки не доставали и до середины торчащих вверх стоп, и мы сразу поняли, что этот утонувший левиафан весом и размерами не уступит огромнейшему кашалоту.
На месте действия появились три рыбацких одномачтовых суденышка, они покачивались на волнах в двухстах метрах от берега, моряки сгрудились на палубе и смотрели на великана оттуда. Их осторожность отпугивала наблюдателей на берегу, уже готовых отправиться к великану по мелководью. Все спустились с дюн на гальку и нетерпеливо ждали, сгорая от желания разглядеть утопленника получше. У краев тела песок немного отступил, вода намыла впадину, будто великан упал с неба. Меж могучих монолитов его ступней стояли два рыбака и махали нам, как какие-нибудь туристы на Ниле среди колонн частично ушедшего под воду храма. На миг меня охватил страх: вдруг великан всего лишь спит, сейчас он пошевелится и стукнет пятками… но остекленевшие глаза смотрели в небо, он явно не ведал, что между могучими ступнями стоят две его многократно уменьшенные копии.
Рыбаки начали обходить труп, неторопливо зашагали вдоль белых ног. С любопытством изучив кисть повернутой вверх руки, они скрылись из вида между предплечьем и грудью, потом снова появились и стали разглядывать голову великана, прикрывая глаза от солнца. Греческий профиль великана – плоский лоб, прямой нос с высокой переносицей, красивый изгиб губ – напомнил мне головы, вылепленные Праксителем, а изящно вырезанные ноздри лишь подчеркивали сходство с классической скульптурой.
Вдруг над толпой пронесся крик, и сотни вскинутых рук указали на море. Вздрогнув, я увидел, что один из рыбаков вскарабкался на грудь великана и теперь разгуливал по ней и подавал сигналы толпе на берегу. Зрители ответили победным ревом, растворившимся в грохоте гальки, – толпа хлынула к великану по влажному песку.
Мы приближались к распростертому телу, лежавшему в озерке размером с хорошее поле, и взволнованный гомон снова затих, все присмирели, увидев вблизи, сколь величественны масштабы этого ушедшего из жизни колосса. Он лежал под небольшим углом к берегу, и этот ракурс искажал его настоящий рост. Рыбаки уже перебрались на живот великана, но толпа все-таки побаивалась, люди образовали широкий круг, и лишь группками по три-четыре человека отваживались подойти к гигантским конечностям.
Мои спутники и я обошли великана со стороны моря, его бедра и грудная клетка возвышались над нами, как остов севшего на мель корабля. Жемчужная кожа, разбухшая от соленой воды, скрывала истинные очертания огромных мышц и сухожилий. Мы прошли под чуть согнутым левым коленом, с которого свисали влажные водоросли. Для соблюдения незамысловатых приличий бедра были обмотаны тяжелой грубой тканью, пожелтевшей в воде. Эта набедренная повязка, подсыхавшая на солнце, распространяла сильный запах моря, он смешивался со сладковатым, но резким запахом великаньей кожи.
Мы остановились у плеча великана и стали разглядывать его неподвижный профиль. Губы были чуть раздвинуты, открытый глаз подернут непрозрачной пеленой, будто в него налили какую-то молочно-голубую жидкость, но благородные очертания ноздрей и бровей придавали лицу картинную привлекательность, которая противоречила грубой силе, таившейся в груди и плечах.
Ухо нависало над нашими головами, словно замысловато вылепленная распахнутая дверь. Когда я поднял руку, чтобы дотронуться до отвисшей мочки, кто-то появился над краем лба и закричал на меня сверху. Я в испуге отступил назад и увидел, что несколько подростков забрались на гигантское лицо и теперь дурачились, заталкивая друг друга в глазницы.
Люди уже вовсю разгуливали по телу великана, легко взбираясь по двум рукам-лестницам. С ладоней они поднимались к локтям, переползали через вздувшиеся бицепсы и попадали на плоскую равнину в верхней части гладкой безволосой груди. Отсюда они залезали на лицо, цепляясь за губы и нос, либо скатывались по его животу навстречу тем, кто оседлал лодыжки или расхаживал по колоннам бедер.
Мы продолжали идти по кругу сквозь толпу и остановились около вытянутой правой руки. В ладони подарком из другого мира лежало небольшое озерцо, многочисленные «скалолазы», спускаясь по руке, разбрызгивали воду ногами. Ладонь была испещрена линиями, и я попытался прочитать их, отыскать какой-то ключ к судьбе великана, но кожа разбухла, линии были нечеткими и ничего не могли сказать о личности великана и случившейся с ним трагедии. Огромные мышцы рук и мощные запястья едва ли говорили о том, что великан был натурой чувствительной, однако изящная форма пальцев и ухоженные ногти, симметрично подстриженные сантиметрах в пятнадцати от плоти, указывали на некую утонченность, это подтверждалось и греческими чертами лица, которое теперь облепили горожане как мухи.
Один парень даже взгромоздился на кончик носа, он размахивал руками и кричал что-то своим товарищам, но лицо великана все равно хранило незыблемое спокойствие.
Мы вернулись к берегу, сели на большой камень и продолжали смотреть на бесконечный поток прибывающих из города людей. На некотором удалении от берега собралось шесть или семь рыбацких шхун, и рыбаки в высоких сапогах шли по мелководью, чтобы поближе рассмотреть грандиозный улов, принесенный штормом. Позже появился отряд полицейских, без особого энтузиазма они попытались оцепить берег, но распростертое тело великана повергло их в крайнее изумление, и они удалились, забыв, по всей видимости, зачем сюда пожаловали.
Еще через час на берегу собралось не меньше тысячи человек, по крайней мере двести из них стояли или сидели на теле великана, мельтешили у его рук и ног, толклись на груди и животе. Голову оккупировала большая группа мальчишек, они пихали друг друга и скатывались вниз по щекам и подбородку. Двое или трое оседлали нос, а еще один ухитрился залезть в ноздрю и лаял оттуда по-собачьи.
Ближе к вечеру полиция вернулась и, раздвигая толпу, пропустила ученых из университета, специалистов по анатомии крупных млекопитающих и по биологии моря. Мальчишки да и почти все взрослые слезли с великана, лишь самые дерзкие не дрогнули и продолжали восседать на кончиках пальцев ног либо на лбу. Специалисты промаршировали вокруг великана, энергично кивая головами и обмениваясь мнениями, ведомые полицейскими, которые раздвигали стену обывателей. Возле вытянутой руки гиганта офицер полиции предложил ученым подняться на ладонь, но те поспешно отказались.
Вскоре они вернулись на берег, и толпа снова завладела великаном, он безраздельно принадлежал ей. В пять часов, когда мы уезжали в город, люди облепили его руки и ноги подобно густой стае чаек, пировавших на огромной дохлой рыбине.
Через три дня я поехал на побережье снова. Мои коллеги вернулись к своей работе в библиотеке и поручили мне вести наблюдения за великаном, а потом отчитаться перед ними. Возможно, они почувствовали, что я сам этого хочу, и меня действительно тянуло на побережье. Никакого извращения в этом не было, великан был для меня скорее живым существом, а не покойником, более живым, чем многие из тех, кто собирался, чтобы на него поглазеть. Отчасти меня завораживали его колоссальные размеры, огромные объемы пространства, занимаемые его руками и ногами, как бы подтверждавшими правильность форм моих собственных конечностей, но главным образом я был потрясен самим фактом его существования, фактом непреложным. В этой жизни много чего можно подвергать сомнению, но великан, мертвый или живой, существовал в абсолютном смысле: он позволял нам заглянуть в мир таких же, как он, абсолютных величин, а мы, наблюдатели с берега, были лишь их несовершенными и крошечными копиями.
На сей раз толпа была значительно меньше: человек двести—триста сидели на камнях, разложив перед собой еду, и лениво наблюдали за группами приезжающих, идущих по песку. Прилив подвинул великана ближе к берегу, развернул его головой и плечами в сторону суши, и он словно стал вдвое больше, рядом с его гигантским телом рыбацкие шхуны, покачивавшиеся возле его ног, казались игрушечными. Из-за неровностей песчаного дна спина великана чуть прогнулась, грудь как бы стала шире, а подбородок приподнялся, и облик его приобрел более героические очертания. Морская вода выбелила его кожу, которая к тому же разбухла, – в результате лицо великана разгладилось и слегка постарело. Черты этого лица были столь огромны, что не позволяли определить возраст и характер великана, но в первый приезд мне показалось, что это был благовоспитанный молодой человек скромного нрава, классические формы его носа и рта сказали мне именно об этом. Сейчас, однако, он выглядел много старше, где-то на средний возраст. Оплывшие щеки, толстый нос, вспухшие виски и сузившиеся глаза придали ему облик человека хорошо кормленного, зрелых лет, и я понимал, что тело великана только начинает разлагаться.
Я был зачарован тем, как великан меняется на глазах после смерти, словно скрытые в нем черты набирали силу при жизни и вот заявили о себе в кратком последнем резюме. Изменение это знаменовало собой начало конца. Великану не устоять перед всепоглощающим временем, в которое погружается все остальное человечество. Временем, конечными продуктами являются наши краткие жизни, подобные мириадам больших и маленьких брызг над вспененной пучиной. Я сел на камень прямо напротив головы великана, откуда были хорошо видны взрослые и дети, карабкавшиеся по его ногам и рукам.
Среди утренних посетителей было несколько человек в кожаных куртках и матерчатых кепках, они критически оглядывали великана профессиональным оком, прикидывали его размеры и производили какие-то подсчеты прямо на песке выброшенными на берег щепками. Я понял, что это представители отдела коммунальных услуг и других муниципальных подразделений и заботит их, конечно же, одно: как избавиться от этого дара моря, от этого утонувшего Гаргантюа.
Появилось несколько более изысканно одетых особ: хозяин цирка и его подручные. Они неторопливо обошли тело великана, держа руки в карманах длинных пальто, не говоря друг другу ни слова. Видимо, великанье тело было слишком большим даже для их несравненного заведения. Когда они ушли, дети снова принялись за свое, стали бегать по рукам и ногам взад-вперед, а парни постарше возились на повернутом к небу лице, и влажный песок с их ног прилипал пятнами к белой коже великана.

На следующий день я намеренно задержался и поехал на побережье ближе к вечеру. На гальке сидело человек пятьдесят—шестьдесят. Великана прибило почти к самому берегу, он лежал метрах в семидесяти пяти, сокрушив ногами частокол прогнившего волнореза. Тело его, попав на песчаную горку, развернулось в сторону моря, а лицо, покрытое ссадинами, было отвернуто в сторону почти естественным образом. Я сел на большую металлическую лебедку, прикрепленную к бетонной балке, и стал смотреть на распростертую фигуру.
Кожа великана совсем побелела, утратила жемчужную прозрачность и была заляпана грязным песком, появившимся на месте смытого ночным приливом. Между пальцами набились комья водорослей, под бедрами и коленями скопились горки морского мусора и ракушек. Черты его лица продолжали расползаться, но облик этого колосса все равно оставался величественным и заставлял вспомнить о героях гомеровского эпоса. Гигантский размах плеч, мощные колонны рук и ног и сейчас придавали фигуре какое-то особое измерение, казалось, великан был кем-то из утонувших аргонавтов или героев «Одиссеи», причем более точно, чем живший в моем воображении до сих пор эллин обычных человеческих размеров.
Я ступил на песок и, минуя лужи и лужицы морской воды, пошел к великану. Двое мальчишек забрались в его ушную раковину, а еще один застыл на пальце ноги, стоял и наблюдал за мной. Как я и надеялся, никто больше на меня внимания не обратил, люди на берегу спокойно сидели, закутавшись в пальто.
Раскрытая правая ладонь великана была заполнена ракушками и песком, на нем виднелись бесчисленные следы ног. Круглая махина великаньего бедра возвышалась надо мной, полностью скрывая от меня море. Сладковатый острый запах, который я учуял в прошлый раз, стал более едким, сквозь матовую кожу проступали змеевидные кольца кровеносных сосудов. Зрелище было отталкивающим, и все же эта бесконечная метаморфоза, очевидная жизнь в мертвом теле, позволила мне ступить на труп.
По оттопыренному большому пальцу я забрался на ладонь и начал восхождение. Кожа оказалась тверже, чем я ожидал, она почти не проседала подо мной. Я быстро поднялся по пологому склону руки, преодолел шар бицепсов. Справа от меня грозной и величавой глыбой покоилось лицо, пещеры ноздрей и огромные скаты щек напоминали конус какого-то немыслимого вулкана.
Благополучно обогнув плечо, я ступил на широкую равнину груди, на которой громадными бревнами выступали ребра грудной клетки. Белая кожа была вся усыпана темными пятнами от бесчисленных отпечатков ног, особенно ясно виднелись следы пяток. В центре грудины кто-то построил маленький замок из песка, и я взобрался на это частично обвалившееся сооружение, чтобы получше рассмотреть лицо.
Двое мальчишек перестали ковыряться в гигантском ухе и перелезали в правую глазницу, откуда мимо их крошечных фигурок совершенно забеленный молочного цвета жидкостью невидяще взирал голубой глаз великана.
Я смотрел на лицо под углом снизу, и в нем уже не было ни утонченности, ни безмятежности, перекошенный рот и задранный вверх подбородок, державшийся на гигантских канатах сухожилий, напоминали вскрытое чрево корабля. Впервые я понял, сколь мучительной была последняя агония великана, ему было больно, хотя он и не знал, что мышцы и ткани его тела уже вступили в период своего распада. От щемящего одиночества лицо погибшего, этого затонувшего корабля на пустынном берегу, куда почти не долетает рокот волн, превратилось в маску полнейшего бессилия и беспомощности.
Я шагнул вперед, и нога моя провалилась во впадину, ткань в этом месте оказалась мягкой, и через отверстие между ребрами вырвалась струя зловонного газа. Липкое зловонное облако зависло над моей головой, я отступил и вернулся к морю, чтобы отдышаться. И тут, к своему удивлению, увидел, что кисть левой руки великана ампутирована.
Ошеломленный, я смотрел на чернеющий обрубок, а одинокий юнец, что качался на своем насесте, внимательно глядел на меня, и было в его взгляде что-то кровожадное.

Это было лишь первое из серии хищений. Следующие два дня я провел в библиотеке, желание ехать на берег почему-то пропало, я чувствовал, что стал свидетелем начала конца этого грандиозного чуда. Когда я в следующий раз прошел через дюны и ступил на гальку, великан находился всего метрах в двадцати, и эта близость к морским камешкам свела на нет все признаки волшебства, когда-то витавшие над далеким, омываемым волнами торсом. Несмотря на исполинские размеры великана, синяки и грязь, покрывавшие его тело, как бы уменьшали его до человеческих масштабов, и то, что он такой немыслимо большой, делало его еще более уязвимым.
Правой кисти и правой ступни не было, их волоком втащили на склон и вывезли. Расспросив собравшихся у волнореза – их было немного, – я выяснил, что тут успели поработать компания по производству удобрений и поставщики корма для скота.
Оставшаяся ступня великана торчала торчком, к большому пальцу прикрепили буксирный трос, видимо чтобы назавтра сразу приступить к делу. Рабочие, человек двадцать, разворошили береговую гальку, в местах, где волокли отрезанные кисти рук и ступню, тянулся глубокий след. Темная зловонная жидкость, что текла с обрубков, вымазала песок и белые конусы ракушек. С берега я заметил, что на посеревшей коже великана вырезаны какие-то шутливые девизы, свастики, значки, будто негласное разрешение изувечить этого недвижного колосса повлекло за собой поток дотоле сдерживаемой ярости и злобы. Мочку уха кто-то проткнул деревянным копьем, в центре груди успел догореть небольшой костер, и кожа вокруг почернела. Мелкие хлопья сажи все еще носились на ветру.
Над трупом висел тяжелый и удушливый запах, безошибочный признак разложения, и он разогнал-таки подростков. Я вернулся на берег и взобрался на лебедку. Распухшие щеки великана превратили его глаза в щелочки, растянули губы, и получился монументальный зевок. Прямой греческий нос был изуродован, истоптан и вмят во вздувшееся лицо несметным множеством пяток.
Наведавшись к морю на следующий день, я обнаружил почти с облегчением, что великана обезглавили.

Минуло еще несколько недель, прежде чем я попал на побережье снова, и к тому времени сходство великана с человеком, столь явственное ранее, совсем исчезло. При ближайшем рассмотрении грудная клетка и живот несомненно походили на человеческие, но по мере того как отсекались конечности, сначала до колен и локтей, потом до плеч и бедер, тело великана стало напоминать тушу обезглавленного кита или китовой акулы. Труп совершенно утратил человеческие черты, и интерес обывателей иссяк, побережье опустело, если не считать пожилого безработного да сторожа, сидевшего у домика подрядчика.
Вокруг останков великана были воздвигнуты просторные деревянные леса, с десяток лестниц раскачивалось на ветру, а в песке вокруг валялись мотки веревок, длинные ножи с металлическими ручками и крюки-кошки, галька маслянисто блестела от крови, попадались куски костей и кожи.
Я кивнул сторожу, угрюмо поглядевшему на меня поверх жаровни, в которой тлели уголья. Все кругом пропиталось едким запахом из огромного чана с ворванью, которая кипела на медленном огне позади домика.
Обе бедренные кости удалили с помощью небольшого крана, завернули в грубую ткань, бывшую некогда набедренной повязкой великана, гнезда суставов зияли, как распахнутые двери амбаров. Исчезли и предплечья, ключицы и половые органы. По остаткам кожи на груди и животе шла разметка – проведенные дегтем параллельные полосы, – первые пять или шесть участков уже были отделены от диафрагмы и обнажали гигантскую арку грудной клетки.
С неба на берег спикировала стая чаек, они с яростными криками принялись что-то клевать на побуревшем песке.

Через несколько месяцев, когда об утонувшем великане все более или менее забыли, в городе начали появляться различные части его четвертованного тела. В основном это были кости, которые производители удобрений не сумели измельчить. Узнать их не составляло труда – по величине, огромным сухожилиям и хрящам суставов. Трудно сказать почему, но, освобожденные от телесной оболочки, части передавали суть его прежнего величия лучше, чем вздувшиеся и впоследствии ампутированные конечности. Взглянув через дорогу на здание фирмы крупнейших в городе оптовиков по продаже мяса, я узнал две огромные бедренные кости, обрамлявшие входные двери. Эти мегалитические колонны нависали над головами швейцаров словно в храме древних друидов, и мне вдруг увиделся великан, встающий на колени прямо перед этими голыми костями и семимильными шагами бегущий по улицам города: он возвращался к морю и на обратном пути собирал свои разбросанные части.
Еще через несколько дней на глаза мне попалась левая плечевая кость, она лежала у входа в одну из верфей (правая кость несколько лет провалялась в груде мусора под главным торговым причалом гавани). В ту же неделю ссохшаяся кисть правой руки выставлялась на карнавале во время ежегодной пышной процессии.
Интересно, что нижняя челюсть попала-таки в музей естественной истории. Остатки черепа исчезли, но вполне возможно, они затаились где-нибудь на городской мусорной свалке или на задворках чьего-либо сада, – совсем недавно, проплывая на лодке по реке, я увидел два великаньих ребра, хозяин прибрежного сада приспособил их под декоративную арку, возможно, приняв за челюсти кита. Огромный квадрат потемневшей и покрытой татуировкой кожи, размером с индейское одеяло, используется как задник, фон для кукол и масок в лавке, торгующей сувенирами у входа в детский парк, и я не сомневаюсь, что в каком-нибудь отеле или гольф-клубе на стене над камином висят засушенные уши великана или его нос. Что касается гигантского полового члена, он заканчивает свои дни в музее диковинок при цирке, который разъезжает по северо-западу страны. Этот монументальный орган, поражающий своими пропорциями и былой потенцией, занимает целую отдельную кабинку. Ирония заключается в том, что его ошибочно выдают за член кита, и действительно, почти все, включая тех, кто собственными глазами видел великана, выброшенного на берег после шторма, помнят его скорее как крупное животное, а то и не помнят вовсе. Остатки скелета, с которого содрали всю плоть, и сейчас лежат на берегу, ребра выцвели, будто деревянный остов разбившегося о скалы корабля. Времянку подрядчика и леса разобрали и увезли вместе с краном, в бухту пригнали несколько машин с песком и как следует засыпали тазовые кости и позвоночный столб. В зимнее время около высоких изогнутых костей никого нет, они принимают на себя удары волн, летом же на них с удовольствием садятся уставшие от моря чайки.

В СЕТЯХ ПРЕДАТЕЛЬСТВА (Российская Империя, начало XX века). - XXXII серия

13. ВСЕ ВМЕСТЕ
холодная ванна, да и еще такая внезапная. Еще бы, самое дно Мойки зачерпнул своим телом, брошенным сверху… «Ассириец» очнулся – освежившийся, и никогда его мысль не работала с такой поспешной стремительной ясностью.
Хоть и в намокшем платье, он продержится на воде, умея плавать. Но Мойка, и справа и слева, – в отвесных гранитных тисках, и самому выбраться без посторонней помощи нет никакой возможности.
Он плыл крича:
– По-мо-ги-те!..
И, как всегда в таких случаях, – голос чужой, неестественный.
На Вовкино счастье, невдалеке, опершись на чугунную решетку, дремал краснолицый и рыжеусый чин речной полиции. Крик средь ночи коснулся «дремотного» уха.
– Прости Господи, и поклевать носом не дадут. Кого еще там угораздила нелегкая? Топились бы днем, а то нет, ночью норовят, добрым людям на беспокойство.
И рыжеусый чин двинулся по направлению крика. Вот он различает внизу в воде плывущую голову с бородою. В самом деле, такое впечатление, как будто плывет одна голова. Спросонок полицейскому жутко стало. И средь сумеречной дымки черноволосая, чернобородая голова казалась фантастически громадной и страшной.
Овладев собою, «речной» дал толковый и дельный совет утопающему:
– А вот сейчас около тебя слева ступеньки, держи на них, прямо держи дирекцию, ну и готово, спасенный!
Ларчик всегда открывается просто для тех, кто находится на берегу, но не для тех, кого какие-то невидимые гири начинают зловеще оттягивать ко дну.
Не укажи водяной «ассирийцу» гранитной лесенки, «ассириец» плыл бы мимо, весь в холодной тоске отчаяния, беспомощный. До тех пор, пока сил хватило бы. А так он уцепился за гранит, отдышался, вылез на первую мокрую ступеньку, посидел, еще отдышался и тогда только мог воспользоваться любезно предложенной рукою полицейского. Оба очутились на панели. С Вовки ручьями лилась вода. Лицо бледное-бледное, и ассирийская борода, мокрая, сбившаяся, утратила и свои завитки, и свое обычное великолепие.
«По обличию словно и барин заправский, – соображал водяной, – а поведение совсем непутевое». И он не знал, как говорить со спасенным утопленником – на «вы» или на «ты».
– Что же это, жизни себя, человек, хотел лишить? Грешно и опять же начальствующим людям беспокойство.
– Ты, как видно, обалдел, братец, или третий сон видишь! Я жертва разбойного нападения – понял?
Теперь водяной окончательно решил: пред ним настоящий барин.
– Так что теперь, господин, всякого жулья много. За всеми не усмотришь. Часы, кошелек, бумажник и прочее целы?
«Ассириец» не ответил, с удивлением, замечая, что находится в каких-нибудь ста шагах от дома, где живет Арканцев. Это более чем кстати. Герасим поможет ему раздеться, и, обсушившись, он пересидит до утра в одном из арканцевских халатов, пока Герасим доставит ему из «Семирамиса» свежий костюм. А самое главное – необходимо скорей поделиться с Леонидом Евгеньевичем своим приключением, едва не выросшим в настоящую катастрофу. Очевидно, агенты Юнгшиллера и компании начинают более активно проявлять свою деятельность.
– Час от часу не легче!
У ворот – голоса, движение, серая шинель полицейского офицера. Городовые, человек пять-шесть, ведут здоровенного почтальона.
– В чем дело, – спросил «ассириец», – кого это арестовали?..
– А тебе какое дело, кого надо, того и арестовали! – огрызнулся один из городовых, видя перед собою более чем подозрительного субъекта без шляпы, намокшего, как губка.
После долгих препирательств с дворником, который не хотел пускать его, хотя и знал в лицо, очутился Криволуцкий у Леонида Евгеньевича. Сановник встретил его в туго затянутом в талии халате и с дымящейся в зубах сигарой.
– Что у тебя здесь произошло? – недоумевал Вовка.
– Нет, ты, ты в каком виде! – воскликнул Арканцев.
– Спасибо и за это. Мог совсем утонуть, – и «ассириец» рассказал, что с ним было.
– Ну, конечно же, это ясно как Божий день. Дегеррарди решил убить сразу одним выстрелом двух зайцев, отделаться от твоей особы и произвести выемку из моего письменного стола некоторых документов. Болван! Если бы он знал, что все самое компрометантное для Юнгшиллера и Железноградова за полчаса перед его визитом унес от меня в своем портфеле полковник Тамбовцев. Я вижу, что репутация этого господина Дегеррарди сильно преувеличена… Говорили: «Бандит, ловкий шпион!» А если бы ты видел, как этот «бандит и ловкий шпион» дрожал у меня под револьвером? У меня, глубоко штатского человека. Что такое? Герасим? Герасим тебе не может помочь. Он сам нуждается в посторонней помощи. Иди в ванную, разденься, вымойся хорошенько, а я принесу тебе свежее белье и халат. Да, эта шайка обнаглела окончательно, и необходимо ее ликвидировать возможно скорее самым галопирующим темпом.
* * *
Как раненый медведь, заметался Юнгшиллер, узнав об аресте Генриха Альбертовича Дегеррарди.
– Ну, теперь этот опростоволосившийся мерзавец, спасая себя, свою собственную шкуру, будет всех топить! Всех!..
Но Юнгшиллер ошибся, думая так о человеке с загримированным самой природою лицом. Обыкновенно весьма и весьма развязный, словоохотливый, на допросах Генрих Альбертович отвечал обдуманно, сдержанно и, видимо обладая так называемой «разбойничьей совестью», не только не пробовал топить своих сообщников, но все время упорно твердил, что действовал и орудовал сам по себе и знать ничего не знает. У полковника Тамбовцева опускались руки.
– Этого гуся не обломаешь сразу… Многих приходилось мерзавцев допрашивать, а такого Господь Бог впервые послал…
У Юнгшиллера в привычку вошло плакаться во всех своих политических печалях и горестях в жилетку Уроша. И теперь сетовал:
– Вот видите, как против нас все складывается… Нет, я дурак… С первых же шагов, как только я убедился, что нам не везет, надо было бросить все и уехать за границу.
– И теперь не поздно, – утешил его сербо-словак, владеющий двадцатью двумя языками.
Юнгшиллер отвечал Урошу.
– Я думаю, что поздно… Думаю, что теперь поздно… И вы, господин Урош, тоже, нечего сказать, хороши. На вас возлагались такие надежды, говорили, что вы маг и чародей, а что вы, в сущности, сделали?..
– Очень много, смею вас уверить… В самом недалеком будущем вы убедитесь, что я действительно маг и чародей…
– Одни слова… Слова без дел, как это говорят по-русски, – слова без дел есть покойники.
– Слова без дел мертвы есть… Напрасно вы упрекаете меня, господин Юнгшиллер. А кто наладил вам голубиную почту?..
– Благодарю вас за эту голубиную почту! Покорнейше прошу! Восемьдесят процентов голубей совсем не долетели до места назначения, а те, которые долетели, у них оказался перепутанным текст.
– Разве перепутанным? Но не на ваших ли глазах я писал на пергаменте то, что нужно, и затем не на ваших ли глазах вставлял трубочки в цилиндрик из гусиных перьев и заклеивал воском?
– Да! Да! На моих, но текст перепутан. Еще раз скажу: вы ничем не оправдали возлагаемых надежд… А между тем стоите нам довольно крупных денег. Но вот что… Одним ударом вы можете все загладить… Слушайте внимательно… По моим сведениям, Тамбовцев должен уехать на этих днях во Псков. Часть документов, интересующих нас, он везет с собою, часть останется у него в квартире. Вы должны их похитить.
– Что такое? И это после того, как Дегеррарди всех и вся взбудоражил? Вы толкаете меня прямо в тюрьму.
– Я вас не толкаю никуда… Я только хочу, чтобы вы были хоть раз добросовестным агентом. Тамбовцев живет в квартире один. Супруга его на даче. Мое дело подкупить швейцара и получить ключ от парадной… Вы, господин Урош, должны взяться за дело на ближайших же днях. Тамбовцев едет во Псков послезавтра…
– Вы предлагаете мне опасную комбинацию… Поручите кому-нибудь другому, Шацкому… Этот сумеет…
– Я поручаю вам…
– А если я откажусь…
– А если я предъявлю куда следует вашу расписку? Помните, когда вы взяли у меня две тысячи?..
– Вы этого не сделаете, вы погубите нас обоих.
– Не думаю… А если бы и так, я решил пойти ва-банк!..
Они смотрели друг на друга пристально-пристально…
В глазах-буравчиках Уроша что-то зажглось и погасло.
– Хорошо… Будь по-вашему, я согласен!..
– Молодец, дайте вашу руку.
– Погодите, – молвил Урош, – погодите благодарить… Я не все сказал, я ставлю одно непременное условие: в квартиру Тамбовцева вы должны проникнуть вместе со мною…
– Вы с ума сошли…
– Ничуть! Вы гарантировали мне полную безопасность, так отчего же вы не хотите разделить ее вместе со мною? Швейцар и ключ – самое главное.
– Верно, это самое главное, – согласился Юнгшиллер, – дайте подумать, дайте подумать… – и, охваченный внезапным решением, сказал: – Хорошо! Мы будем там вместе! Хорошо…
Юнгшиллер потерял аппетит и сон. Тревожное состояние, схватив его за горло, не отпускало ни на минуту. И напрасно успокаивали его и Железноградов, и Елена Матвеевна, что все это вздор, улик прямых нет. Дегеррарди никого не выдаст, беспокоиться нет решительно никаких оснований. А, в крайнем случае, можно подъехать к Тамбовцеву. Он человек бедный, и кроме пяти тысяч двухсот рублей жалованья, – да и то, по военному времени, повышенный оклад – у него ничего нет. И если предложить ему миллион или хоть половину, у полковника закружится голова и все пойдет как по маслу…
Мисаил Григорьевич обратил внимание на долгое отсутствие Обрыдленко. Дней пять не показывался ему на глаза адмирал. Этого никогда еще не бывало. До сих пор они виделись ежедневно. Мисаил Григорьевич неоднократно звонил Обрыдленко. То его нет дома, то он отдыхает, то не может подойти к телефону. Банкир диву дивился; адмирал, по первому зову летевший к нему в любое время дня и ночи, вдруг «отдыхает, не может подойти к телефону». Наконец Железноградов залучил его к себе завтракать…
– Ваше высокопревосходительство, это еще что за новости? Почему не изволите являться, когда я вас приглашаю?..
– А почему я должен являться?..
– Ого, каким вы тоном заговорили? В чем дело? Скажите прямо, вы недовольны мною? Обиделись? Ведь я, кажется, всегда шел навстречу…
Обрыдленко снял пенсне и, протирая стекла, смотрел на банкира косоватыми, медвежьими глазками.
– Видите, Мисаил Григорьевич, я не обиделся, а только я не желаю, чтобы с меня сняли мундир…
– Что значит сняли? Ведь вы же в отставке. Вы можете носить штатское платье сами, по своему желанью…
– Но я предпочитаю носить погоны с орлами.
– Ничего не понимаю! Говорите толком!..
– Толком – извольте: нехорошие слухи ходят по городу, Мисаил Григорьевич…
– Какие слухи? Пойдем завтракать, Сильфида Аполлоновна уехала, и мы будем кушать вдвоем…
В громадной готической столовой, сидя против адмирала и обсасывая мягкие с обкусанными ногтями пальцы, которыми он «кушал» рябчика в сметане, Мисаил Григорьевич после какой-то чепушистой, полной бахвальства болтовни спросил еще раз:
– Какие же слухи, ну?..

14. В «МАРСЕЛЬСКОМ БАНКЕ»
Полковник Тамбовцев, сопровождаемый находящимся в его распоряжении молодым капитаном, явился в «Марсельский банк». Новенький, с иголочки, сверкающий бронзою, мрамором и внушительными зеркальными стеклами, банк был реставрирован тем самым архитектором Блювштейном, которого Мисаил Григорьевич привлек к своей мавританской бане с гробницею Аписа вместо бассейна.
В громадном длинном зале с плафоном кисти академика Балабанова изображен Зевс, золотым дождем осыпающий Данаю, – за проволочными сетками и стеклянными кассами стояла и сидела целая армия весьма приличного вида старых, пожилых и совсем молодых людей, словно изготовленных по одному и тому же образцу.
Одинаково одеты, одинаково говорят, смотрят, курят папиросы и пьют казенный чай. Грум не грум, лакей не лакей, шассер не шассер, казачок не казачок, словом, юноша наглого вида, прилизанный, в куцей, обшитой галунами куртке, с четырьмя рядами металлических пуговиц и в широких книзу, как у английских моряков, панталонах, переспросил довольно развязно:
– Как о вас доложить господину директору Раксу?
– Доложи полковник Тамбовцев.
Нахальный мальчишка юркнул за громадную, сияющую, как и все здесь сияло, дверь и через минуту вернулся.
– А по какому делу, спрашивает директор?
Тамбовцев и капитан переглянулись.
– Скажи: по делу банка; у меня частных дел к господину Раксу нет никаких.
Опять поглотила сияющая дверь обладателя куртки с четырьмя рядами пуговиц.
– Можете зайти.
– Хулиган, говорить не умеешь! – не выдержал полковник.
Мальчишка покраснел и, фыркнув что-то под нос, исчез.
В большом светлом кабинете сидел за столом господин Ракс. В его сияющей лысине отражалась хрустальная, спускавшаяся с потолка люстра-модерн.
Ракс был в меру тучен, в меру выхолен, откормлен. Он уже достиг тех ступеней благосостояния, когда человек, вынырнувший из ничтожества, сам натерпевшийся не мало нравственных плевков, может позволить себе роскошь, в соответствующих обстоятельствах, конечно, быть и резким, и надменным, и грубым…
Господин Ракс окинул вошедших через пенсне взглядом, по крайней мере, директора департамента. Ему ничего не сказал или сказал очень мало этот скромный, ежиком остриженный полковник, в защитном кителе – не френче, а просто кителе и, вдобавок не особенно свежем, – под мышкой вздувшийся портфель. К тому же посетитель не гвардеец, не князь, а всего-навсего полковник Тамбовцев.
В глубине кабинета за другим столом сидел еще кто-то. Окинув равнодушным взглядом вошедших, этот «кто-то» опять ушел в свою работу.
Сделав общий полупоклон, Тамбовцев направился к Раксу. Тот смотрел на полковника спокойно, ожидая и в мыслях не имея приподняться. И когда Тамбовцев подошел к нему вплотную, Ракс сидя протянул ему руку. Она повисла в воздухе. Тамбовцев не заметил ее.
– Воспитанные люди привстают, здороваясь! А когда к вам приходит офицер, находящийся при исполнении служебных обязанностей, вы должны стоять. Потрудитесь встать!
Ракс мгновенно вскочил, как встрепанный, и куда девалось его олимпийско-директорское величие.
– Я очень извиняюсь, право… Столько посетителей…
– Мне ваших извинений вовсе не надо. Я приехал по делу. Потрудитесь взглянуть, вот ордер, по которому я должен произвести обыск всех банковских книг и документов.
– Обыск? Почему обыск? На каком основании обыск? – побледнел Ракс. – Ваше превосходительство, ведь это ж нельзя так сразу! У нас громадный архив, это займет несколько дней.
– Ошибаетесь, господин Ракс, это займет ровно четверть часа. Я должен взять с собою такие и такие дела. – Тамбовцев назвал последовательно целый ряд номеров. – Остальное меня нисколько не интересует.
– Ваше превосходительство…
– Не называйте меня превосходительством, я не генерал.
– В таком случае… господин полковник, вы разрешите мне… согласитесь сами, это так неожиданно… известить моего патрона Мисаила Григорьевича Железноградова.
– Не разрешаю ни в коем случае! Если нам с вами придется покинуть кабинет, – капитан, мой помощник, останется здесь на время, чтобы этот господин никому не звонил в телефон и не выходил отсюда, пока не будут в моих руках упомянутые дела.
Бледный, весь в холодной испарине, обмякнувший, Ракс, покорный, – будешь покорным! – своей судьбе, склонил голову.
– Как прикажете, как прикажете, ваше… господин полковник, я весь в вашем распоряжении.
Минут через двадцать пять Тамбовцев покинул «Марсельский банк». Его и без того пухлый портфель распух вдвое.
По широкой мраморной лестнице, вслед за неожиданным посетителем, скатился мячиком Ракс, выбежал на улицу с непокрытой головой, растерянный, проводил Тамбовцева до извозчика. Вернувшись, Ракс, с неподозреваемою легкостью, как чемпион-скороход, одним духом взбежал по лестнице, пронесся метеором мимо армии банковских служащих и, тяжело дыша, упав животом и грудью на свой стол, поспешил соединиться с Железноградовым.
– Алло, кабинет банкира и генерального консула республики Никарагуа Мисаила Григорьевича Железноградова.
Директор узнал голос лакея.
– Проси барина к телефону!
– Их превосходительство изволят кушать…
– Попроси немедленно, слышишь? Скажи: просит Ракс, господин Ракс, по очень важному делу.
– Хорошо, я доложу, а только приказано, когда изволят кушать, чтобы их не беспокоить.
Лакей удалился. Ракс, все еще тяжело дыша, ждал. Прошла минута-другая. Сначала директор слышал чавканье. Видимо, патрон, прежде чем заговорить, прожевывал что-нибудь вкусное по дороге из столовой в кабинет.
– Ну?.. – Чавк, чавк… – За каким чертом… – Чавк, чавк… – вы меня беспокоите, Ракс? – Чавк, чавк…
– Мисаил Григорьевич, я очень извиняюсь, что оторвал вас, но вы понимаете – обыск…
– Ни слова больше по телефону, марш сию же минуту ко мне.
Железноградов вышел к Раксу с закапанной соусом салфеткой на груди.
Сбивчиво, перебиваясь, волнуясь, рассказал Ракс, в чем дело.
– Только и всего? – спросил Железноградов, высмокивая языком неподатливый кусочек пищи, застрявшей между зубами.
– А разве… разве этого мало?
– Ракс, вы дурак!..
– Я?
– Натурально, вы, – не я же! Чепуха, вздор! Кто-то хочет сделать на мне карьеру, но это таки да не удастся! А вот что он сломает на мне свою шею, это таки да, верно, как говорят в городе Одессе. Я же вам говорил, что я на всех плюю с аэроплана.
– Но позвольте, Мисаил Григорьевич, в его руках дело касательно взаимоотношений с «Южным страховым обществом».
– С аэроплана!
– Затем относительно шведской стали.
– С аэроплана!
Ракс привел еще несколько, по его мнению, довольно рискованных дел и получал один и тот же неизменный ответ:
– С аэроплана!..
В конце концов, хлопнув Ракса по плечу и ткнув в живот, Мисаил Григорьевич предложил ему кофе.
– Садитесь. Сколько лет мы с вами… сколько лет вы у меня служите?
– Четыре года.
– И за четыре года не успели ко мне присмотреться? Меня называют Наполеоном, а я всем говорю на это, что у Наполеона была Ватерла, у меня же Ватерлы не будет! Понимаете, не будет!
И перед самым носом Ракса Железноградов помахал мягоньким, коротеньким, с обкусанным ногтем указательным пальцем.
– Дай Бог, дай Бог, – отодвигая свой нос, молвил Ракс.
– Пока я при своих миллионах, – а этого добра у меня много, – я ничего не боюсь! Вчера этот дурак Обрыдленко, там, – жест по направлению столовой, – начал меня запугивать. То есть, вернее, он сам испугался. «Про вас говорят то-то и то-то». Что говорят? Он и давай выкладывать. Говорят, что путем разных финансовых комбинаций вы понижали курс нашего рубля. Еще, говорит, помните, был момент, когда исчезло все серебро, – говорят, вы скупили его, чтобы перепродать с большой прибылью немцам в оккупированных ими польских губерниях. Я слушал его терпеливо и потом знаете что ему ответил?
– Что?
– «Ваше превосходительство, вы болван!» И что же вы думаете, все его дурацкие сомнения как рукой сняло! Он опять стал в меня верить, как в дельфийского оракула. На все эти сплетни, слухи, инсинуации я не обращаю никакого внимания. Тамбовцев может рыть под меня яму сколько его душе угодно! Этой ямой он готовит могилу для самого себя. Наконец, послушайте, будем говорить откровенно. Допустим, теоретически допустим, в идее, – чего на самом деле я не допускаю, это немыслимо, – что меня вдруг взяли и посадили. Несправедливо, без всякой вины, словом, взяли и посадили. Мне припоминается, видел я где-то юмористическую картинку. Две картинки. На первой человек входит в тюрьму, надпись: «Богач, у которого „несть миллионов“». На второй этот же самый господин выходит через месяц из тюрьмы. Надпись: «Богач, у которого четыре миллиона». Нет, все это чепуха. С аэроплана! Вот вам блестящий пример, как относится ко мне лучшее общество. Сливки!.. Через неделю у меня торжественное открытие ванной комнаты в мавританском стиле, я вам ее сейчас покажу, я разослал больше двухсот приглашений, и что же вы думаете?
Все откликнулись, как один человек, все! Закачу такой ужин, чертям тошно будет. Шестьсот флаконов шампанского, больше чем по два на рыло. Будут живые картины из арабского жанра. Мой художник Балабанов ставит. Все откликнулись, а ведь вы знаете, я какой-нибудь шушеры не позову. Вы это знаете!
Ракс, не получивший приглашения на открытие мавританской ванны, молчаливым кивком согласился, что действительно, какой-нибудь шушеры патрон его не повезет на этот блестящий вечер с изумительным ужином, шестьюстами флаконами шампанского, сливками общества и картинами из «арабского жанра» в постановке художника Балабанова.
– Вы понимаете, Ракс, а теперь идем, я вам покажу ванную комнату...

НИКОЛАЙ БРЕШКО-БРЕШКОВСКИЙ (1874 – 1943. дворянин, сын «бабушки русской революции», циркоман, военкор, изгнанник первой волны и тэ дэ)

АЛЕКСЕЙ КОРКИЩЕНКО (1926 - 2009. донской хохол, хлебороб; доброволец ВОВ; разминировал Черное море)

НУТРО ДЕДА ХОБОТЬКИ (- СССР, Ростовская область, 1950-е)

над небольшой саманной хатой деда Хоботьки день и ночь шумит высокий тополь. Он очень стар. Ствол его потемнел, кора покрылась глубокими морщинами.
Стар тополь, а не ровесник хозяину. Посадил его дед, когда был еще мальчишкой. Но бодр еще дед Хоботька, пышна его рыжая борода, глаза ясны, шаг легок и скор. И если дед никогда не расстается с вишневой палкой, так то — давняя привычка пастуха.
Хата деда — на краю хутора. Из-за плетня виднеются старое, вмазанное в трубу ведро без дна да гребень камышовой крыши, заросшей зеленым мхом. И не плетень высок — низка хата. Она вросла в землю, стены наклонились внутрь.
Бежит мимо хаты тихая речка Кагальничка (- на юге Ростовской области; впадает в Азовское море. – germiones_muzh.), шумит камыш, квакают лягушки. В густом саду деда поют иволги и щеглы, а у самых окон, в камыше, все теплое время года голосисто кричат серые, с коричневой грудкой птички-камышанки: «Карась-карась, линь-линь! Скребу-скребу, ем-ем!»
Здесь хорошо бывать летом — бабка Дашка угостит жареными карасями и медом, уложит отдохнуть, постлав старую шубу на прохладном земляном полу, и, пока не уснешь, будет, пользуясь отсутствием деда, добродушно перебирать его косточки за неугомонность, за неуживчивый характер. Потом, перекрестившись, расскажет о «паразитах-куркулях (- кулаках, по-южному. – germiones_muzh.)», которые «за колхоз» стреляли в деда из обреза, и покажет, куда пули попали: «вот тут» — выше сердца, под ключицу, и «вот тут» — в бедро…
Я неплохо знаю деда. И хорошо помню его глаза. Они смотрят из-под подстриженных ершистых бровей пристально, вдумчиво, с легкой насмешкой, и выражение их таково, будто дед знает о вас нечто очень важное, но пока не говорит, ждет, чтобы вы сами покопались в своей душе (чего вы такого натворили?).
Благодаря «нутру» — как отзывалась о характере деда бабка Дашка — за время жизни в колхозе он перепробовал многие специальности, потрудился почти на всех колхозных работах; во всем был он, да и сейчас остался въедливым, вечно беспокойным, сующим свой нос в любую замеченную им дырку, откуда текло колхозное добро на ветер или кому-нибудь в карман.
Никто из хуторян не сомневался в том, что дед Хоботька — человек отважный. Рубцы ножевых ран и пулевые метки на его теле — своеобразная летопись стычек с врагами родного колхоза. Но бывали в жизни его и такие схватки, которые не оставляли следов надолго. Зато запоминались навсегда. Одна из подобных историй произошла с ним не так давно, когда он работал сторожем на дальнем степном таборе (- сельскохозяйственный стан на время страды. – germiones_muzh.).

* * *
Носить голову на больной шее очень трудно, особенно если совершенно нельзя вертеть ею, что вовсе немыслимо для человека темпераментного, каким был и остается дед Хоботька.
Обычно он рассказывает об этой трижды неладной болезни с веселой ухмылкой, ничем не намекая на то, что все могло бы окончиться для него гораздо печальнее. И, надо полагать, тогда ему было не до улыбок.
Темными осенними ночами, когда дует холодный ветер, табор полон степных звуков. Шелестят камышовые навесы, под которыми лежат горы пшеницы и подсолнечника, раскатисто грохочет жесть на крышах амбаров. Ветер надоедливо свистит и сердито треплет бороду. Темнота кругом — хоть глаз выколи. Тревожно в такие ночи бывает на душе у деда Хоботьки.
…Дед Хоботька ходит с ружьем вокруг табора и беспокойно оглядывается. Кто-то нагло, вот уже который раз за этот месяц, приезжает воровать зерно и ускользает незамеченным. Оставляя подводу вдали от табора, вор мешками носил пшеницу из разных ворохов. Зоркий и смелый, он следил за сторожем и, пока тот был в одном краю, греб зерно с другого. К утру дед обнаружил ворОнки выгребенного в ворохах зерна, каждый раз страшно ругался, дрожа от ярости, и грозился беспощадно покарать вора своими руками.
«Кто же он, этот вор? — думал дед и перебирал в памяти наиболее подозрительных хуторян: — Степан Карпушин (- это казак. Остальные хуторяне, которых поминает дед, хохлы. Как и сам Хоботька. – germiones_muzh.)? Нет, он человек хоть и забурунный (- безбашенный. Казаки буйного нрава встарину селились наотшибе от остальных станичников или хуторян: «за бурунами». – germiones_muzh.), а колхозного добра не тронет. Разве — Иван Квитка? Э-э нет, жинка Ивана в хату с ворованным не пустит, а то еще и в правление прибежит, заявит. Настю я знаю. Справедливая молодайка. А Тымош Курганный?! Душа из него вон, пьянчуга несчастный, лодырь! Хватка у него куркульская: все к себе тянет. Горючевозом в тракторный отряд устроился… А-а, так вот почему мне как-то послышалось: бочка звенит… Едет, значит, будто бы к трактору с горючим и… А я, дурак, и байдуже (- всёравно, ладно. – germiones_muzh.)!»
Дед, пораженный догадкой, присел под ворохом. Достав кисет, он оторвал листок газеты и вдруг замер. Где-то в стороне от дороги послышался скрип подводы. Клочок бумаги выскользнул из рук деда и улетел прочь. Ветер донес тихое чмоканье: кто-то понукал лошадей.
— Ах ты ж… — яростно шепчет дед Хоботька. — Опять приехал, чтоб тебя мать забыла!
Отвернув воротник полушубка, он слушает напряженно и жадно. Наконец ему удается определить направление, откуда доносятся звуки. Взяв двустволку наперевес, дед молча бросился в темноту.
Он догнал воз, когда тот, оставив табор далеко позади, выезжал со стерни на дорогу. Стараясь не шуметь, дед Хоботька забрался в небольшие ясли, прикрепленные за керосиновой бочкой.
Отдышавшись, он приставил приклад к плечу и крикнул глухо:
— Стой, ворюга!
Расплывчатая тень резво скрылась за белеющими мешками, раздались хлесткие удары кнута, торопливое понукание, лошади рванулись вперед.
Дед спустил курок — бухнуло, как из пушки. Желтое пламя ударило вверх, осветив на мгновение бочку, мешки и широкую спину вора, заметавшегося на передке. Засвистел кнут — лошади понеслись вскачь. Еле удерживаясь в подпрыгивающем ящике, Хоботька крикнул что было силы:
— Стой, кажу!
Но тот, слыша голос за спиной, а не догадываясь с перепугу, что дед сидит в ящике, знай нахлестывал лошадей.
— Давай, дурак, гони! — шептал дед, обняв бочку и стуча зубами от тряски и боязни быть выброшенным на крепко укатанную дорогу.
Когда подвода, гремя бочкой, пронеслась через балку и лошади пошли шагом, с трудом взбираясь на подъем, Хоботька приподнялся в ящике.
— Повертай обратно, Тымош Курганный, сукин ты сын! — крикнул он. — Никуда ты от меня теперь не уйдешь, проклятый!
Лошади тотчас остановились. Вор слетел с подводы, и не успел дед Хоботька мигнуть, как был сброшен на землю.
— Выпотрошу, старый грак (- грач. Многие слова и выражения здесь употребляют и хохлы и казаки, но некоторые - только хохлы. - germiones_muzh.)! — жарко выдохнул Курганный, упираясь коленом в живот деда.
— Здорово дневал, Тымош? — игриво спросил дед. — Да не дави, а то… — И закричал, тщетно пытаясь освободиться: — Не дави, гад, не дави!..
— Задушу! — яростно шипел вор, сжимая ему горло. — Я тебя, как ту блоху…
— Я керосином захлюпался… — тяжело прохрипел дед, чувствуя жар в голове. — Все догадаются, кто меня…
(- проблема решаема: надо только утопить тело деда подальше в ерике. Но Тимош хоть и хищник, а не убийца; он бздит и несообразил позапарке. – germiones_muzh.)
Руки крепче сдавили шею деда, в позвонке хрустнуло, затем пальцы помедлили, ослабли и, наконец, разжались.
В затуманенное сознание Хоботьки вдруг проникло хихиканье вора:
— Хи-хи, дедусь! Я пошутковал, ей-богу, пошутковал! Дай, думаю, наберу в мешки и поеду, а сам вижу: дедусь сел в ящик! Хитрый, старЕнький! Хи-хи-хи!..
Дед лежал у обочины дороги. Сознание прояснялось медленно. Ветер гнул к земле и рвал над его головой сухие бодылки травы, прокатился мимо скачущий куст перекати-поля. Незаметно посветлело вокруг. Сквозь черные тучи пробилась низкая луна и, осветив хищное, как у филина, лицо Курганного, снова поползла над степью.
Хихиканье Курганного озлобило деда, и эта злость развеяла туман в голове. Перевернувшись вниз лицом, он поднялся, опираясь о землю руками. Его резко качнуло, он схватился за борт ящика и закашлялся долгим сухим кашлем.
Курганный стоял все в той же позе — на коленях.
— Ка-хи, ка-хи, дедусь! — бормотал он униженно. — Шутковал я, Филимон Захарович, накажи меня бог…
Хотелось деду Хоботьке выругаться во весь голос, дать выход гневу — и не смог, согнулся от резкой боли в гортани. Откашлявшись, он подобрал ружье с дороги и прошептал хрипло и яростно:
— До господа бога добрался? Повертай обратно! — И полез опять в ящик. Курганный молча занял место на передке.
А потом на таборе в темноте каялся он перед Хоботькой, сулил тысячи, плакал, просил прощения, молил не выдавать.
— Кормилась коза чужими садами, отдувалась своими боками! — хрипло шептал дед. — Не такое у меня нутро, чтобы прощать паразитам. Хуторян на суде попросишь, может, смилуются… Распрягай лошадей, мешки пускай лежат, где лежат! Чтоб тебя разорвало на части!..
И еще страшнее ругался дед, считая мешки с пшеницей и подсолнечником. Их было восемь.
Пообещав Курганному всадить в него дробь из обоих стволов, дед Хоботька закрыл его в амбаре на замок. Сам же долго еще боролся с головокружением и усталостью, пил воду, превозмогая боль в горле. Потом закурил. Это немного помогло, хотя шея совсем одеревенела и не слушалась.
Ветер по-прежнему гулял по табору, тряс камышовые навесы, нес через кучи зерна круглые кусты перекати-поля. Но к привычным голосам степи в эту ночь примешивались новые звуки — жалобные, ноющие:
— Отпусти, дедусь, душу грешную на покаяние. Шутковал я, убей меня господь-бог!
Придерживая голову левой рукой, дед Хоботька правой крутил кукиш и тыкал им в сторону амбара, где находится Курганный.
— На-ка, выкуси! — горячо шептал он и осторожно притрагивался к шее. — Шутковал, говоришь? Бандюга, свернул вязы (- шею. - germiones_muzh.) человеку и еще надсмехаешься! Солнце взойдет, я покажу тебя хуторянам, как того волка в клетке. Ишь ты, шутковал… Шутковал волк с конем да в лапах зубы унес…

ПО СЛЕДАМ КАРАБАИРА (начало 1930-х, СССР). - II серия

всю свою сознательную жизнь Жунид Шукаев терпеть не мог канцелярщины во всех ее проявлениях. Это качество, само по себе, может быть, не такое уж плохое, приносило ему немало неприятностей в школе милиции, где от курсантов требовались не только знания, но и умение вести документацию, оформлять протоколы следствия и множество других бумаг. Правда, у Жунида была еще одна черта - упорство. И он научился всему, что нужно. Любить бумажную волокиту по-прежнему не мог, но управлялся с нею быстро и четко.
Ничего не забыл он и теперь, хотя это уже не было похоже на занятия в школе милиции. По всей форме составили протокол задержания вора, действительно оказавшегося Прутковым Борисом по паспорту, а по кличке - Буяном. Его отвели в свободное купе ревизора. Вещи, похищенные у пассажиров, сложили там, же. Вручить их владельцам до заполнения соответствующих документов Шукаев не имел права.
Выслушав по этому поводу несколько не очень лестных реплик Глинского и других потерпевших, Жунид вежливым жестом показал, что разговор окончен.
- А вы знаете, - сказал проводник, когда пассажиры вышли, - я ведь вас за злодея принял. Что, думаю, за милиция, если по крышам шастает? Не иначе - переодетый жулик. Начальнику доложил… Тогда поезд и остановили… А вы, выходит, настоящий.
- Выходит, - усмехнулся Жунид.
Дверь купе поехала в сторону, и на пороге показался сотрудник ОГПУ в темно-сером кожаном реглане с одной шпалой в петлицах. Был он черноволос и смугл, глаза, окруженные мелкой сеткой морщин, смотрели устало и как будто равнодушно.
- Здравствуйте, - сказал он. - И поздравляю. Слышал уже о ваших успехах. Вот мое удостоверение.
Жунид пробежал документ глазами. Выдан он был на имя оперуполномоченного Краснодарского линейного пункта ОГПУ Георгия Галактионовича Мартиросова.
Шукаев тоже предъявил Мартиросову свои бумаги, передал изъятый у вора финский нож и протокол задержания.
- Дайте закурить, - подал голос сидевший в углу Прутков.
- Так это ты, Буян? - вглядевшись, отозвался Мартиросов. - Здорово. Понимаете, - повернулся он к Шукаеву. - Ведь я его без малого третий месяц разыскиваю… Типчик. А ну-ка встань!..
Прутков нехотя поднялся. Мартиросов расстегнул на нем ватник.
- Так и есть. Брюки и пиджак снял с Петьки?!
Ни один мускул не дрогнул на лице Буяна. Он пожал плечами и спокойно ответил:
- Не возьму в толк, о чем вы. Костюм энтот в воскресенье на толкучке купил. Можете так и записать. О Петьке вашем не слыхал…
- А нож? - Мартиросов слегка подбросил финку на ладони.
- Что нож?
- Чей?
- Почем я знаю.
- Не знаешь, значит. А вот Володя Яшкин, его около часа назад взяли на станции, кое-что рассказал о новогоднем вечере в паровозном депо…
- Не темни, начальник, не поймаешь, - вяло сказал Прутков.
- Ладно. Потом поговорим. Пока подумай. Есть над чем.
Мартиросов сел рядом с Жунидом.
- Дайте закурить, - снова попросил Буян.
- Развяжите его, - велел оперуполномоченный проводнику. - На, кури! - И бросил на столик пачку «Нашей марки».
Жунида между тем все больше тревожила мысль о рыжем пареньке. Как помочь ему? Было в нем что-то жалкое и наивное. Надо бы выяснить сначала, каким образом попал он в такую компанию?
Поезд подходил к узловой станции. Проводники заканчивали уборку в вагонах. Пассажиры суетились возле своих вещей, оживленно переговариваясь.
Шукаев, попрощавшись с Мартиросовым, отправился в свой вагон. В служебном купе Игнатов пересчитывал постели. Рыжий парнишка сидел возле окна.
- Ну, спасибо тебе, браток, за правду, - сказал Жунид садясь.
- Значит, парень не совсем отпетый? - резюмировал Игнатов, с любопытством поглядев на Жунида. - Вот, пожалуйте, тут фамилии тех двух прописаны, которые избили его Не понравились они мне что-то.
- Некогда с ними возиться, - кладя бумажку в карман, ответил Шукаев. - Скоро станция…
- Ну, дело ваше, я пойду пока билеты пассажирам раздам, - сказал проводник и вышел.
- Как зовут? И откуда ты родом? - спросил Жунид паренька.
- Дуденко моя хвамилия, - охотно отвечал тот. - Семен Родионович Дуденко. С Елизаветинской мы, що в десяти верстах от Краснодара.
- Родители есть?
- Отца не помню. А мать недавно померла… - Покопавшись в кармане, Семен вдруг вытащил связку железок, назначение которых «неспециалисту», пожалуй, невозможно было определить, и протянул их Шукаеву.
- Возьмить, дядько. Мабуть, сгодятся они вам… не придется ни у кого больше ключей просить… Это Буяновы «волчата»…
Жунид, взяв отмычки, некоторое время задумчиво рассматривал их. Набор был изготовлен искусной рукой. Особенно один инструмент, состоящий из пяти стальных пластин разной формы.
- Давно ты у Пруткова?
- Ни, недавно. С неделю, мабуть.
- Так… Сколько же вы дверей в поезде открыли этими «волчатами»?
- Та ни одной. Не треба було. Я ж с вечеру в вагоне. Спал под лавкой.
Шукаев усмехнулся, поймав себя на мысли, что ему никак не хочется расстаться с этим уникальным в своем роде набором. Даже в музее МУРа в Москве не видел он таких инструментов. Кстати, по существовавшему тогда уголовно-процессуальному кодексу, отмычки эти, не будучи использованными непосредственно в деле, не являлись вещественным доказательством по нему, и приобщать их к делу не требовалось.
- Ладно, - не очень уверенно сказал Жунид. - Я возьму. А ты вот что. Говори там всю правду. Я предупредил оперуполномоченного, чтоб к тебе отнеслись полегче, если… конечно, заслужишь. А вообще - желаю не попадать больше на воровскую дорожку. Парень ты, по-моему, ничего… Бить тебя только некому…
- Нашлось же кому, - вздохнул Семен, почесывая спину. - Спасибо вам на добром слове, дядько.
В купе вошел милиционер, козырнул.
- Вы от Мартиросова?
- Так точно!
- Отведите! Передайте оперуполномоченному, что Дуденко будет говорить… Словом, даст показания по делу Пруткова.
- Слушаюсь!

* * *
Пока Шукаев сдавал Семена Дуденко с рук на руки конвоиру, состав подошел к Краснодарскому вокзалу. Пассажиры запрудили проход. Жунид вышел вместе со всеми, захватив саквояж полной блондинки.
Меньше всего на свете Жунид любил шумное изъявление благодарности. Блондинка с родинкой, казалось, задалась целью привлечь как можно больше любопытных. Театрально подкатывая подведенные карандашом глаза, она трясла руку Шукаева:
- Огромнейшее вам спасибо! Вы были просто великолепны!..
Перрон быстро пустел. Возле третьего вагона, кроме соседей Жунида по купе - высокого мужчины с усиками и сухопарой женщины в пенсне, уже никого не было. Они оба, видимо, сопровождали экзальтированную блондинку. Жуниду стало неловко.
- Не стоит, право, - остановил он ее излияния. - Ни чего особенного ведь не произошло…
- Нет, что вы, - вмешался высокий. - Мы тоже очень рады за Клавдию Дорофеевну. Разрешите уж и нам представиться: Шагбан Сапиев, экспедитор облпотребсоюза… к вашим услугам…
- А моя фамилия - Воробьева, Антонина Ивановна, - подошла женщина в пенсне. - Знаете, никак не ожидала, что почти трое суток буду ехать с самим Шерлоком Холмсом…
Тонкие губы ее улыбались, но глаза смотрели холодно и безразлично. Шукаев уловил насмешку.
- Извините, но мне пора.
- Нет, нет, - снова вцепилась в него Клавдия Дорофеевна - Так вы от нас не уйдете…
В это время неподалеку остановился «пикап». Из машины вышел плотный, невысокого роста человек в сером бобриковом пальто и такой же кепке. Жунид обратил внимание на его густые, черные, сросшиеся на переносице брови. Казалось, над глазами у него приклеена черная бархатная полоска. «Не каждый день увидишь такие брови», - подумал Жунид. Незнакомец направился к вагону и остановился сбоку от Клавдии Дорофеевны.
- Может быть, и мне уделят чуточку внимания? - недовольным тоном прервал он ее.
Блондинка, обернувшись, ничуть не смутилась:
- Тигран, дорогой, представь, меня обокрали, а товарищ… простите, я до сих пор…
- Шукаев.
- Да-да, товарищ Шукаев… он вернул наши вещи и задержал воров!
Все это начинало не на шутку раздражать Жунида. Он уже собирался решительно распроститься с шумной компанией, но не успел. Пришлось знакомиться с мужем блондинки, назвавшимся Тиграном Вартановичем Ивасьяном. Фамилия эта показалась Жуниду знакомой, но в первый момент он не вспомнил и повернулся было уходить, как вдруг его остановила реплика Ивасьяна:
- Я ведь, знаете, тоже в милиции работаю… - как бы извиняясь, произнес тот.
- Постойте… Начальник уголовного розыска? Неужели вы? - спросил Шукаев, вспомнив, наконец, разговор об Ивасьяне в отделе кадров управления, где он получал назначение.
- Совершенно верно, а что? Вы знаете меня?..
- Я направлен к вам на работу. Вот…
Покопавшись в кармане, Жунид достал документ и протянул своему новому начальнику.
Тот просмотрел бумагу.
- Ну что ж! Рад приветствовать вас в новом качестве Лучшей рекомендации, чем сегодняшняя история в поезде, вам, пожалуй, никто бы не мог дать. Понимаешь, Клава, Жунид Халидович прибыл в мое распоряжение как оперуполномоченный…
- Ну, а раз так, - сказала Клавдия Дорофеевна, - мы вас не отпустим. Едемте к нам.
- Право, это неудобно, - замялся Шукаев.
- Как начальник, я имею право голоса, - кисло улыбнулся Ивасьян. - Сначала ко мне. Сегодня отдохнете, а завтра решим все вопросы, связанные с вашим прибытием Прошу - И он жестом пригласил всех в машину.
Жену начальник угрозыска усадил в кабину, остальные разместились в кузове. Сапиев и Воробьева, поблагодарив, вышли неподалеку от вокзала, - и «пикап» покатил дальше.
Над городом висел сыроватый холодный туман, тротуары мокро поблескивали..

* * *
Ивасьяны занимали довольно большую по тем временам квартиру В двух комнатах жили Тигран Вартанович с женой, в третьей - поменьше - мать Клавдии Дорофеевны - Акулина Устиновна. Трудно было представить себе двух женщин разного возраста, так похожих друг на друга, как мать с дочерью Обе они будто только что сошли с полотен Кустодиева и удивительно напоминали расписных русских матрешек У матери были такие же светлые с рыжинкой волосы, стянутые узлом на затылке, круглое, постоянно улыбающееся лицо с румянцем во всю щеку. И даже такая же родинка, как у Клавдии, только не на подбородке, а на верхней губе. И мать, и дочь усиленно молодились, причем Жунид боялся невзначай назвать жену начальника Акулиной Устиновной, что было бы, разумеется, величайшим оскорблением для обеих Для обеих потому, что Акулина Устиновна, по-видимому, всерьез считала, будто выглядит не только моложе своих пятидесяти шести лет, но и моложе дочери.
Мир между ними был явно дипломатический, потому что ни та, ни другая не упускали случая метнуть в противника отравленную стрелу Одну из таких стрел Жунид уловил сразу, когда Акулина Устиновна прошлась по поводу спасенного им саквояжа, но не понял ее значения «Небось, не показала ему, что везешь в саквояжике?» - шепнула Акулина Устиновна дочери. Та только вздернула плечи в ответ Тайная война сказывалась и в обстановке комнат. Каморка Акулины Устиновны была обставлена безвкусно и бедно, комнаты супругов так же безвкусно, но с претензией на роскошь, доступную жене начальника угрозыска тридцатых годов.
У «мамочки», как называла мать Клавдия, стояла старомодная железная кровать с привинченными по обеим сторонам спинок латунными шариками, длинный горбатый кофр, обитый железными полосами. Возле единственного окна, выходившего во двор, - посудная горка с резьбой и две табуретки, покрытые чехлами из беленого холста. Эту каморку и предоставили Жуниду для отдыха, а ее хозяйка временно переселилась на кухню.
На половине «молодых», в так называемом «зале», стоял посредине огромный неуклюжий стол, накрытый тяжелой бархатной скатертью. Около стены - кожаный диван с полочкой на спинке, уставленной разного рода дешевыми и крикливыми безделушками. Над диваном - яркий и безвкусный ковер со львами, на окнах и дверях - ядовито-синие плюшевые портьеры.
Приняли его довольно радушно. Женщины засуетились на кухне, и через полчаса на столе уже дымились картофельные котлеты с грибным соусом, мясо и еще что-то. Тигран Вартанович достал неполную бутылку водки и заставил Жунида выпить «за знакомство» и «за благополучное боевое крещение в поезде».
Шукаеву он показался весьма добродушным, но недалеким человеком, этаким добросовестным служакой, который привык вовремя приходить на службу, строго выполнять все инструкции, но не снимал звезд с неба. С женой они, вероятно, ладили. Во всяком случае, Жунид не раз ловил потеплевший взгляд Ивасьяна, останавливающийся на оживленном кукольном личике Клавдии Дорофеевны.
Тигран Вартанович вскоре ушел на работу. Клавдия еще тараторила некоторое время, пока мать, недовольно поджав губы, убирала со стола, а потом велела Жуниду идти отдыхать.
На скрипучей постели Акулины Устиновны он долго не мог заснуть, несмотря на то, что порядком устал и промерз, вылавливая воров в поезде. В голове стучали мысли, нестройные и беспорядочные…
…Интересно, как обернутся дела у рыженького Семена? Надо бы выяснить завтра… Потом всплыла в памяти фамилия: Тугужев. Что за Тугужев?.. Ах, да. Озармас Хасанович Тугужев, завхоз колхоза «Красный Октябрь», владелец одного из фибровых чемоданов. Он все шумел и сердился, требуя свою собственность немедленно и не желая ожидать исполнения всех формальностей… Вторую фамилию, которую записал ему проводник на клочке бумаги, Жунид не запомнил.
На что, собственно, намекала Акулина Устиновна? Что могло быть в саквояже?.. В нем позванивало, когда Жунид шел в свой вагон после ареста Пруткова… А какое ему, в общем, дело до этого?..
Клавдия Дорофеевна за завтраком расспрашивала о родных, об учебе в Москве… Шукаев обычно бывал немногословен, не стал особенно распространяться о себе и на этот раз… Отец был батраком, табунщиком. Маленьким Жунид помогал ему пасти табуны князей Куденетовых.
В полусне перед ним всплывали отрывочные картины давнего и недавнего прошлого…
До сих пор судьба улыбалась Жуниду Шукаеву. Выросший в простой крестьянской семье, он рано постиг весь мудрый смысл кабардинской пословицы: «Ум человеку, крылья птице даны, чтоб вечно ввысь стремиться». Сколько помнил себя, он всегда добивался чего-то. Девятилетним мальчишкой пошел к отцу в подпаски. Мать не уставала твердить, что он еще мал, а жизнь в поле сурова. Но он все-таки настоял на своем. В первый раз вернулся с пастбищ загорелым и не по возрасту возмужавшим… Самым большим наслаждением для него стало с этих пор скакать по степи, хотя бы и без седла, на спине одного из княжеских скакунов, стройных и быстрых, как ветер. Иногда приходили другие мальчишки аула и, если поблизости не было княжеских слуг, усевшись на коней, носились по полю с гиканьем и криками, играя в старинную кабардинскую игру с шапкой. Одна из бараньих папах все время переходила из рук в руки, и тот, кто, отняв ее, удерживал у себя до конца игры, считался самым сильным и ловким джигитом…
Помнит он и Кургоко Куденетова, всегда мрачного и заносчивого. Князь не появлялся среди пастухов и других крестьян в добром состоянии духа. И все знали: если пожаловал пши (= князь. – germiones_muzh.) Кургоко, у многих после его посещения останутся на плечах или на лице следы плетеной нагайки…
Просвистела княжеская нагайка однажды и за спиной маленького Жунида. Хвост ее больно впился ему между лопаток. За что? Он не помнит. Да князь и не искал повода, чтоб ударить. Он мог сделать это просто так, для острастки…
…А потом в горские аулы стали приходить вести одна другой диковиннее и невероятнее: что русские рабочие сбросили своего царя и хотят прогнать всех богатеев, таких же жадных и злых, как Кургоко Куденетов, что нет на свете никакого аллаха, а значит, и не мог он установить на земле закона, когда один владеет всем, а другой ничем и, стало быть, землю надо разделить между бедняками поровну.
По аулам и селениям звучали новые непонятные, но красивые слова «революция», «социализм», «большевик» «интернационал».
И еще одно слово с детства запомнил Жунид. Это было имя «Ленин» Непривычное для слуха кабардинского подростка, оно казалось добрым, надежным и притягательным Впервые он услышал его, когда жандармы застрелили возле мечети чужого человека Как говорили, он бежал из тюрьмы, - его посадили якобы за то, что он дрался за правду Непонятно все это было Жуниду Одно только он понял: раз человек умер с именем Ленина на устах, значит большой и мудрый этот Ленин За плохих не умирают Говорили еще, что погибший был большевиком.
И с тех пор Жунид задался целью узнать побольше о большевиках и о Ленине.
Ему удалось это сделать. В двадцатом году двенадцатилетний парнишка уже помогал красным партизанам, боровшимся за Советскую власть в Кабардино-Балкарии.
Потом учился в начальной школе. Было это нелегко. Руки, привыкшие к грубой работе, не слушались, карандаш выскальзывал из негнущихся пальцев, а на бумаге получались невообразимые каракули. Но он был упрям.
И еще одно мешало ему. Привыкнув, как все табунщики, спать подряд целые сутки, а затем подолгу не смыкать глаз, карауля лошадей по ночам, он никак не мог научиться вставать вовремя и вечно опаздывал. Часто приходилось ему наверстывать упущенное. Так было и на рабфаке. И только в школе милиции Жунид, наконец, покончил с опозданиями и пропусками после нескольких нарядов вне очереди Однако по-прежнему умел в случае необходимости бодрствовать две-три ночи подряд, а освободившись, - спать, не подавая признаков жизни, часов по двадцать…
Долго не могла привыкнуть к этой его странности и жена. Зулета. Почти два года они не виделись.
Наконец мысли смешались, и Жунид заснул..
Не разбудили его и приглушенные голоса в соседней комнате. Между супругами шел разговор:
- Впервые вижу оперуполномоченного, который в состоянии проспать и обед, и ужин… - Это голос хозяина дома. - Неважное приобретение для угрозыска, ну и соня.
- Может, ты и неправ, - тоже шепотом отвечала Клавдия Дорофеевна. - В поезде он произвел на меня хорошее впечатление…
- Извини, но, по-моему, это не так уж сложно… молодому мужику произвести на тебя впечатление..
- Тигран!
- Что?
- Опять ты за старое?.
- Хорошо, хорошо. Не буду Однако пора бы и ужинать. Видимо, придется его разбудить?
Послышались шаги. В комнату вошла Акулина Устиновна.
- Может, кого-нибудь из друзей позовешь? - спросила она зятя. - Вон и Клавочка принарядилась…
- Я всегда за собой слежу, мама. Не как некоторые.
Тигран Вартанович сделал вид, что не заметил неприязненных взглядов, которыми они обменялись.
- Нет, - ответил он теще. - Не стоит сейчас друзей иметь и на вечеринки их созывать. Время нелегкое… Откровенно говоря, я и этого не привел бы сюда, если б не Клава!.. Конечно, он помог нам…
- Ты сам его пригласил, милый.
- Да, да, разумеется.
- И нечего дуться… - Клавдия Дорофеевна звонко чмокнула мужа в щеку. - Похудел ты, - продолжала она. - В чем дело? Может, неприятности?
- Да, Клаша, не ладится на работе. Почти каждую ночь кражи и грабежи, грабежи и кражи… А раскрываемость низкая. Того и гляди - по шапке дадут.
- Вот ты и нагрузи как следует этого Шукаева. Судя по всему, он - не промах. Все, что потруднее, ему и отдай. Пусть везет…
- Не знаю, повезет ли. Судя по его рассказу, в поезде он случайно напоролся на вора. А в счастливчиков детективов я не очень-то верю… Впрочем, поживем - увидим. Правда, у него пистолет именной, с надписью: «За активную борьбу с бандитизмом».
- А ты уже посмотрел?
- Я все-таки - начальник угрозыска, - ухмыльнулся Ивасьян. - И потом спит он так, что пушками не разбудишь. Подожди-ка.
Он заглянул в комнату тещи и через минуту вернулся к жене.
- Спит богатырским сном. Будем ужинать одни.
Акулина Устиновна загремела посудой. Видно, ей хотелось, чтобы гость принял участие в трапезе. Тогда и на столе будет всего побольше - это она знала по опыту.
Но, как она ни старалась, роняя на пол то ложки, то металлическую пепельницу, на Жунида это не оказывало ровно никакого действия. С таким же успехом можно было пытаться разбудить каменную статую…

РАШИД КЕШОКОВ (1907 – 1974. кадровый работник НКВД)

8 верных помощников вора в древней Индии

о воровском искусстве в древней Индии, как это ни удивительно, составляли целые трактаты. И хоть они до нас недошли, Иланго Адигаль с дравидийского Юга в V веке н.э. со знанием дела (а он принц!) перечисляет умения и принципы работы настоящего вора-мастера:
1. мантры, тоесть заклинания. Они могли иметь гипнотизирующий врага либо самогипнотизирующий - для того чтобстать нечувствительным к боли например - характер;
2. помогающие божества. Какие? Ну, врядли очень хорошие. Однако понятно, что не принеся жертв тайным силам, человек на опасное дело невыходил;
3. верные приметы. Вор точно должен знать, что он ищет! Тогда сокровище само придет вруки;
4. дурманящие средства. Тайно проникнув в дом или дворец, вор прятался - и старался усыпить стражу и хозяев. - Во дворцах этобыло тем легче, что там курились благовония;
5. ловкость рук (ну, и всего остального. Вор должен былбыть психологом, акробатом и силачом. День или ночь - для него все равно. Он всюду пролезет и справится с любым препятствием либо человеком. Переоденется женщиной чтоб попасть во внутренние покои, снимет алмазное ожерелье с шеи спящего принца - а если тот проснется и обнажит меч, вор отразит удары ножнами меча и исчезнет, одурманив хозяина горстью порошка или дымом. А принц станет сражаться с дворцовой колонной, принимая ее за преступника);
6. нужное место - или просто верная нычка-лёжка, где вор прячет награбленное и прячется сам;
7. благоприятный момент для кражи;
8. верные отмычки. Простые воры использовали обыкновенный лом или долото чтоб сделать отверстие в глиняной стене; но раджи и богатые купцы прятали свое золото, алмазы и жемчуга за крепкими запорами - которые непростобыло одолеть.