Category: корабли

Category was added automatically. Read all entries about "корабли".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

ГАБРИЭЛЕ Д'АННУНЦИО (1863 - 1938. итальянец, поэт, фашист, эротоман, дуэлянт и военный летчик)

МОРСКОЙ ХИРУРГ

парусная лодка "Троица", нагруженная пшеницею, снялась под вечер с якоря и направила свой путь к берегам Далмации. Она медленно плыла по спокойной реке среди ряда Ортонских рыбацких лодок, стоявших на якоре; на берегу зажигались огни; воздух оглашался пением возвращавшихся с моря рыбаков. Тихо пройдя узкое устье реки, "Троица" вышла в море.
Погода была тихая. На октябрьском небе, чуть не над самою поверхностью воды, сияла полная луна, подобно бледно-розовой лампе. Горы и холмы сзади напоминали контурами отдыхающих женщин. По воздуху бесшумно пролетали дикие гуси и исчезали вдали.
Все шестеро мужчин и юнга работали сперва сообща, чтобы поднять паруса. Когда же оранжевые, грубо разрисованные паруса сильно надулись ветром, мужчины уселись и принялись спокойно курить.
Юнга же, сидя верхом на носу лодки, стал вполголоса напевать песенку о родине.
Старший Таламонте крепко отплюнулся в воду и сказал, снова вкладывая в рот свою огромную трубку:
-- А, погода-то, ведь, ненадежная.
Все взглянули при его пророчестве на водяную ширь, но никто не проронил ни слова. Это были сильные и закаленные в бурях моряки; не раз приходилось им плавать к берегам Далмации, в Зару, в Триест, в Спалато, и они хорошо знали дорогу туда. Некоторые из них могли даже с наслаждением вспоминать о вине из Диньяно, ароматном, точно розы, и о плодах островов.
Ферранте Ла Сельви был старшим на "Троице"; два брата Таламонте, Чиру, Массачезе и Джиаллука, уроженцы Пескары, составляли команду лодки.
Нацарено был юнга.
Они долго просидели на палубе, так как было полнолуние. Море было усеяно рыбацкими лодками. Время от времени попарно проходили мимо "Троицы" рыбацкие лодки, и моряки обменивались дружественными приветствиями. Рыбная ловля была, по-видимому, удачна. Когда все лодки исчезли, и море стало пустынно, Ферранте и братья Таламонте спустились в трюм отдыхать. Кончив курить, Массачезе и Джиаллука последовали их примеру. Чиру остался на палубе дежурить.
Прежде чем спуститься вниз, Джиаллука сказал товарищу, указывая на свою шею:
-- Погляди-ка, что у меня здесь.
Массачезе взглянул и сказал:
-- Пустяки. Нечего беспокоиться.
На шее была краснота, точно от укола насекомого, а в середине ее маленькая опухоль.
-- А все-таки больно, -- добавил Джиаллука.
Ночью ветер переменил направление, и на море началось волнение. Лодку стало сильно качать и сбивать с пути по направлению к востоку. Джиаллука слегка вскрикивал иногда, потому что каждое резкое движение головы причиняло ему боль.
-- Что с тобой?--спросил его Ферранте Ла Сельви.
На рассвете Джиаллука показал ему больное место.
Краснота увеличилась, и маленькая опухоль в середине стала тверже и больше.
Ферранте внимательно разглядел ее и тоже сказал:
-- Пустяки. Нечего беспокоиться.
Джиаллука взял платок, повязал себе шею и стал курить.
Подбрасываемая волнами и гонимая противным ветром лодка по прежнему шла по направлению к востоку. Шум моря заглушал голоса. Волны изредка с глухим шумом заливали палубу.
Под вечер буря улеглась, и луна засияла на небе, точно золотой купол. Но так как ветер стих, лодка почти перестала двигаться, и паруса опали. Только время от времени дул легкий ветерок.
Джиаллука жаловался на боль. Товарищи занялись от безделья его недугом. Каждый рекомендовал свое средство. Чиру, самый старший, посоветовал сделать пластырь из яблок и муки. Он имел некоторое смутное понятие о медицине, потому что жена его на суше была одновременно врачом и знахаркою и исцеляла болезни лекарствами и заклинаниями. Но яблок и муки не было под рукою, а морские сухари не годились для этой цели.
Тогда Чиру взял луковицу и пригоршню зерна, растолок зерно, накрошил лук и приготовил пластырь. Но от этой массы боль в шее только увеличилась. Не прошло и часа, как Джиаллука сорвал с шеи повязку и в раздражении бросил ее вместе с пластырем в море; затем, чтобы подавить в себе болезненное раздражение, он сел на руль и долгое время не отходил от него. Ветер снова поднялся, и паруса весело затрепетали. В ясной ночной дали показался маленький островок, -- вероятно, Пелагоза -- похожий на осевшее на воде облако.
На утро Чиру, взявшийся вылечить товарища, пожелал осмотреть больное место. Опухоль увеличилась, распространившись почти на всю шею, приняла новую форму и потемнела, приобретя в середине фиолетовый оттенок.
-- Это еще что? -- воскликнул он в изумлении таким тоном, что больной побледнел. На зов Чиру явились Ферранте, братья Таламонте и остальные.
Мнения разделились. Ферранте предполагал, что это ужасная болезнь, от которой можно задохнуться. Джиаллука, немного бледный, с широко раскрытыми глазами молча выслушивал заключения товарищей. Небо заволокло облаками, море стало мрачным, стаи чаек с криком понеслись к берегу, и какое-то неопределенное чувство ужаса овладело душою Джиаллука.
В конце концов Таламонте-младший решил:
-- Это злокачественная опухоль.
Остальные согласились с ним:
-- Что же, возможно!
Действительно на следующее утро кожица под опухолью оказалась приподнятою кровавым пузырем и вскоре лопнула. Больное место стало походить на осиное гнездо, из которого обильно вытекала гнойная материя. Воспаление и гнойный процесс быстро распространялись и углублялись.
Джиаллука в отчаянии взмолился Святому Рокко, исцелителю язв, обещав ему сперва десять, потом двадцать фунтов воска (- на свечи. – germiones_muzh.). Он становился на колени посреди палубы, простирал руки к небу, с торжественным видом произносил обеты, поминая отца, мать, жену, детей. Окружавшие его товарищи с серьезными лицами творили крестное знамение каждый раз, как он произносил имя Святого.
Чувствуя приближение сильного порыва ветра, Ферранте Ла Сельви хриплым голосом крикнул приказание среди шума моря. Лодка сильно накренилась на бок. Массачезе, братья Таламонте и Чиру бросились на помощь Ферранте. Нацарено скользнул вдоль мачты. Паруса были мигом спущены, остались только два малых, и лодка полетела, сильно качаясь, по верхушкам волн.
-- Святой Рокко, Святой Рокко! -- кричал Джиаллука в религиозном возбуждении, возраставшем под впечатлением окружающей бури, стоя на палубе на четвереньках, чтобы не упасть от качки.
Время от времени более сильная волна обрушивалась на нос судна, и соленая вода заливала всю палубу с одного конца до другого.
-- Ступай вниз! -- крикнул Ферранте Джиаллуке.
Джиаллука спустился в трюм. Он чувствовал в теле болезненный жар и лихорадочную сухость кожи; страх перед болезнью сводил ему живот. Внизу в слабом освещении трюма, все предметы принимали странный вид. Снаружи доносились до слуха глухие удары волн о бока судна и скрип всего корпуса.
Через полчаса Джиаллука снова появился на палубе; лицо его было так бледно, точно он встал из могилы. Он предпочитал оставаться на палубе, чтобы чувствовать бурю, видеть людей, дышать вольным воздухом.
Ферранте был поражен его бледностью и спросил:
-- Тебе хуже?
Остальные моряки со своих мест принялись обсуждать средства помочь ему, повышая голос, чтобы перекричать завывание бури. Поднялся оживленный спор; каждый предлагал свое леченье. Они рассуждали с уверенностью докторов, забывая в споре об опасности. Массачезе пришлось видеть два года тому назад, как настоящий врач делал в подобном же случае операцию в боку Джиованни Маргадонна. Врач вырезал опухоль, обмакнул кусочки дерева в какую то дымящуюся жидкость, прижег рану и вынул чем-то вроде ложки прижженное мясо, похожее на кофейный осадок. И Маргадонна был спасен.
Массачезе повторял в остервенении, точно настоящий хирург.
-- Надо резать, надо резать!
И он делал жест рукою по направлению к больному, точно собирался резать его.
Чиру согласился с мнением Массачезе, братья Таламонте также перешли на его сторону, и только Ферранте Ла Сельви покачал головою.
Тогда Чиру обратился к Джиаллуке с предложением сделать операцию. Джиаллука отказался.
-- Ну, так умрешь! --воскликнул Чиру, не будучи в состоянии сдержать порыва грубого негодования.
Джиаллука еще более побледнел и устремил на товарища взгляд своих расширенных, полных ужаса глаз.
Наступала ночь. Во мраке море, казалось, рычало еще сильнее. Волны блестели в полосе света, лившегося от фонарика на носу лодки. Суша была далеко. Моряки сидели, уцепившись за канат, чтобы противостоять волнам. Ферранте правил рулем, и голос его изредка пронизывал бурю.
-- Ступай вниз, Джиаллу!
Но непонятное отвращение к одиночеству не позволяло Джиаллуке спуститься в трюм, несмотря на нестерпимые мучения. Он тоже держался за канат, стиснув зубы от боли. Когда налетала волна, моряки опускали голову с дружным криком, точно делали сообща какую-то трудную работу.
Луна выплыла из за облаков, и мягкий свет ее несколько сгладил тяжелое впечатление от ужасной картины, но море продолжало бушевать всю ночь.
На утро Джиаллука в изнеможении сказал товарищам:
-- Режьте.
Товарищи прежде всего серьезно обсудили вопрос, устроив что-то вроде решительного совещания, затем внимательно разглядели опухоль величиною с человеческий кулак. Все отверстия, придававшие ей прежде сходство с осиным гнездом или решетом, составляли теперь одно общее отверстие.
-- Не бойся, подойди ближе,--сказал Массачезе.
Он был выбран хирургом. Попробовав на своем ногте лезвие всех ножей, он остановился в конце концов на недавно отточенном ноже Таламонте-старшего.
-- Не бойся, подойди ближе,--повторил он.
Дрожь нетерпения охватила его и товарищей.
Больной впал в состояние какого то мрачного отупения. Глаза его были устремлены на нож, неподвижные губы были полуоткрыты, а руки безжизненно висели вдоль тела, точно у идиота.
Чиру усадил его и снял с шеи повязку, инстинктивно сжимая губы от отвращения. На мгновение все, молча наклонились поглядеть на язву.
-- Так и так,--сказал Массачезе, обозначая копчиком ножа направление разрезов.
Джиаллука вдруг разразился горькими слезами; все его тело вздрагивало от рыданий.
-- Не бойся, не бойся! -- повторяли моряки, беря его за руки.
Массачезе принялся за работу. При первом прикосновении лезвия Джиаллука испустил вопль, затем стиснул зубы и стал издавать сдавленное мычанье.
Массачезе резал медленно, но уверенно, высунув немного кончик языка, как всегда, когда он делал что-нибудь со вниманием. Так как лодку качало, то разрезы получались неровные; нож проникал то глубже, то меньше. Порыв ветра толкнул лезвие ножа в здоровые ткани. Джиаллука опять зарычал весь окровавленный и стал вырываться, точно убойное животное из рук мясников. Он не желал больше подчиняться им.
-- Нет, нет, нет!
-- Ближе, ближе, -- кричал сзади Массачезе, не желая прерывать свою работу из боязни, что неоконченный разрез окажется опасным.
Разволновавшееся море не переставало бушевать кругом. Тяжелые облака поднимались с горизонта и все более и более застилали мрачное небо. Среди завыванья бури, в этом странном освещении люди почувствовали необъяснимое возбуждение и невольно стали сердиться на больного, стараясь удержать его в неподвижном состоянии.
-- Ближе!
Массачезе необдуманно и быстро сделал четыре или пять надрезов. Кровь, смешанная с беловатой материей, вытекала из ран. Все были обагрены ею, кроме Нацарено, который сидел на носу и дрожал в испуге перед отвратительной сценой.
Ферранте Ла Сельви заметил, что лодке угрожает опасность и крикнул во все горло:
-- Отпусти шкоты.
Братья Таламоите, Массачезе, Чиру бросились работать. Лодка снова поплыла с килевою качкою. Вдали виднелась Лисса. Лучи солнца прорывались между облаками и падали на воду, меняясь в зависимости от перемен на небе.
Ферранте остался сидеть на руле. Остальные моряки вернулись к Джиаллуке. Надо было промыть раны, прижечь их и наложить корпию.
Раненый находился в состоянии совершенного изнеможения и, по-видимому, ничего не понимал; он глядел на товарищей потухшими глазами, мутными, как у умирающего животного, и повторял время от времени, точно про себя:
-- Я умер, я умер!
Чиру пробовал вычистить раны кусочком пакли, но его грубое прикосновение только раздражало их. Массачезе, желавший последовать во всем примеру хирурга, оперировавшего Маргадонна, внимательно строгал куски березового дерева. Братья Таламанте были заняты кипячением смолы, выбранной для прижигания ран. Так как невозможно было развести огонь на палубе, ежеминутно заливаемой водою, то они спустились в трюм.
-- Вымой паклю в морской воде, -- крикнул Массачезе Чиру.
Тот послушался его совета. Джиаллука подчинялся всему, не переставая стонать и скрежетать зубами. Шея его страшно вздулась и покраснела, отливая местами фиолетовым оттенком. Вокруг надрезов стали появляться коричневатыя пятна. Больному стало трудно глотать и дышать. Страшная жажда мучила его.
-- Проси заступничества у Святого Рокко, -- сказал ему Массачезе, кончивший строгать куски дерева и ожидавший смолу.
Ветер гнал теперь лодку к северу в сторону Себенико. Островок исчезал из виду. Но несмотря на то, что волнение было еще сильно, буря, по-видимому, начала утихать. Солнце стояло над их головами среди буровато-красных облаков.
Братья Таламонте принесли глиняную чашку с кипящею смолою.
Джиаллука опустился на колени, чтобы повторить обет Святому. Все перекрестились.
-- Святой Рокко, спаси меня! Обещаю тебе серебряную лампу, масло на весь год и тридцать фунтов воску. Святой Рокко, спаси меня! Не оставь мою жену и детей,.. Смилуйся надо мною, Святой Рокко!
Руки его были сложены, голос его звучал, точно чужой. Затем он снова уселся, просто сказав Macсачезе:
-- Режь.
Масссачезе обмотал куски дерева паклею, обмакнул их по очереди в кипящую смолу и прижег рану. Чтобы сделать ожог глубже и действительнее, он налил прямо жидкость в раны. Джиаллука не издал ни стона. Дрожь пробирала присутствующих при виде пытки.
Ферранте Ла Сельви покачал головою и сказал со своего места:
-- Вы убили его.
Товарищи снесли полумертвого Джиаллука в трюм и уложили на койке. Нацарено остался дежурить у больного. Сверху слышались гортанные крики Ферранте, отдававшего приказания, и быстрые шаги моряков. "Троица" со скрипом поворачивалась, меняя направление. Нацарено заметил вдруг течь в одном месте и крикнул остальным, чтобы шли в трюм. Моряки гурьбою поспешно спустились вниз. Все кричали наперерыв, торопясь исправить течь, точно при кораблекрушении.
Несмотря на полное изнеможение и упадок духа, Джиаллука поднялся на койке, воображая, что лодка погибает, и в отчаянии уцепился за одного из Таламонте, упрашивая, как женщина:
-- Не оставьте меня, не оставьте меня!
Товарищи успокоили и снова уложили его. Он боялся теперь, бормотал бессмысленные слова, плакал; ему не хотелось умирать. Воспаление распространилось уже на всю шею и затылок и понемногу переходило на туловище; опухоль стала еще более чудовищной и душила его. Время от времени он широко разевал рот, чтобы набрать воздуху.
-- Снесите меня наверх; здесь мне недостает воздуху, я умираю...
Ферранте отозвал людей на палубу. Лодка лавировала теперь, стараясь установить направление. Маневры были сложные. Ферранте управлял рулем, наблюдал за ветром и отдавал необходимые приказания. По мере наступления сумерек волнение на море затихало.
Через несколько времени Нацарено прибежал наверх, крича в испуге:
-- Джиаллука умирает, Джиаллука умирает!
Моряки бегом спустились вниз и нашли товарища мертвым на койке с широко раскрытыми глазами и вспухшим лицом, точно у задушенного.
-- Он умер?-- сказал Таламонте-старший.
Остальные немного опешили и молча стояли перед трупом.
Затем они бесшумно поднялись на палубу. Таламонте повторял:
-- Он умер?
День медленно угасал над водою. В воздухе наступало затишье. Паруса опять опали, и лодка почти перестала двигаться. Вдали показался остров Солта.
Моряки собрались в кучку на корме и обсуждали происшедшее. Сильное беспокойство овладело всеми. Массачезе был бледен и задумчив.
-- Еще, пожалуй, скажут, что мы убили его, -- заметил он. -- Не было бы нам неприятностей!
Это опасение мучило также его суеверных и недоверчивых товарищей.
-- Это так, -- ответили они.
-- Так что же делать? Как-же нам быть?--настаивал Массачезе.
Таламонте старший сказал просто:
-- Он умер? Бросим его в море. А людям мы скажем, что потеряли его в бурю... Что же больше делать?
Товарищи согласились с ним и позвали Нацарено.
-- А ты... будь нем, как рыба.
И они грозным жестом запечатали тайну в его душе.
Затем они опустились за трупом. От шеи шло уже вредное зловоние; скопившийся гной вытекал при каждом толчке.
-- Сунем его в мешок,--сказал Массачезе.
Они взяли мешок, но тело входило в него только до половины. Они завязали мешок у колен и оставили ноги торчать наружу, инстинктивно оглядываясь по сторонам во время похоронного обряда. Кругом не видно было парусов; море тихо и мирно колебалось после бури; вдали виднелся голубой остров Солта.
-- Привяжем к его ногам камень, --сказал Массачезе.
Они взяли камень из балласта и привязали его к ногам Джиаллуки.
-- Ну,--сказал Массачезе.
Они приподняли труп над бортом и опустили его в море. Вода с журчанием сомкнулась над ним; тело погружалось сперва с медленным колебанием, потом исчезло в глубине.
Моряки вернулись на корму и стали молча курить в ожидании ветра. Массачезе изредка делал рукою невольный жест, как случается иногда с задумчивыми людьми.
Поднялся ветер. Паруса затрепетали и надулись. "Троица" пошла по направлению Солты. После двух часов хорошего хода она прошла пролив.
Луна освещала берега. Море было спокойно, точно лужа. Из порта Спалато выходило два судна, шедших навстречу "Троице". Команда их громко пела.
Услышав пение, Чиру сказал:
-- Э, да они из Пескары.
Увидя изображения и цифры на парусах, Ферранте заметил:
-- Это шхуна Раймонда Калларе.
Он окликнул их.
Земляки ответили шумными приветствиями. Одно судно было нагружено сухими винными ягодами, другое ослами.
Когда второе судно проходило на расстоянии десяти метров от "Троицы" моряки перекинулись несколькими вопросами. Чей-то голос крикнул:
-- А Джиаллу! Где же Джиаллу?
Массачезе ответил:
-- Мы потеряли его на море в бурю. Скажите об этом жене.
Несколько возгласов раздалось тогда на шхуне с ослами, затем послышались прощальные приветствия. -- Прощайте, прощайте! Увидимся в Пескаре.
И удаляясь в море, экипаж снова затянул свою песню при свете луны.

ДЖОН К. ХАТЧЕСОН (1840 - 1897. англичанин)

РАССКАЗ ДЖИМА НЬЮМАНА, ИЛИ ВСТРЕЧА С МОРСКИМ ЗМЕЕМ

— вы бывали на Нигере, сэр?
— Конечно же нет, Джим! Ты же знаешь, что меня никогда не посылали в Африку, да и в другие места, если на то пошло. Почему ты спрашиваешь?
— Точно не скажу, сэр. Может, проклятый туман с моря чем-то напомнил мне Африку — хотя между западным берегом и Портсмутом мало общего, верно, сэр?
— Думаю, действительно мало. Но почему из всех мест на свете ты вспомнил именно о Нигере?
— Это целая история, сэр, — ответил он, многозначительно прищурив левый глаз и передвигая языком во рту табачную жвачку. — Да уж, целая история!
Джим Ньюман, старый моряк Королевского флота, давно вышел в отставку и для приработка к пенсии сдавал летом лодки в аренду отдыхающим горожанам. Сейчас он прислонился к рассохшейся угольной барже, служившей ему конторой. Баржа лежала далеко от воды, в безопасном сухом месте на берегу — на полпути между Саутси-Кастлом и гаванью Портсмута. Джим, не отрывая глаз, глядел на пролив Солент и лежащий вдали остров Уайт. Мы с ним были добрыми друзьями, и ничто не доставляло мне большей радости, чем те часы, когда мне удавалось уговорить его (надо сказать, в особых уговорах он не нуждался) открыть закрома воспоминаний и рассказать мне историю-другую о старине, когда он плавал по морям в деревянных крепостях Англии и последним словом техники были парусные фрегаты, а не винтовые броненосцы на паровом ходу. Мы перебрасывались замечаниями о войне и погоде, когда он вдруг задал мне вопрос о великой африканской реке, подарившей бедным Самбо, так сказать, «место обитания и имя». (- автор путает: "самбо" называли метисов негро-индейского происхождения. И рождались самбо не на Нигере, а в Америке. Термин этот латиноамериканский - а кавтор британец. - germiones_muzh.)
Бурные апрельские ливни успели смыть все следы бешеных мартовских ветров, и жара внезапно стала почти тропической. В воздухе не ощущалось ни дуновения, море лениво спало, иногда чуть подрагивая — но ни единый камешек не шевелился на берегу и волна растрачивала себя где-то вдалеке. С моря наползала тяжелая и плотная белая мгла. Она поглотила сперва остров, затем рейд Спитхеда и постепенно окутывала все вокруг своими мохнатыми и влажными, но теплыми складками. По словам Джима, туман с моря предвещал жару, и мы могли ждать обычного теплого лета, не то что в последние годы.
— Да, сэр, — повторил он, — многое я могу порассказать о смертоносном Нигере, и о Габоне, и обо всем том страшном береге от Лагоса до Конго, если мне захочется, уж поверьте! Этот морской туман напомнил мне Африку, мастер Чарльз. Я хорошо знаю проклятую белую тьму, что опускается, как занавес! «Саван белого человека» — так называли ее негры, и для многих она стала саваном: климат-то там убийственный, черт побери!
— Лучше сразу расскажи о Нигере, Джим, — попросил я, стремясь наставить его на путь истинный. Когда Джим начинал заниматься нравоучениями или впадал в сентиментальное настроение, дело обычно заканчивалось тем, что он бросался на все и вся. А когда Джим сердился, было уже не до историй.
— Слушаюсь, ваша честь! — сказал старик, тотчас принимая привычный безмятежный вид. Он снова подвигал языком табак и удобней оперся о баржу, на шканцах которой я устроился, свесив ноги. — Есть, ваша честь! Вы ждете историю? Что же, лучше мне сняться с якоря и отправиться в путь, пока еще виден штурвал!
— Полный вперед, Джим! — с нетерпением проговорил я. — Ты медлишь, как трехпалубный пароход!
Услышав мои понукания, Джим прочистил горло, то есть, как было у него заведено, глухо и хрипло покашлял — и без дальнейших проволочек приступил к рассказу.
— Я уж лет двадцать как вышел в отставку, точнее будет сказать, лет тридцать. Все последние годы мы только и ходили в Западную Африку. Четыре года это продолжалось, и я хорошенько те четыре года запомнил. А запомнил потому, что прежде, чем я покинул этот треклятый смертельный берег с раскаленными песками и зловонными отравленными лагунами, покрытыми густой зеленой слизью, я увидел там такое, что до смерти не забуду. Довольно мне было и этого, чтобы навсегда запомнить Африку!
— Вот это по-нашему, Джим! Рассказывай! — Я уселся поудобнее и приготовился слушать. — Что же такое ты видел?
— Эй, помедленней! Не гоните, ваша честь. Скоро узнаете. Я служил тогда на старушке «Амфитрите» — давненько как бедняжку сломали на дрова и сожгли! Стояли мы в заливе Бенин рядом с кораблем работорговцев, который захватили за день до того близ Уиды. Это была бразильская шхуна с пятью сотнями несчастных созданий на борту. Набили их так плотно, что между ними и ногу негде было просунуть. Рабы провели на борту всего сутки, но утрамбовали их, как сельдей в бочке, солнце припекало и вонь стояла невыносимая. Мы мечтали побыстрее отправить шхуну в Сьерра-Леоне и избавиться от ужасного запаха, а был он куда хуже, чем зловоние болот на берегу! Шхуну ту мы остановили, когда снесли ей точным выстрелом фок-мачту, и отвели в залив. Меня поставили на утреннюю вахту. Я ждал смены, сменщик как раз вышел на палубу — и тут меня окликает, кто бы вы думали? Мой приятель, Гил Саул, стоявший в дозоре на носу. Это с ним вместе мы начали лодочное дело тут, на берегу, но он давно уж сыграл в ящик, как и старушка «Амфитрита».
Подходит он, а лицо у него белое, точно ваша рубашка. Весь дрожит, как будто малярию подхватил.
— Господи, Саул, — говорю я, — что с тобой, приятель? В больные, никак, записался?
— Тише, Джим, — говорит он, а сам дрожит от ужаса. — Не говори так. Я видел привидение и знаю, что до заката помру!
Я так и покатился со смеху.
— Господи помилуй, Джим! — говорю я. — Прибереги это для морских пехотинцев, мой мальчик! (- на каждом военном корабле служило подразделение морской пехоты. Но настоящими моряками лни небыли. - germiones_muzh.) Меня ты не проведешь! Ни один уважающий себя призрак не покинет добрую старую Англию ради этого грязного и жаркого западного берега, куда ни один христианин по собственной воле не ступит, не то что привидение!
— Вот только, Джим, — говорит он, а сам берет меня за рукав, так как я собрался уже спуститься вниз, — я видел не английское привидение, а самую дикую заграничную репетилию, какую только можно представить. Это была длинная, черная, огромная змеюка, похожая на крокодила, но вдвое больше старого корвета. Голова как у птицы, глаза громадные и горящие, как наши бортовые фонари. Жуткая тварь, Джим! Глаза у нее светились, что твои молнии. Она проплыла мимо корабля и фыркала, как лошадь. Небеса подают мне знак, и до утра я помру, так и знай!
Бедняга трясся от страха, хоть и был одним из самых храбрых людей на корабле. Я решил, что он напился, а теперь у него делириум трембис или, может, африканская лихорадка. Эту напасть не забудешь! Попытался я его урезонить, как мог.
— Неплохо, Саул! — говорю я. — Но никому другому не рассказывай, что видел великого морского змия, иначе не миновать тебе карцера.
Гил так на меня рассердился — я-то вроде как ему не поверил — что даже дрожать позабыл.
— Это был морской змий, говорю тебе, или его родной брат. Я его своими глазами видел и вовсе не спал, даже носом не клевал!
— Морской змий! — говорю я и сам смеюсь, а Гил знай свирепеет. — Да кто в такое поверит? Одни янки о змие рассказывают!
— А почему бы в воде не жить большому змию, Джим Ньюман? На земле ведь живут большие змеи, например боа конректор (- констриктор. В Америке. Но он и до 6 метров недорастает. - germiones_muzh.), как пишут в книгах по истории! Есть же такие люди — все им покажи да подай. А кто дома поверит, Джим, что в Африке есть обезьяны, которые ходят на двух ногах и ростом будут повыше человека? Не ты ли мне рассказывал, что видал в Австралии кроликов, и что эти кролики вытягиваются футов на десять, когда встают на задние лапы, а одним прыжком покрывают сотню футов?
— Рассказывал, Гил Саул, — говорю я, потому как он меня немного вывел из себя, и то, как он все это сказал, тоже. — И говорил чистую правду. Видывал я в Порт-Филлипе кенгуру. Они совсем как кролики со стоячими ушами, и такие же большие, как я сказал. И еще я видел, как они прыгали вдвое дальше любой лошади!
— Так почему же, — тут он сразу ловит меня на слове и начинает аргументовать, — в море не может водиться морской змий?
Это меня немного сбило с толку. Я не нашелся, что ответить. Пришлось выйти из затруднения, ответив вопросом.
— А почему ты говоришь, Гил, что видел привидение, а сам видел морского змия?
Тут он и сам замялся.
— А потому, Джим, — говорит он, помолчав, — что он показался мне таким жутким, когда вылез из белого тумана. Глаза так и светятся красным, клюв страшный! Я и подумал, что это призрак, если не морской змий. Но если увидел того или этого, жди беды, вот что я твердо знаю! Не сносить мне головы, Джим!
Я никак не мог его разубедить, хоть мне-то это все казалось сущей ерундой. Я спустился вниз, залез в свою койку и спокойно заснул. О змие я даже не вспомнил. Но, черт побери, было лишь раннее утро. День еще не прошел, как пришлось мне вспомнить наш разговор, и было это так ужасно… о, так ужасно!
Старый моряк снял брезентовую шапку и вытер лоб платком, словно воспоминания о прошлом до сих пор не отпускали его. Вид у него при этом был такой серьезный, что я не решился рассмеяться — а ведь я привык поднимать на смех любую историю наподобие россказней о пресловутом морском змее, этих трансатлантических мифов, постоянно навещающих в мертвый сезон страницы американских газет.
— А сам ты видел змея? — спросил я. — И что случилось с пророчеством Саула?
— Сейчас услышите, — мрачно ответствовал он. — Я не байку рассказываю, как вы это называете, мастер Чарльз. Я говорю правду.
— Продолжай, Джим, — подбодрил я его. — Я слушаю. Я весь внимание.
— Когда отбили восемь склянок, в залив вошел еще один военный корабль и пригнал пустое рабовладельческое судно, которое удалось захватить до погрузки. Мы разместили на нем часть бедолаг с бразильской шхуны и с удобством отправили всех в Сьерра-Леоне. Этого-то мы и ждали, как я уже говорил. Теперь мы могли спокойно выйти в рейд. Мы подняли якорь и направились вдоль берега к югу: с пришедшего корабля сообщили, что где-то там ошивается другой рабовладелец.
Весь день дул порывистый ветер, и это было странно, потому что ветер там обычно к полудню стихает. К вечеру мы отошли миль на восемьдесят от залива, и вдруг наступил полный штиль. Ветер как будто неожиданно оборвался. До того день был ясный, но как только начался штиль, вокруг судна поднялся густой белый туман — совсем как этот туман с моря, который закрыл сейчас остров и Спитхед. Теперь вы понимаете, почему он напомнил мне Нигер и западный берег, мастер Чарльз?
— Да, — ответил я. — Я понимаю, о чем ты, Джим.
— Берега Африки всегда окутаны по утрам этими густыми туманами. В таком густом тумане Гил и увидел свое привидение. После заката туман поднимается снова, но никогда не бывало, чтобы туман наползал днем, при ярком солнце. Чудная была погода, доложу вам! Мало-помалу туман чуть рассеялся. На спокойной и маслянистой поверхности моря танцевали белесые клочья, как солнечные пятна на лужайке. Иногда эти клочья опускались прямо на корабль, и тогда другой край палубы было не разглядеть. Туман принес с собой отвратительный запах: зловоние лагун у берега, приправленное вонью рабовладельческой шхуны, только в тысячу раз сильнее. Откуда тот запах взялся, не могу сказать, но мы едва его выносили. Я совершенно ничего не понимал.
Пока глядел на море и ломал себе голову, откуда взялся туман вместе с зловонием, на палубу поднялся Гил Саул. Выглядел он еще хуже, чем утром. Раньше его кожа была белой, как мел, а теперь стала серой, пепельной, как у трупа. Я был так встревожен, что тут же воскликнул:
— Иди вниз, Саул! Иди и покажись доктору!
— Нет, — говорит он, — никакой доктор мне не поможет, Джим. На меня снова нашло. Точно тебе говорю, скоро я опять увижу это привидение или змия.
Честно сказать, я почувствовал себя как-то странно: его лицо, слова, зловонный туман… Я не то что бы испугался, но одно могу сказать: в ту минуту я предпочел бы оказаться в Портсмуте, да в ясный день, а не торчать у этого берега.
— Ты что-то тогда увидел, Джим? — прервал я старого моряка.
— Я пока что ничего не видел, мастер Чарльз. Но я что- то почувствовал… Не знаю даже, как объяснить. Какое-то неприятное чувство, точно кто-то бродит по моей могиле, как говорится, потустороннее какое-то…
Капитан и первый помощник были на квартердеке. Помощник прижимал к глазу подзорную трубу и пытался что- то разглядеть среди клочьев тумана. Я находился так близко от них, что мог расслышать их разговор.
Помощник, вижу, чуть повернулся к капитану и бросил через плечо:
— Капитан Мантер, четко рассмотреть не удается, но все это крайне любопытно…
После он поворачивается ко мне и говорит:
— Ньюман, поскорее ступай к моему стюарду, и пусть даст тебе мою ночную подзорную трубу.
Я побежал вниз, принес трубу и подал ему, а он отдал мне первую и стал смотреть.
— Клянусь Богом, капитан Мантер, — говорит он, — это величайшее морское чудовище, какое я когда-либо видел!
— Ха! — говорит капитан, берет у него трубу и смотрит в нее сам. — Это всего лишь водяной смерч. Иногда они принимают самые странные формы.
Но потом я услышал, как он тихо сказал что-то помощнику. Затем уже громче:
— Лучше быть наготове.
И он немедленно отдал приказ, боцман засвистел и мы все помчались на свои места. Странно, правда? Так подумали все и каждый на «Амфитрите».
Снова поднялся небольшой ветер. Я был на наветренном борту, ветер дул с берега, и вдруг Гил Саул — а он командовал моим расчетом в той батарее — схватил меня за руку и сильно сжал.
— Приближается! Приближается! — проговорил он прямо мне в ухо.
Тот же ужасный гнилой запах накатил на корабль, послышался шум, точно стадо диких лошадей одновременно пило воду.
В эту минуту туман чуть рассеялся. Стало видно на несколько миль в наветренную сторону. Капитан, первый помощник и все матросы смотрели туда, словно чего-то ожидая.
Господи! Я еле удержался на ногах, говорю вам! Никогда в жизни не видел ничего подобного, и надеюсь, никогда не увижу! Это был змий, громадная репетилия — только он был огромней, чем можно себе представить. Он высовывал из воды колоссальную птичью голову, шея его была выше нашей грот-мачты, и мчался с невероятной быстротой почти тем же курсом, что и мы, поднимая волны, как колесный линейный корабль. Длина его, насколько я мог видеть, составляла не меньше половины мили, не говоря уже о той части тела, что оставалась под водой. Он был толще любого кашалота, это уж точно, потому как возвышался над водой на добрых пять футов.
Я видел, что капитан и его помощник были как громом поражены. Но капитан Мантер был самым храбрым офицером, какого я знал, так что он быстро взял себя в руки, а тем временем туман вновь сгустился и отрезал нас со всех сторон — и в ярде от борта ничего не разглядеть.
— Не пугайтесь, ребята, — прокричал капитан бодрым и громким голосом, чтобы все матросы услышали. — Это всего-навсего водяной смерч. В тумане он кажется больше, чем на самом деле. Когда смерч подойдет ближе, мы угостим его залпом с правого борта и он рассеется.
— Да! Да! — радостно закричали все. Тем временем зловоние становилось все ужасней. Фырканье и плеск, которые мы слышали раньше, стихли было, когда капитан заговорил, а теперь сделались совсем оглушительными.
С той секунды, как мы увидели репетилию, бедняга Гил все держался за меня, но не выпускал из правой руки запальный шнур орудия.
— Огонь! — прокричал капитан.
Все пушки правого борта выпалили одновременно, ровно над водой и параллельно палубе, так как капитан Мантер еще раньше приказал нам опустить стволы. Старушка «Амфитрита» содрогнулась до самого киля.
Клянусь, сэр, это так же верно, как то, что я стою сейчас здесь и разговариваю с вами: едва только пушки дохнули огнем и дымом и выбросили ядра, раздался ужасный рев, послышался всплеск воды и волны набежали на нас, как прибой на берег. Люди растерялись и застыли, глядя вокруг, ведь ни один смертный такого не видывал. Гил вцепился в меня еще сильнее, бросил запальный шнур и завопил:
— Там! Там!
О, это было страшно, мастер Чарльз! Длинное тяжелое тело будто поднялось в воздух, пронеслось над кораблем и упало в море далеко с подветренного борта. Когда оно пролетало над нами, мы с Гилом подняли головы и увидали страшные огненные глаза самой громадной змеи, какая с начала времен ползала по земле — вот только эта летела по воздуху. Из ее уродливой головы торчал длинный клюв, как у птицы, а вокруг шеи была желтовато-зеленая бахрома или капюшон, похожий на мешок под горлом у рассерженной ящерицы. Больше я ничего не разглядел: тварь пронеслась над нами и в мгновение ока была уже в миле или больше по подветренному борту. Затем сгустился туман и скрыл ее из виду. Кроме того, я был занят Гилом — он упал в обморок и лежал без движения, как мертвый.
Чем бы ни была эта тварь, она снесла нашу грот-стеньгу вместе с реями и парусами, будто пушечный залп, и нигде в море их не было видно, как мы ни приглядывались.
— Чуть не задел посерьезней! — сказал капитан, придя в себя. Он обращался к помощнику, но все услышали — так тихо было на борту. — Как говорится, на волосок, мистер Фримантль. Мне доводилось видеть, как смерч причинял гораздо больший ущерб, и мы должны быть благодарны.
И затем все занялись ремонтом и приведением судна в порядок. После нас здорово потрепало, пока мы не дошли до Сьерра-Леоне для починки.
Гил долго оставался без сознания, потом у него началась сильная лихорадка и он едва выжил. Он никогда не забывал то, что видел, и я не забывал, и все остальные матросы тоже, хотя мы никогда об этом не говорили. Мы знали, что видели нечто потустороннее, и даже капитан и мистер Фримантль хорошо это знали, пусть и списали весь ущерб на смерч, чтобы не тревожить людей. Мы видели великого морского змия, все мы видели, до последнего матроса на борту! И было это предостережение, как и сказал бедолага Гил Саул. Странно сказать, но никто из тех, кто был на борту «Амфитриты», когда мы столкнулись со змием, кроме него и меня, больше не ступил на землю доброй старой Англии! Кости всех остальных остались белеть под солнцем на раскаленных песках Африки. Там, в этом смертоносном климате, полегло на десять тысяч больше наших соотечественников, чем спасли мы рабов из цепей!
— Но, Джим, — сказал я, когда старый моряк замолчал, — ты уверен, что это действительно был морской змей? Может быть, вы и вправду увидели в тумане смерч или какой- нибудь обломок корабля?
Услышав такое предположение, Джим Ньюман мгновенно нахмурился и заворчал.
— Ну да, конечно, — саркастически произнес он. — Водяные смерчи и обломки вечно носятся с быстротой двадцати миль в час, когда никакого ветра нет и стоит мертвый штиль… Водяные смерчи и обломки воняют, что твои хорьки, в сотнях миль от берега. Водяные смерчи и обломки ревут, как миллион диких быков, фыркают и плещутся в воде и шумят, как тысяча скорых поездов в туннеле, правда же?
Сарказм Джима заставил меня замолчать. Я смиренно попросил у старого моряка прощения за то, что осмелился поставить под сомнение его рассказ.
— Кроме того, мастер Чарльз, — настаивал он, успокоившись и вновь обретя обычное хладнокровие, — кроме того, припомните, что почти в тех же местах и примерно в то же время — в начале августа 1848 года — морского змия, над которым столько подшучивают люди, никогда его не видевшие — заметили с борта корвета «Дедал». Змия видели капитан и команда, событие было занесено в судовой журнал и о нем был представлен рапорт Адмиралтейству. Думаю, вы не станете сомневаться в заявлении, сделанном капитаном флота, джентльменом и человеком чести, и подтвержденном свидетельствами вахтенного лейтенанта, штурмана, гардемарина, старшего матроса, боцманмата и рулевого — остальные в то время были внизу?
— Нет, Джим, — ответил я, — это говорит само за себя.
— Мы были примерно на 5°30′ северной широты и 3° восточной долготы, — продолжал старый моряк, — и видели змия 1 августа 1848 года, а они на 24° 44’ южной широты и 9°22′ восточной долготы, когда повстречались с ним 6 августа. Видать, дивная репетилия — ибо это была репетилия — наддала ходу после встречи с нами!
— Возможно, ей прибавил скорости ваш бортовой залп? — предположил я.
— Может быть, — сказал Джим. — От нас змий направился прямо в том направлении, на юго-восток. Осмелюсь сказать, что он, если бы захотел, сделал бы сто узлов в час с такой же легкостью, как мы десять при полном ветре.
— Так значит, ты в самом деле видел великого морского змея? — спросил я, когда старый моряк вновь задвигал челюстями, пережевывая табак, что означало конец рассказа.
— Ни малейшего сомнения, сэр. Длины в нем было, как отсюда до внешнего бакена, а шириной он был с один из тех круглых фортов.
— Отличная байка, Джим, — сказал я. — Но не хочешь ли ты сказать, что видел его собственными глазами, как и вся остальная команда?
— Говорю вам, видел, мастер Чарльз, так же ясно, как вижу вас. И разрази меня гром, если этот змий не перепрыгнул через «Амфитриту», пока мы с Саулом смотрели, и не снес нашу грот-стеньгу со всем такелажем и парусами!
— Полагаю, это было удивительно, Джим, — сказал я.
— О да, сэр, — отозвался он, — но вам бы это показалось еще более удивительным, если бы видели того змия, как видел я!
Вскоре после этого я решил проверить, не перепутал ли что-либо Джим, рассказывая о рапорте капитана «Дедала» Адмиралтейству, и взял на себя труд перерыть целую гору местных газет. Как ни странно, в одном из номеров «Хэмпшир телеграф» за 1848 год я нашел нижеследующую копию письма, направленного капитаном Ма-Кайе 11 октября 1848 года начальнику порта Девонпорт:
Корабль Ее Величества «Дедал».
Хэмоуз, 11 октября.
Сэр, — в ответ на Ваше письмо от сегодняшнего числа, запрашивающее объяснений касательно истинности сообщения, опубликованного в газете Глоб, относительно морского змея необычайных размеров, замеченного во время перехода из Ист-Индии с борта корабля Ее Величества Дедал, находившегося под моим командованием, имею честь сообщить Вам и членам адмиралтейского совета следующее:
В пять часов пополудни 6 августа сего года, когда корабль находился на 24°44′ южной широты и 9°22′ восточной долготы, причем погода стояла сумрачная и облачная, ветер задувал с Н.-В., на З.-В. отмечалось умеренное волнение и корабль шел левым галсом на Н.В.т. Н., мистер Сарторис, гардемарин, заметил нечто необычное, быстро приближающееся к кораблю с траверса. Об этом обстоятельстве он немедленно известил вахтенного офицера, лейтенанта Эдгара Драммонда, вместе с которым и мистером У. Барретом, штурманом, я в этот момент прогуливался по квартердеку. Команда в то время находилась за ужином.
Обратив внимание на объект, мы нашли, что это была гигантская змея, чья голова и плечи постоянно оставались в четырех футах над поверхностью моря; приблизительное сравнение размеров животного с тем, как выглядел бы в воде наш грот-марса-рей, показало, что длина его составляла не менее шестидесяти футов à fleur d'eau
(- на поверхности воды. - germiones_muzh.) и что никакая видимая часть тела, насколько мы могли судить, не способствовала его передвижению в воде, будь то с помощью вертикальных или горизонтальных сокращений. Существо быстро проплыло мимо нас, но так близко к юту с подветренного борта, что, будь то знакомый мне человек, я без труда невооруженным глазом распознал бы черты его лица. Во время приближения к кораблю и после того, как оно пересекло наш кильватер, существо ни разу не отклонилось от своего курса на З.-В., продолжая плыть со скоростью от двенадцати до пятнадцати миль в час, судя по всему, с какой-то определенной целью.
Диаметр змеи составлял от пятнадцати до шестнадцати дюймов непосредственно за головой; голова эта вне сомнения была змеиной и ни разу на протяжении тех двадцати минут, что существо находилось в поле зрения наших биноклей, не опускалась под воду. Цвет ее был темно-коричневым, на горле — желтовато-белым. Плавников не имелось, но на спине колыхалось нечто похожее на конскую гриву или, скорее, пучки водорослей. Животное, помимо меня и указанных выше офицеров, видели старший матрос, боцманмат и рулевой.
Я велел выполнить рисунок змея на основе наброска, сделанного сразу после встречи с ним, и надеюсь, что он будет готов для отправки господам членам адмиралтейского совета с завтрашней почтой.
Остаюсь и проч.,
Питер Ма-Кайе, капитан.

(- это письмо подлинное. Но опубликовано в "Таймсе", а не в "Глоб". - germiones_muzh.)

Адмиралу сэру У. Г. Кейджу, G.C.H. (- кавалеру Большого Креста ордена Ганновера. - germiones_muzh.), Девонпорт.
Ознакомившись с этим рапортом, который в свое время в полной мере подтвердили другие свидетели, я не имею причин сомневаться в рассказе Джима Ньюмана о встрече с ВЕЛИКИМ МОРСКИМ ЗМЕЕМ!


1886

НЕОБЫЧАЙНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ ИГОРЯ И ТОТТИ (сказка из советского детства). - III серия, заключительная

Тотти улыбнулся.
- Акул нет. А барракуды бывают, - ответил он равнодушно.
- Барракуды? А что это?
- Морская щука… Коварная рыба! Акулы нападают на глубоких местах, а эти подкрадываются к самому берегу.
- А людей хватают?
- Еще и как… Юммо! - позвал Тотти одного из мальчиков, барахтающихся в песке. - Покажи свою ногу.
Бойкий малыш Юммо с готовностью показал рубец на ноге.
- Видишь, как хватанула! - сказал Тотти.
Игорь поежился. Недоверчиво глянул на ласковую, манящую прохладой воду.
- Да ты не бойся! - подбодрил его Тотти. - Не надо только заплывать вон за те камни, - показал он.
Неподалеку от берега чернели плоские камни, поросшие водорослями. Их все время окатывали волны.
Водоросли шевелились, полоща мохнатые космы в воде.
Мальчики затеяли состязание. Они поочередно кидали острый рыбачий нож в корягу. За каждый удачный бросок выдавался приз - ракушка, подобранная тут же на горячем песке.
Лучше всех получалось у маленького бойкого Юммо. Брошенный им нож неизменно втыкался острием в корягу. Под шумные возгласы соперников Юммо собрал целую гору ракушек.
Потом с разбега проныривали волну, играли в догонялки и, выскакивая из воды, как ошпаренные, кричали: «Барр-ра-ку-да!»
Резвясь, Игорь не сразу различил в этих шаловливых криках призыв о помощи. Кричал Тотти. Его не было среди ребят. Незаметно он заплыл за камни, поросшие водорослями.
Мальчики растерялись, уж не на шутку испуганно повторяя: «Барракуда! Барракуда!»
Игорь вспомнил, как учил папа: «В беде не теряйся сам и выручай товарищей!»
Он посмотрел на корягу. В ней торчал большой рыбачий нож.
Что произошло дальше, Игорь помнит смутно. Зажав в руке нож, он в два счета доплыл до камней.
В это время из воды показалась и снова скрылась голова Тотти.
Игорь нырнул. В прозрачной воде он увидел, как Тотти из последних сил держался за водоросли, а большая рыба, сверкая свирепым огненным глазом, вцепилась в его плечо.
- Раз! Раз! Раз! - не мешкая ни секунды, нанес Игорь один за другим удары, ножом прямо по сверкающему глазу хищницы.
Вода вокруг вскипела пузырьками и окрасилась кровью. Барракуда трясла головой, била хвостом, сгибалась и разгибалась. Но она уже была не страшна.
Игорь выбрался на камни и вытащил на них обессилевшего Тотти. Он здорово наглотался соленой воды. Плечо кровоточило. Барракуда оставила след своих страшных зубов. На счастье, рана оказалась не очень серьезной.
А с берега уже плыли мальчики. Они кричали: «Барракуда! Барракуда!»
На волнах белело брюхо убитой Игорем хищницы. С ней долго повозились, прежде чем вытащили на берег.
Продев через жабры палку, трофей понесли в поселок. Два самых больших мальчика едва удерживали палку на плечах.
Хвост барракуды волочился по горячему песку.
Маленький и бойкий Юммо бежал впереди, торопливо оповещая всех встречных о происшествии. Он тут же присочинил, что это та самая барракуда, которая однажды схватила и его за ногу.
Игорю пришлось задержаться в бухте Трех пальм и выждать, пока подживет плечо Тотти. Все дети и взрослые с уважением относились к отважному капитану «Мечты». В знак дружбы мальчики подарили Игорю фигурку слона из красного дерева с бивнями из настоящей слоновой кости. Такие фигурки искусно вытачивают резчики Ганы.
А когда наступил час отхода «Мечты», жители поселка собрались на берегу, чтобы проводить Игоря и Тотти.
- Приезжай к нам еще, - приглашали мальчики, пожимая Игорю руку.
- И вы приезжайте к нам в Советский Союз, - отвечал Игорь.
А маленький и бойкий Юммо доверительно сообщил:
- Я приеду первым. Вот увидишь. Учиться на инженера. Ты меня встретишь?
- Обязательно встречу! - горячо пообещал Игорь.
И вот уже снова «Мечта» скользит в голубом просторе. Снова слышна задорная песенка друзей:
Ветер, товарищ мой!
Песню звонче запой!
Налегай на паруса плечом…
Нам крутая волна,.
Нам крутая волна
Нипочем!

Как только берег скрылся из виду и корабль вышел в открытый океан, над ним снова появились крылатые помощники Игоря - чайки. Отличные штурманы, они тотчас же заступили на вахту и повели корабль.
Игорю и Тотти оставалось только перекладывать штурвал вправо или влево - как показывали летящие впереди чайки.
А по бокам корабля, у самого его борта, плыли сказочной красоты рыбы. Игорь вскрикнул от восхищения, когда увидел их. Тела рыб отливали голубым, хвосты были желтыми. Но ярче всего выделялись отогнутые назад, острые, как крылья ласточек, плавники, горевшие синим-синим огнем.
- Это золотые макрели, - сказал Тотти. - Они любят сопровождать корабли и лодки.
- Вот одну такую штучку прихватить бы домой… Давай поймаем, а?
- Поймать-то можно. Только к чему? Когда их вытаскивают, они тускнеют и становятся совсем серыми.
- Тогда пусть лучше остаются такими, - решил Игорь.

К полудню над чистым краем неба впереди по курсу корабля поднялось едва заметное облачко. Оно быстро росло, меняло формы.
Тотти тревожно всматривался. Не раз выходивший с отцом в открытый океан на лов рыбы, он знал, что могло предвещать такое невинное с виду облачко.
- Давай-ка, Игорь, убирать паруса!
- А зачем?
- Надвигается тропический ураган - торнадо. Он проходит быстро, но может потрепать.
И действительно, едва мальчики успели убрать паруса и закрепить все как следует на палубе, навстречу подули порывы резкого и холодного ветра. Облачко разрослось в мрачную тяжелую тучу. Блеснула ослепительная молния, похожая на корневище дерева. За нею последовал такой раскат грома, какого еще никогда не слышал Игорь. Вокруг корабля заходили косматые седые волны. Стало неуютно и страшно. Ветер завывал в снастях, рвал их, будто испытывал прочность.
Оставив только кливер - косой передний парус, мальчики старались удержать корабль носом против волны. Это требовало больших усилий и не всегда удавалось. Утративший ход корабль разворачивало и кренило так, что одним бортом он уже начинал черпать воду.
Внезапно разразился ливень. И не просто ливень, даже самый большой, какой только можно представить, а сплошной водопад. Потоки воды были так плотны, что с кормы, где стояли Игорь и Тотти, носовая часть корабля была едва видна. По палубе дробно застучали и запрыгали крупные ледышки града.
Так же неожиданно, как и начался, ураган умчался дальше. Тяжелая туча, будто гигантский занавес стала отодвигаться в сторону, волоча по океану набухшие дождем складки. Из-за края этого занавеса выглянуло синее небо и такие же синие волны, увенчанные барашками.
А когда туча-занавес отодвинулась еще дальше, она открыла взору качающийся неподалеку белоснежный, залитый солнцем корабль.
- «Светлогорск»!- радостно крикнул Игорь. Он с первого взгляда узнал большой морозильный траулер, на котором папа уже несколько лет ходил капитаном. На траулере в свою очередь заметили «Мечту», развернулись и пошли на сближение. На палубу и мостик высыпали люди, одетые в белую тропическую одежду.
Игорь увидел, как из ходовой рубки на капитанский мостик вышел папа. Раздался приветственный гудок сирены «Светлогорска».
Корабли поравнялись.
- Куда держите путь? - спросил знакомый голос в мегафон - жестяной рупор для усиления звука.
Тут, нарушая всякий морской порядок и формальности, Игорь изо всей силы крикнул:
- Папа, это я - Игорь!
Через несколько минут мальчиков уже обнимали все, кто находился на борту «Светлогорска». А так как там было больше ста человек, то друзьям пришлось испытать еще один торнадо, но только более теплый и ласковый.
- Как же ты попал сюда? - удивился папа. - Смотри, какой молодец! А загорел-то, загорел-то как!
- Молодец не я, а Тотти, - легонько подтолкнул вперед своего друга Игорь. - Да ты его знаешь, папа. Вы снимались вместе. Помнишь фотографию?
- Припоминаю…
- Так вот, если бы не он, несдобровать бы мне…
- А если бы не он, - то мне…
И друзья рассказали, как. они выручали друг друга.
- Вот это и есть настоящая дружба! - весело заключил папа. И все согласились с ним.
После обеда и отдыха Игорь и Тотти увидели, как поднимали глубинный трал.
Он тянулся за кормой корабля, по дну океана, на стометровой глубине, этот огромный мешок из капроновых сетей, захватывая широко раскрытой горловиной все, что попадалось на пути.
Его выбрали наверх с помощью электрической лебедки, наматывающей толстые стальные канаты.
Как только трал с рыбой всплыл на поверхность, чайки подняли невообразимый шум. Они подхватывали вымытую из сетей мелкую рыбешку, отнимали ее друг у друга, громко стенали от досады, когда упущенная рыбка начинала тонуть, сверкая в светлой воде серебряной чешуей. Достать ее чайки не могли.
Но то, что было не под силу чайкам, легко делали сильные альбатросы. Сложив крылья, они камнем падали с большой высоты, пробивали острым клювом и тяжестью своего тела прозрачную толщу и с большой глубины доставали упущенную чайками рыбу.
По скользкому железному спуску - слипу, похожему на санную горку, трал вытащили на кормовую палубу.
Перетянутый вдоль и поперек канатами, он лежал широкий и грузный, туго набитый сверкающей сардиной.
- Тонн пятнадцать, пожалуй, - сказал папа, осматривая трал.
Чтобы не помять пойманную рыбу, ее вымывали из трала сильным напором воды. Рыба скатывалась в бункер - широкое отверстие, проделанное в палубе, и оттуда попадала на рыбофабрику.
Кроме сардины, в трале попадались другие породы рыб самых причудливых форм и расцветок: огромные раки лангусты, осьминоги, каракатицы, брызгающие чернильной жидкостью, морские звезды и ежи. Все это двигалось, сверкало чешуей и панцирями, переливалось на солнце.
Мальчики спустились вниз на рыбофабрику. Тут сортировали и складывали рыбу в противни и ставили их в этажерки-тележки. Потом открывалась тяжелая металлическая дверь морозильных камер, где температура понижается до 25 градусов, и туда вкатывались тележки с рыбой.
Морозильные камеры очень понравились Тотти.
- Русская зима! - сказал он, стоя на пороге открытой камеры.
- Смотри, простудишься! - предостерег Игорь своего друга.
Они познакомились с устройством всего корабля
А на другой день ребята приняли участие в празднике по случаю перехода экватора.
Мальчиков привели на кормовой мостик. Сказочный мир подводного царства открылся их взору. На развешанных всюду сетях блестели вырезанные из серебристой и золотой бумаги рыбки, морские звезды, медузы. А рядом, поражая своими необычными размерами, висели настоящие раки лангусты, каждый чуть не с Игоря, с усами длинными, как комнатная антенна для телевизора.
По обе стороны золочёного трона Нептуна построились в белой тропической одежде участники праздника.
Пришел папа в красивой парадной форме. Старший помощник отрапортовал ему, что личный состав «Светлогорска» построен по случаю перехода экватора.
Не успел он это проговорить, как раздались гудки сирены, сигналы громкого боя, которые включаются только в случае тревоги, выстрелы из ракетниц.
Откуда-то из-под кормы поднялись по трапу на палубу негры-великаны. Их тела были разрисованы Желтой и белой краской. Головы повязаны тюрбанами. На ногах и руках позвякивали браслеты. Идущий впереди бил в барабан.
Вот показался и сам Нептун. Опираясь на трезубец, он в сопровождении своей черной свиты направился величественной поступью к трону. Царь глубин морских был одет в мантию из сетей и водорослей. В седой бороде и буклях запутались мелкие рыбки, ракушки и чешуя. На голове сияла золотая корона.
Всего насмотрелся за свое необычное путешествие Игорь. Но чтобы живые люди появлялись прямо со дна океана, это было совсем неожиданно. И не будь поблизости папы и других земных людей, кто знает, как повел бы себя храбрый капитан «Мечты». Сейчас он, прижавшись к Тотти, удивленному не меньше своего друга, жадно смотрел, что произойдет дальше.
Нептун уселся на золочёный трон, важно погладил длинную бороду, стукнул о палубу трезубцем и спросил капитана:
- Кто вы, откуда и зачем пришли в мои южные владения?
- Мы - советские моряки. Пришли сюда из далекого Калининграда, чтобы открыть новые районы промысла.
- Добро! - ответил Нептун. - Советских моряков знаю. Храбрые и трудолюбивые люди. Да и страна ваша достойная. Пример для всех остальных. С радостью открываю вам путь через экватор. Плывите, куда пожелаете. Пользуйтесь моими несметными подводными сокровищами на благо советских людей. Только кто раньше не был в этих местах, должен принять соленую купель!
Тут негры-великаны начали хватать из рядов всех, кто стоял по обе стороны трона Нептуна, и бросать в большой чан с соленой водой прямо в одежде.
Все громко смеялись.
Потом Нептун снял корону, парик и бороду, и вдруг Игорь увидел, что это никакой не морской царь, а дядя Саша, первый помощник капитана.
Да и негры оказались не настоящими. Когда один из них упал в чан, вся вода стала черной от сажи и в побелевшем «негре» узнали одного из матросов.
Игорь и Тотти тоже были брошены в купель Нептуна. Они с удовольствием барахтались в чане.Уже несколько раз сменяли в нем воду, а мальчики и не собирались вылезать.
Но пришел корабельный кок в высоком белом кол паке и позвал: - Идите кушать!

Быстро и незаметно промелькнули дни, проведенные друзьями на борту «Светлогорска».
Ранним утром над «Светлогорском», когда еще палуба не просохла от ночной росы, вахтенный штурма! приказал вывесить три набранных вместе флага: верхний - четырехугольный белый, окаймленный синей полосой и с большим красным квадратом в центре, средний - белоснежный, с вырезом, образующим два тёмных острых конца, и нижний - треугольный с косыми желтыми и красными полосами.
В таком сочетании флаги составляли на международном сигнальном коде целую фразу:
«Счастливого плавания!»
Она была обращена к Игорю и Тотти, которые отправлялись домой. Игорь на «Мечте» - в Калининград, Тотти на своей океанской парусной лодке каноэ - в Гану, в бухту Трех пальм.
Нелегким было расставание друзей. С папой же Игорь простился, как подобает мужественному капитану.
Долго еще видели с мостика «Светлогорска» корабль Игоря и лодочку Тотти. Но постепенно они растворились вдали.

- Мама, что такое мечта? - спросил Игорь.
- Ну как тебе объяснить получше, сыночек, - ответила мама. - Это какое-нибудь хорошее желание, такое же светлое и радостное, как этот солнечный зайчик… Ты кем хочешь быть, когда вырастешь большой?
- Буду моряком, как папа!
- Вот это и есть мечта.
- И еще хочу встретиться с Тотти.
- С кем, с кем? - не поняла мама.
Игорь досадливо махнул рукой.
- А, ты все равно не знаешь!
Он и сам не был твердо уверен в том, существовал ли Тотти.
Может быть, и «Мечта» не была в открытом океане.
Но тогда откуда мог взяться слоник, выточенный из красного дерева, с бивнями из настоящей слоновой кости?
И мама, рассматривая слоника, пожимала плечами. Она не помнит, чтобы папа привозил такую игрушку… Значит, все было правдой?
Но сколько ни старался Игорь водить теперь игрушечный кораблик по затейливым узорам ковра, он никак не мог найти ту волшебную волну, которая подхватила однажды и вынесла «Мечту» на безбрежные голубые просторы.

НИКОЛАЙ ЗАПРИВОДИН

НЕОБЫЧАЙНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ ИГОРЯ И ТОТТИ (сказка из советского детства). - I серия из трех

он живет в Калининграде и учится в четвертом классе «Б». На вид это крепкий, худенький мальчик, синеглазый, с ершистым хохолком светлых волос.
Как и у каждого из вас, ребята, есть у него свой любимый предмет. Игорь увлекается географией. И хотя ее только начали изучать, он знает многое из того, что в классе еще не проходили.
Хорошо изучать географию, когда, кроме уроков, есть интересные рассказы папы о морях и океанах, о чужих портах. Папа у Игоря - капитан дальнего плавания. На большом рыболовном траулере «Светлогорск» он совершает рейсы к далеким берегам Канады и Африки.
Игорь может показать на карте Канаду. Вот ее берега, у которых калининградские рыбаки добывают на подводных отмелях красноперого окуня.
Океан там суров и изменчив. Это только на карте он ровный да голубой. А на самом деле - хмурый и неспокойный. Подуют ветры, поднимутся волны, иногда высотою с дом, в котором живет Игорь. Все потемнеет вокруг, загудит, заревет страшным гулом.
Тогда рыболовные траулеры смело поворачиваются лицом к опасности - носом на волну - и ведут тяжелую борьбу с грозными силами океана. Недаром за свои высокие мореходные качества и способность выдерживать натиск свирепых штормов эти маленькие корабли прозваны «наездниками бурь».
Знает Игорь, как найти на карте Африку. Это - жаркая страна, где никогда не бывает зимы. И океан у ее берегов спокойнее и теплее. В прогретых солнцем тропических водах обитают сардина, тунец и много других ценных пород рыб.
Люди в Африке черные-пречерные. Они стали такими, потому что там много солнца.
Когда папа был в африканском порту Такоради, он сфотографировался с группой ребятишек. Игорю очень нравится этот снимок. Папа сидит на берегу на опрокинутой днищем вверх лодке, а вокруг собрались мальчики, черные, как галчата, только глаза да зубы блестят, волосы у них курчавые и густые- Рядом с папой, держась за его руку, стоит в яркой рубашке мальчуган, сверстник Игоря. Он смеется, будто хочет сказать: «Иди сюда, в нашу веселую компанию!»
Из каждого рейса папа привозит Игорю какой-нибудь подарок: то ракушку (если поднести ее к уху, можно услышать шум волн), то нежно-розовую окаменевшую ветку кораллов, в отростках которой, как в гнездах, приютились малюсенькие раковинки, то высушенную, похожую на мочалку морскую звезду, то мохнатый, в красноватых ворсинках орех кокосовой пальмы.
Все подарки Игорь передал в школьный музей.
Но больше всего гордится Игорь настоящим биноклем и настоящим компасом. Биноклем он умеет пользоваться, а компасом еще нет. Он только запомнил, что темный конец дрожащей стрелки, если дать ей успокоиться, будет всегда обращен на север, а светлый - на юг.
Накануне своего нового рейса к берегам Африки папа подарил Игорю модель трехмачтового парусного корабля «Мечта».
Все в нем казалось правдоподобным: и мачты, и паруса, и снасти. Чьи-то искусные и терпеливые руки все предметы, которые находились на палубе, так тщательно сделали, будто они и впрямь предназначались для настоящей корабельной службы.
Сияли медью крохотные кнехты - тумбы, за которые на стоянках крепят канаты. От,электрической батарейки, спрятанной в корпус корабля, если нажать рычажок, вспыхивали ходовые огни, которые служат для предупреждения столкновений судов в ночное время: на передней мачте - белый, а с боков - цветные: на правом борту - зеленый, на левом - красный.
Штурвальное колесо на кормовом мостике вращалось и приводило в движение руль. Деревянные ведерки - ушаты величиной не больше колпачка от тюбика зубной пасты чинным рядком выстроились в гнездах стоек. На каждом ведерке было выведено по букве, которые вместе составляли название корабля: «М-е-ч-т-а».
В круглые окошечки-иллюминаторы хотелось заглянуть. Кому бы пришло в голову, что сделаны они из медных ботиночных пистонов, через которые продевают шнурки?
Со своим маленьким корабликом Игорь затевал бесконечные и полные удивительных приключений игры.
И то неожиданное происшествие; которое описано в этой книжке, произошло с Игорем во время придуманной им игры в «дальнее плавание».

Все было, как обычно. Игорь сидел на полу на вылинявшем цветном ковре в папиной капитанской фуражке и с биноклем на груди.
Придерживая рукой кораблик, он двигал его между узоров ковра, похожих на морские волны. Маленький компас лежал перед штурвальным колесом. Стрелка таинственно вздрагивала, ходила из стороны в сторону.
Вот одна голубая завитушка, увенчанная белым гребнем, коснулась игрушечного кораблика, и в тот же миг Игорь почувствовал, как приподняло и качнуло его. Над головой сильно зашумело.
Игорь глянул вверх и увидел над собой паруса. Они наполнились ветром и прозрачно светились на солнце. Кончики мачт раскачивались. Палуба заходила, заскрипела. Хлесткая волна ударила в борт. В лицо полетели соленые брызги…
Его корабль «Мечта» плыл уже не по ковру, а в открытом океане. Вокруг плескались веселые завитушки волн с белыми шипучими гребешками пены.
Оторопевший Игорь хотел было крикнуть «мама!», но подумал, что настоящие моряки в трудный момент так не малодушничают. Да и что бы сказал, услышав этот крик, Валерка, с которым Игорь вот уже четвертую зиму сидит бок о бок на одной парте? Он бы, конечно, сказал: «Эх ты, моряк!»
Нет, уж лучше испытать один из тех штормов, о которых рассказывал папа, чем такой позор!
Игорь встал к рулевому колесу и взглянул на компас. Светлая половинка стрелки показывала на юг. Он повернул штурвал и выравнял корабль в этом направлении. Хорошо бы попасть к берегам Африки, где плавает со своими товарищами папа. Но разве легко отыскать его в пустыне?
Океан!
Вот он какой… Вода и небо. И не сразу различишь, где кончается вода и начинается небо. Все слилось в одном ослепительно синем сиянии. Какой-то пароход вдали дымит трубой, он будто повис в воздухе. Солнца так много, что на все белое больно смотреть. Воздух плотен и горяч. От нагретого дерева палубы, пеньковых канатов пахнет смолой. Ветер срывает с гребней волн тысячи мелких брызг, и перед глазами то и дело вспыхивают и гаснут ярко-цветные радуги…
Крикнули чайки. Они летели рядом с кораблем, с наветренной стороны. Ударившись о борт, ветер ломался под углом, образуя восходящий поток. Чайки парили в нем, не двигая крыльями. Черными бусинками глаз они с любопытством посматривали на Игоря. Некоторые на лету забавно почесывали красной лапкой шейку.
«Чайки - друзья моряков», - вспомнил Игорь слова папы. (- но враги пловцов. Могут даж заклевать плывущего человека стаей: они морские вороны и питаются трупами. – germiones_muzh.)
И действительно с ними стало как-то веселее. Океан не казался таким пустынным.
- Кррр!.. Кррр!.. - кричали что-то на своем птичьем языке чайки.
Когда Игорь прислушался повнимательнее, то в их голосах услыхал: «Поможем этому храброму мальчику отыскать корабль его папы!»
Одна чайка подлетела совсем близко и крикнула: - Кррр! Не бойся, Игорь! Следи за нами. Куда полетим мы, туда и ты поворачивай руль.
На каждом корабле дальнего плавания есть помощники капитана - штурманы. Они определяют по приборам и картам точный и безопасный путь в море - прокладывают курс. Теперь таких надежных штурманов имел и капитан «Мечты». Крылатые помощники Игоря летели впереди и время от времени призывно кричали: «Сюда! Сюда!»
Игорь повеселел. Он уверенно поворачивал рулевое колесо. Корабль послушно менял направление. Стремительный и легкий, он и сам походил на чайку, скользящую в синем просторе на раскинутых парусах-крыльях.
Проходили мимо встречные корабли. Их великое множество на больших морских дорогах.
Вот пышный, белоснежный, как торт из сливочного крема, с двумя ягодками-трубами, проплыл пассажирский экспресс… Красавец! Целый плавучий город. На таких судах, совершающих дальние рейсы, есть все, чтобы путешествие сделать удобным и приятным, - тут и плавательные бассейны, и площадки для игр, рестораны и кинотеатры.
Рыболовные траулеры резко отличались от чистеньких рейсовых судов. От долгого пребывания в море их корпуса краснели пятнами сурика, проступившего сквозь съеденную солью морской воды облицовку.
На корме кораблей пестрели самыми разнообразными цветами и рисунками флаги. Каждый корабль нес флаг своей страны, своего государства. Каких только флагов не насмотрелся Игорь!
Вот - красный, с одной большой и четырьмя маленькими желтыми звездочками в левом верхнем углу - Великий Китай. А этот - золотисто-бело-зеленый с синим кружочком посредине - республика Индия. Голубой крест по красному полю - флаг смелых мореходов-норвежцев. Английский похож на синюю конфетную коробку, перевязанную вдоль и поперек и с угла на угол красной тесьмой. Японию, острова которой находятся на востоке, называют страной восходящего солнца. Это оно изображено на белом поле, красное, круглое, только что выкатившееся из-за горизонта…
Игорь заметил, что дымовые трубы кораблей окрашены в разный цвет и на них очень часто что-нибудь нарисовано: крылатый конь, пальма, зубчатые башенки старинной крепости, а то и просто большая латинская буква. Из рассказов папы Игорь помнил, что такими рисунками и буквами отмечают свои суда частные судовладельцы - торговые фирмы, пароходные компании. Много хозяев - много разных крикливых рисунков.
А на трубах советских кораблей один для всех рисунок - серп и молот золотистого цвета на алой ленте. Всем портам мира знакома эта эмблема. Она означает, что богатства нашей Родины принадлежат одному хозяину - трудовому народу, рабочим и крестьянам, которые давно прогнали капиталистов и взяли власть в свои руки.
Флаг Советского государства - великой морской державы, берега которой омывают двенадцать морей и три океана, - можно встретить повсюду: и в знойных тропиках, и в краю вечных льдов, и на больших морских дорогах, и далеко в стороне от них.
Над океаном пылало щедрое солнце. В полдень оно взошло в самый зенит - над головой. Тени стали так коротки, что свою Игорь почти не видел. Она лежала вокруг ног, прячась где-то под башмаками.
Неожиданно Игорь уловил запахи земли. В море они ощущаются так же остро, как в сырой день дым костра. Где-то поблизости находилась суша. Капитан «Мечты» не ошибся…
(- Игорб нехватает карты! Он незнает глубин и рискует кораблем. Чайки здесь помочь немогут… - germiones_muzh.)
Далеко в стороне, по левому борту, проступили неясные очертания какого-то острова. Высоченная гора, скорее похожая на сизую тучу, упиралась прямо в небо. За ее вершину зацепились и недвижно повисли пухлые облака. В бинокль хорошо просматривались нижние скаты горы, поросшие растительностью, курчавой и плотной, как шерсть тонкорунных овец.
Вот откуда ветер принес чуть слышный аромат нагретых солнцем трав, цветов, древесной смолы…
Но это еще не был берег Африки. Неутомимые чайки-штурманы летели вперед, все дальше и дальше к югу.
На своем пути корабль вспугивал летучих рыбок.
Их взлет напоминал старт самолетов. Разогнавшись в воде и чиркнув по ее поверхности хвостом, отчего оставался след, рыбки расправляли плавники, тонкие и прозрачные, как крылья стрекоз, и трепеща ими, взмывали в воздух. Иногда полет обрывался в самом начале. Неудачницу захлестывала волна. Но более ловкие делали над гребнями «горку» и летели дальше.
Наблюдая за летучими рыбками, Игорь заметил появившиеся над водой прозрачные розово-фиолетовые пузырьки. Казалось, с неба после дождя упала и раскололась на мелкие кусочки радуга. Это кочевали похожие на медуз моллюски «португальский кораблик». (- оченьядовитые. Автор ошибается: это не моллюски – а сифонфоры. – germiones_muzh.) Выставив на поверхность цветной гребешок-парус, они отдавались на волю течения и ветра.
Появились дельфины-«веселые ребята», как прозвали их советские рыбаки за озорную повадку пускаться наперегонки с кораблями. Огромное стадо! Весь океан зачернел от их блестящих спин. Опережая один другого, дельфины торопились к «Мечте», будто хотели сообщить Игорю какую-то приятную новость. Как они забавно кувыркались! Выныривали разом по несколько десятков и разом плюхались в воду. То и дело слышалось вокруг: «пых! пых! пых!» Это дельфины выбрасывали дыхательным клапаном отработанный воздух и мгновенно всасывали свежий. Настигнув корабль, дельфины стали резвиться рядом, в пенной струе, возле самого носа. Маленькие дельфинята спешили за своими мамашами.

Наступил вечер. А вместе с ним пришла и тишина. Ни малейшего дуновения ветерка. Паруса обвисли и больше не тянули корабль вперед. Чайки присели на воду. Им пришла пора отдохнуть. Тихим клекотом они сзывали друг друга.
С востока надвигались сумерки. Там сгущалась мягкая иссиня-серая мгла, и кинжальным лезвием поблескивала узкая полоска воды у горизонта. А на противоположном небосклоне опускалось в пучину океана растратившее дневной жар солнце, необыкновенно большое и сплюснутое у полюсов.
Вот исчезла половинка…
Вот остался только небольшой краешек.
По кораблю от больших нижних парусов легли синие тени, а самые верхние, маленькие паруса, еще пламенели в последних лучах заката.
Но и они погасли. И как бывает только в тропиках, надвинулась быстрая и густая ночь.
Капитан «Мечты» убрал паруса и стал на якорь. В тишине долго громыхала тяжелая якорная цепь. Свою стоянку Игорь обозначил белым огнем над носовой палубой, чтобы другие корабли могли его заметить, обойти и избежать столкновения.
Теперь, после утомительной вахты, можно было подумать и об отдыхе.
В жилом помещении Игорь нашел хлеб, консервы, пресную воду и с аппетитом покушал.
Спать он решил на открытом воздухе.
Растянувшись на раскладушке на кормовом мостике, Игорь смотрел в небо, любуясь звездами. Они кружились вокруг кончика мачт. Но это только так казалось. Звезды были неподвижны, а покачивались вместе с кораблем мачты.
Над Игорем сияли непривычные глазу созвездия и самое красивое из них - Южный Крест. И хотя Игорь никогда раньше не видел его, он мог бы сразу сказать, что это - именно Южный Крест, а не какое-нибудь другое созвездие: так четок был рисунок из четырех ярких звезд. Но даже не сам Крест, а две другие звезды над ним и такой же величины еще две внизу сверкали, как алмазы, брошенные на черный бархат.
Игорь стал искать Большую Медведицу, которую он привык видеть над крышей своего дома. Он обрадовался, когда среди других звезд распознал очертания знакомого созвездия, непонятно почему названного Медведицей и скорее напоминавшего ковш.
Но что случилось с ковшом?
Он скатился на самый край неба, торчал ручкой-вниз, купая ее в океане. Звезды северного неба отодвинулись назад, а навстречу встали другие, что светят над Южным полушарием земли… Вот как далеко уплыл на своей «Мечте» Игорь!
Вдруг за бортом кто-то захлюпал и тяжко запыхтел.
Игорь приподнялся на локте и насторожился.
Вот опять… Будто сразу сто мальчишек потянули губами чай из блюдечек.
Сколько ни старался Игорь, так ничего и не мог разглядеть. Только у борта корабля вспыхивали и гасли синие искорки да на большой глубине неясно светилось белое облако. Оно все время меняло формы, как рой пляшущей мошкары.
Убаюканный тихим покачиванием, Игорь заснул крепким сном.
Разбудил его громкий всплеск у самого борта. И первое, что увидел Игорь при свете наступившего утра, был хвост нырнувшего под корабль кита кашалота.
Так вот, оказывается, кто пыхтел и тяжко вздыхал вчера, разгуливал вокруг и охотился за косяками мелкой рыбешки…
Кашалот всплыл неподалеку с другой стороны корабля и выставил наружу черную спину.
Не спина, а целый остров! Вот он потянул шумно воду. И сразу над ним взметнулся парообразным облачком высокий фонтан, окрашенный в нежно-розовый цвет лучами встающего солнца.
Можно было без конца любоваться этим редким зрелищем.
Но Игоря ждали уже другие удивительные открытия и приключения.
Прежде всего он не обнаружил своих крылатых помощников-чаек. Напугал ли их кашалот или улетели они по другой причине, но только их нигде не было видно даже в бинокль.
Зато Игорь заприметил другое…
Кренясь на бок и зарываясь в волнах, к «Мечте» приближалась лодочка с острыми волнорезами по краям и низеньким широким парусом.
В лодочке сидел черный мальчик в яркой рубашке. Он держал весло.
Черный мальчик ловко подрулил к кораблю, опустил парус и, поднявшись в рост, приветливо замахал руками.
Игорь сразу же узнал его. Это был тот самый мальчик, который на фотографии стоял рядом с папой.
- Здравствуй! - обрадовался Игорь. - Скорее залезай сюда…
Он опустил за борт штормтрап - лестницу из толстых канатов с деревянными перекладинами.
Черный мальчик привязал к штормтрапу свою лодку и ловко поднялся на палубу.
Они стояли друг против друга - капитан «Мечты» и мальчик с лодки. Оба одинакового роста. Только один белый, а другой черный. Оба дружески улыбались, сияя глазами, один синими, как васильки, другой темными, как спелые вишни. У Игоря вихрился золотистый чубчик, а у сверстника черная голова курчавилась густыми мелкими колечками.
- Тебя как зовут?
Черный мальчик смущенно улыбнулся и ничего не ответил...

НИКОЛАЙ ЗАПРИВОДИН

два матроса в полный штиль (СССР, 1920-е, НЭП)

Ванька-Граммофон да Мишка-Крокодил такие-то ли дружки - палкой не разгонишь. С памятного семнадцатого годочка из крейсера вывалились. Всю гражданскую войну на море ни глазом: по сухой пути плавали, шатались по свету белу, удаль мыкали, за длинными рублями гонялись.
Ребята - угар!
Раскаленную пышущим майским солнцем теплушку (- грузовой ж/д вагон. – germiones_muzh.) колотила лихорадка. Мишка с Ванькой, ровно грешники перед адом, тряслись последний перегон, жадно к люку тянулась.
- Хоть глянуть.
- Далеко, глазом не докинешь...
На дружках от всей военморской робы одни клеши остались, обхлестанные клеши, шириною в поповские рукава. Да это и не беда! Ваньку с Мишкой хоть в рясы одень, а по размашистым ухваткам да увесистой сочной ругани сразу флотских признаешь. Отличительные ребятки: нахрапистые, сноровистые, до всякого дела цепкие да дружные.
Нащет эксов (- экспроприаций. – germiones_muzh.), шамовки (- пожрать. - germiones_muzh.) али какой ни на есть спекуляции Мишка с Ванькой первые хваты, с руками оторвут, а свое выдерут. Накатит веселая минутка - и чужое для смеха прихватят. Черт с ними не связывайся - распотрошат и шкуру на базар. Даешь-берешь, денежки в клеш и каргала!
За косогором
море
широко взмахнуло сверкающим солнечным крылом.
Ванька до пупка высунулся из люка и радостно заржал:
- Го-го-го-го-го-о-о... Сучья ноздря... Даешь море...
Мишка покосился на друга.
- И глотка ж у тебя, чудило. Гырмафон и гырмафон, истинный господь, заржешь, будто громом фыркнешь, я, чай, в деревнях кругом на сто верст мужики крестятся...
В груди теплым плеском заиграла радость...
Пять годков в морюшке не полоскались, стосковались люто.
Ветровыми немерянными дорогами умчалась шальная молодость и пьяные спотыкающиеся радости...
Ванька влип в отдушину люка - в двое рук не оторвешь - глаза по морю взапуски, думка дымком в бывье (- былое. – germiones_muzh.)...
Мрачные, как дьяволы, мешочники валялись по нарам. За долгую дорогу наслушались всячины. Завидовали житьишку моряцкому:
- От ты и знай... Хто живет, а хто поживает.
- Фарт не блоха, в гашнике не пымашь...
- Кому счастье, а кому счастьице...
Теплушка замоталась на стрелках.
Дружки торопливо усаживали на загорбки мешки свои, обрадованно гудели дружки:
- Чуешь сгольго версдужег одсдугали...
- Машина чедыре голеса, (- братки, по ходу, местами фепелявят. – germiones_muzh.)
Пригрохали.

2
С вокзала неторопливо шли по знакомым улицам. Разглядывали дома и редкие уцелевшие заборы. Попридерживали шаг у зеркальных окон обжорных магазинов, - слюна вожжой, - в полный голос мечтательно ругались:
- Не оно...
- Какой разговор, все поборол капитал.
- Наша стара свобода была куда лучше ихой новой политики (- НЭП. – germiones_muzh.).
- Была свобода, осталась одна горька неволя.
- Мамевька, сердце болит...
Взгрустнулось о семнадцатом-восемнадцатом годочке, очень подходящем для таких делов: грабнул раза и отыгрался, месяц живи, в карман не заглядывай.
- Давить их всех подряд...
- Врось, Ванька... Говорено-говорено да и брошено. Бить их надо было, когда оружье в руках держали, а теперь - грызи локоть...
- Мало мы их били...
- Мало...
Мотнулись в порт.
- Чур не хлопать... Ногой на суденышко, кока за свисток, лапой в котел!
- Ну-ну...
- Охолостим бачка два, штоб пузяко трещало.
- Слюной истекешь ждамши-то.
Бухту заметал гул.
Сопя и фыркая, ползали буксиры. Сновали юркие ялики. На цристанях и вокруг лавчонок вилось людье, ровно рябь над отмелью. Корпуса морских казарм, похожие на черепах, грелись под солнышком на горе. Полуденную знойную тишину расстреливали судовые гудки.
Ванька харкнул на кружевной зонтик дамы, плывущей впереди, коротко проржал, будто пролаял, и повернулся облуплепнорожий к корешку.
- Монета е?
- Ма, - и карманы Мишка выворотил, разбрыливая махорку. Да откуда и взяться деньгам, ежли еще вчера...
- Хха.
- Ххы.
- Вот дело, сучий потрох, умрешь - гроб не на што купить.
- Заслужили мы с тобой алтын да копу, да...
- В три спаса, в кровину, в утробу мать!
Призадержались у лавчонки. Што один, то и другой. Одного направления ребятки.
- Дернем?
- Дернем.
- Майна брашпиль?
- Майна.
- Ха.
- Хо.
Мырнули под крыло двери.
Сидели за мраморным столиком, жадно уминали окаменелую колбасу, прихлебывали ледяное пивцо и гадали, какая сольется.
- Ходили-ходили, добра не выходили. Опять не миновать какому-нибудь товарищу в зубы заглядывать.
- Ножик вострый.
- Нашинску братву пораскидали всю.
- Край.
- Во все-то щели кобылка понабилась, а кобылка - народ невзыскательный - што в зубы, за то и спасибо
- Вань, щека лопнет.
- Г-гы... - намял Ванька полон рот колбасы и глаза выкатил. Грохнул Ванька комлястым кулаком по столу и промычал:
- Омманем... Не кручинься, елова голова, омманем...
- Главный козырь - на суденышко грохнуться.
- Первое дело.
- А в случай чего и блатных поискать можно.
- По хазам мазать?
- Почему не так? И по хазам можно, и несгорушку (- сейф. – germiones_muzh.) где сковырнем.
- Чепуха, - говорит Ванька, - нестоящее дело... Мы с тобой и в стопщиках (- гопстоп. – germiones_muzh.) пойдем первыми номерами.
- Не хитро, а прибыльно.
- Не пыльно, и мухи не кусают.
В гавани
динь-длянь:
четыре склянки.
Братки заторопились.
За шапки,
за мешки,
хозяин счетами трях-щелк.
- Колбасы пять фунтов...
Мишка засмеялся,
Ванька засмеялся.
- Не подщитывай, старик, все равно не заплатим...
Рассовывая по карманам куски недоеденного сыра - от колбасы и шкурок не осталось - Ванька примиряюще досказал:
- За нами не пропадет, заявляю официяльно...
У хозяина уши обвисли.
- Товарищи матросы, я, я...
Покатились, задребезжали счеты по полу...
Мишка подшагнул к хозяину и надвинул ему плисовый картуз на нос.
- Старик, ты нам денег взаймы не дашь?.. А?
Черный рот хозяина захлебывался в хлипе, в бормоте...
Ванька вмиг сообразил всю выгодность дела. Ухватился за ввернутое в пол кольцо, понапружился, распахнул тяжелую западню подпола.
- Живо!
- Бей!
- Хри-хри-христое...
Старика пинком в брюхо
в подпол.
Западня захлопнулась.
- Есть налево!
- Фасонно.
Деловито обшарили полки, прилавок. Выгребли из конторки пачки деньжат. Сновали по лавке проворнее, чем по палубе в аврал.
- Стремь, Ванчо.
- Шемоняй.
Мишка кинулся в комнату, провонявшую лампадным маслом и дельфиньей поганью.
Ванька из лавки вон. У двери присел на тумбу и, равнодушно поглядывая по сторонам, задымил трубкой.
К лавке подошла покупательница, хохлатая старушка.
Ванька поперек.
- Торговли нет, приходи завтра,
- Сыночек, батюшка...
- Торговли нет, учет товаров!
- Мне керосинцу бутылочку...
- Уйди!.. - рассердился матрос и угарно матюкнулся.
Старуха подобрала юбки и, крестясь, отплевываясь, отвалила.
Мишка из лавки, на Мишке от уха до уха улыбка заревом, банка конфет под полой у Мишки.
- Не стремно?
- Ничуть.
- Пошли?
- Пошли, не ночевать тут.
- Клево дело!
Неподалеку на углу, подперев горбом забор, позевывал мордастый "пес": в усах, в картузе казенном, и пушка до коленки.
Подкатились к нему.
Из озорства заплели вежливый разговор:
- Землячок, скажи, будь добер, в каком квартале проживает крейсер нашинский? До зарезу надо...
- Ищем-ищем, с ног сбились...
Щурился "пес" на солнышко... Судорожным собачьим воем вздвоил позевку и прикрыл пасть рукавом.
- Не знаю, братки...
Угостили дядю конфетами, пощупали у него бляху на груди.
- Капусту разводишь?
- Да не здешний ли ты?
Польщенный таким вниманием, милицейский откачнулся от забора,, чихнул, высморкался в клетчатый платок и окончательно проснулся... Даже усы начал подхорашивать.
- Мы дальни, ярославски... А зовут меня Фомой... Фома Денисыч Лукоянов... Моряков я страх уважаю... У меня родной дядя Кирсан, может, слышали, на Варяге плавал.
Ванька дружески хлопнул его по широкой лошадиной спине.
- И куфарка у тебя е? (- кухарка. Любовница, чтоб готовила. Заботливые парни. – germiones_muzh.)
- Есть небольшая, - виновато ухмыльнулся Фома, но сейчас же подтянул засаленный кобур и строго кашлянул.
А матросы бесом-бесом.
- Дурбило, зачем же небольшая? Ты большую заведи, белую да мяхкую, со сдобом.
- На свадьбу гулять придем, - Прощай.
- Прощевайте, братишки.
По берегу полный ход.
- По дурочке слилось.
- Ха-ха.
- Хо-хо.
Конфеты в карманы,
банку об тумбу.

3
С утра бушевал штормяга. К вечеру штормяга гас.
Из дымной дали, играя мускулами гребней, лениво катили запоздалые волны и усталыми крыльями бились в мол. Зачарованный ветровыми просторами, на горе дремал город, в заплатках черепиц и садов похожий на бродягу Пройди-Свет...
В Ваньке сердце стукнуло.
В Мишке сердце стукнуло,
враз стукнули сердца.
- Вот он!.. Родной!
- Вира брашпиль!
Обрадовались, будто находке, кораблю своему.
Кованый,
стройный,
затянутый в оснастку
сила
не корабль, игрушка, хоть в ухо вздень.
Топали по зыбким деревянным мосткам.. Топали, уговаривались.
- Бухай, да не рюхай.
- Не бойсь, моря не сожгем.
- Расспросы-допросы.. Как да што? Партейные ли вы коммунисты? Лей в одно: так и так, мол, оно хошь и не гармонисты, а все-таки парни с добром. Нефть и уголь и золотые горы завоевали, сочувствуем хозяйственной разрухе и так далее.
- Не подморозим, сверетеним.
- Бултыхай: "служим за робу".
- Для них не жалко "последнее из штанов вытряхнуть...
Замусоренная бухта круто дышала перегаром угля, ржавым железом и сливками нефти.
Синий вечер.
Кровью затекало закатное око. Качелилось море в темно-малиновых парусах.
У трапа волчок (- пропускной. – germiones_muzh.).
Шапка матросская,
под шапкой хрящ,
ряжка безусая,
лощ, прыщ,
стручок зеленый.
- Вам куда, товарищи?
- Как куда? - упер Мишка руки в боки. - Имеешь ли данные нас допрашивать?
- То есть, я хотел...
- Козонок.
- ..... - и Ванька шутя попытался вырвать у парня винтовку.
Тот зашипел, как гусь перед собаками, вскинул винтовку на изготовку и чуть испуганно:
- Чего надо?
Братки в рев:
- Ах ты, лярва!
- Мосол!..
- Моряк, смолено брюхо!.. Давно ли из лаптей вывалился?
- На! Коли! Бей!
И давай-давай гамить. От их ругани гляди-гляди мачты повалятся, трубы полопаются Завопил волчок:
- Вааааахтенныи!.. Товарищ вааа...
Подлетел вахтенный начальник:
- Есть!
Вахнач такой же сморчок: из-под шапки чуть знать, клеш ему хоть под горлом застегивай, на шее свистулька, цепочка медная, кортик по пяткам бьет.
- Кто тут авралит? Ваши документы.
- Почему такое, бога мать...
- Штык в горло, имеет ли данные?
* * *
В это же время в боцманской каюте старик Федотыч мирно беседовал с выучениками машинной школы Закроевым и Игнатьевым. Завернули они к нему на деловую минутку да и застряли: любили старика, ласковее кутенка было сердце в нем.
Бойкими гляделами по стенам, по цветным картинкам.
- Товарищ боцман, а это што за музыка?
Гонял Федотыч иголку, бельишко латал, - зуд в руках, без дела минутки не посидит, - гонял боцман иголку и укачивался в зыбке воспоминаний.
- Это, хлопцы, англейский город Кулькута, в расчудесной Индии помещается... Город ничего, великолепный, только жалко, сляпан на деревенскую колодку: домов больших мало.
Оба-два:
- И чего торчим тут? Сорваться бы поскорее в дальнее...
- Расскажите нам, Лука Федотыч, что-нибудь из своих впечатлений.
Обметан быльем, глаз старика легок.
- Впечатлениями заниматься нам было не время... Неделю две треплет-треплет тебя, бывало, в море: моги-и-и-ила... Бьет и качает тебя море, как ветер птицу... Ну ж, дорвешься до сухой пути - пляши нога, маши рука, г-гу-ляй!.. Мокни, сердечушко, мокни в веселом весельице... Раздрайкаграздрайка, бабы-бабы...
Оба парня в думе, ровно в горячей пыли:
- Эх-ба...
- А волны там большие бывают?
Отложил боцман работу, плечо развернул, кремнистым глазом чиркнул по молодым лицам, перемазанным олеонафтом и жирной копотью.
- Дурни...
Помолчал, пожевал губами, строго и торжественно поднял руку.
- Окиян...
Обмяк старый боцман:
- Местечки там есть глыбиной на сотню верст... Можа, и больше, убедительно сказать не могу, сам не мерил, знающие люди сказывали... Одно слово: окиян...
Молодые языки россыпью смеха, молодые языки бойки:
- Ого.
- Эге.
- Страны, народы... Интересно, комсомольцы у них теперь есть?
- Понятно, - подсказал Закроев. - Тянет ветер от нас, ну и там волну разводит...
Старик разохотился, свое высказывает:
- Этого не знаю и врать не хочу... А бабы вот у них е-е-есть... Прямо, надо сказать, проблинатические бабы: за милу душу уважут, так уважут чуть уползешь. В наших некультурных краях ноги на нет стопчешь, а таких баб не сыщешь...
И год пройдет, и два пройдет, и пять годов пройдет, а она тебе, стерва, все медовым пряником рыгается...
От хорошей зависти зачесался Закроев, ровно его блохи закусали: сосунок, волос густой, огневой отлив - метелка проса спелого, по дубленому лицу сизый налет, в синеющих глазах полынь сизоперая. Пахло от Закроева загаром, полынью и казенными щами.
Наслушался парень, защемило в груди, разгорился:
- Хренова наша службишка... Сиди тут, как на цепи прикованный...
- Хуже каторги...
Старик на растопыренных клешнях разглядывал латки, выворотил подсиненные голодовкой губы:
- Не вешай, моряк, голову...
- Да мы ничего...
- Разве ж не понимаем, разруха. Ничего не попишешь, разруха во всероссийском масштабе.
- Про берег думать забудь... О марухе, о свате, о брате, о матери родной - забудь... К кораблю льни, его, батюшку, холь...
Так-то, ребятушки, доживете и вы, все переглядите, перещупаете... А пока вникай и терпи. Служба, молодцы, ремесло сурьезное. Где и так ли, не так ли - молчок... И навернется горька солдатская слеза - в кулак ее да об штанину, только всего и разговору. Дисциплинка у вас форменная, это верно, да и то сказать, для вашей же пользы она: жир лишний выжмет, силой нальет.
Игнатьев сказал, ровно гвоздь в стенку вбил:
- Дисциплина нам нет ништо, с малых лет к ней приучены.
- Советские начальники ваше деликатное обращение уважают. Чуть што, счас с вами за ручку, в приятные разговоры пустятся, выкают... С матросом и вдруг за ручку, это дорогого стоит... Эх, коммунята вы, коммунята, ежли бы знали, сколько мы, старики, бою вынесли...
- И мы, Лука Федотыч, не из робких... И мы мяты, терты, на всех фронтах полыскались.
- Ну мы-ста, да мы-ста, лежачей корове на хвост наступили, герои, подумаешь! Говорено - слушайте, жевано - глотайте.
- Вари-говори.
- Послушать интересно.
- Д-да, так вот еще на памяти, дай бог не забыть, в ту Кулькуту, в индейскую землю, довелось мне плавать с капитаном Кречетовым. Ох и лют же был, пес, не тем будь помянут, беды... В те поры я еще марсовым летал (- по мачтам, по снастям. – germiones_muzh.). В работах лихой был матрос, а вот, поди ж ты, приключилось со мной раз событие:
не успел с одного подчерку марса-фал отдать... Подозвал меня Кречетов и одним ударом, подлец, четыре зуба вышиб... Строгий был капитан, царство небесное... А то еще помню...
В дверь стучок.
В дверь вахнач. (- вахтенный начальник. - germiones_muzh.)
- Лука Федотыч, на палубе безобразие.
- Лепортуй.
Вахнач доложил.
- Ежли пьяны, гнать их поганым помелом! - приказал боцман.
- Никак не уходят, вас требуют.
- Меня?
- Так точно.
- Кто бы такие?.. Пойти взглянуть...
На палубе свадьба галочья вроде.
Мишка в обиде, Ванька в обиде:
- Штык в горло...
- Собачья отрава... Ччырнадцать раз ранен.
И прочее такое.
Боцман баки огненные взбил и неторопливо грудью вперед:
- В каком смысле кричите?
Ванька зарадовался,
Мишка зарадовался:
- Федочч!..
- Родной!..
И старик узнал их. Заулыбался, ровно сынам своим.
По русскому обычаю поцеловались и раз, и другой, и третий.
- Баа... Ваньтяй... Бурилин...
- Жив, Федочч?.. А мы думали, сдох давно...
- Каким ветром вынесло?.. Ждал-ждал, все жданки поел.
Волчок с недовольным видом отшагнул, пропуская на корабль горластых гостей...

АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ (1899 – 1938. сын крючника, красноармеец, писатель. казнен НКВД). «РЕКИ ОГНЕННЫЕ»

ГДЕ РОЖДАЮТСЯ ЦИКЛОНЫ (из Старого - в Новый свет. 1919 - 1920)

баск
— знаком ли я с жизнью на золотоносных участках! — восклицает дон Пепе. — Тогда не стоило бы и служить надсмотрщиком на золотых россыпях. Я знал все уловки негров. Какие это разбойники! До чего они мошенничают с самородками! Я следил за ними с утра до вечера, когда они перетряхивали золотой песок, стараясь воспользоваться малейшей оплошностью надсмотрщика. Вот один почесывает себе голову, — это значит, что он прячет в своих волосах самородок; другой почесывается в другом месте — наверно то же самое. Третий кашляет, и это оттого, что он проглотил самородок! Иногда роняют самородок с золотопромывательной машины, наступают на него ногой и, когда надсмотрщик отвернется, ударом ноги ловко отбрасывают его на несколько метров назад. Иногда также сообщник рабочего стреляет где-нибудь из ружья. Надсмотрщик смотрит в сторону, откуда раздался выстрел и тогда уже исчезает не один, а сорок или пятьдесят самородков.
— Но вы, видно, перепробовали разные профессии?
— Что поделать! Ведь уж сколько времени я скитаюсь! Я работал десять лет в Боливии, в Колумбии, в Экуадоре и скопил уже порядочную сумму — шестьдесят три тысячи франков. Приезжаю я в Гвиару и останавливаюсь в гостинице с деньгами в чемодане. Раз, вечером, я возвращаюсь домой и вижу, что чемодан открыт, а деньги исчезли. Оказывается, мой сосед уехал с моими сбережениями и из окна я видел дым увозившего его парохода. Ничего нельзя было сделать. Консульство для меня было закрыто — я считался тогда непокорившимся. Я забрал свои пожитки и отправился пешком в Каракас. Мне помогли прожить некоторое время и, в конце-концов, я нашел место землемера в одной из копей на Западе. Мне дают вперед девятьсот боливаров, и я пускаюсь в путь к месту назначения. В дороге я получаю письмо, которым меня отзывают обратно. Оказалось, что копи заняты революционными бандами, пришлось возвращаться. Мне оставили выданную вперед сумму, и я купил на нее какао, чтобы продать его на Тринидаде. Но в тот момент, когда я собирался уже сесть на пароход, в пунте дель-Солдадо, появляется отряд революционеров и дочиста меня обирает.
— Я добрался до Тринидада без гроша в кармане. Там мне удалось получить место кассира в одном торговом доме, так как, к счастью, я не был слишком плохо одет. Я оставался несколько месяцев у Энрико- делла-С… и, если мне мало платили, зато я научился многим вещам, пригодившимся мне впоследствии. Сам хозяин посоветовал мне искать лучшее место, и я сел на пароход, который поднимается вверх по Ориноко до Сиудада-де-Боливара.
Там я явился к одному коммерсанту, который принял меня очень грубо, так как я не имел при себе удостоверения личности, и он счел меня за беглого из Кайенны. К счастью, мне удалось получить мои бумаги и, несколько недель спустя, я снова пошел к этому господину. При виде моих бумаг он смягчился и предложил мне работу.
— Я ничего не приму от вас, — сказал я ему, — вы приняли меня за беглого из Кайенны и я вам этого не прощу. У меня нет ни гроша; но, если бы я захотел, я весьма скоро мог бы нажить через ваше посредство порядочное состояние.
— Каким образом! — вскричал тот. — Хотел бы я знать, каким способом вы достигли бы этого.
— Очень просто. Вы знаете, что ваше правительство усиленно разыскивает купцов, которые ведут контрабандную торговлю с Тринидадом. Мне же известно, что вы тогда-то и тогда-то получили незаконным образом товары от торгового дома делла С… Я тем более хорошо это знаю, так как никто другой, как я отправлял вам эти товары и у меня в руках имеются все дубликаты сопроводительных документов.
Купец опустился в кресло, бледный как полотно, так как перспектива иметь дело с судебными органами по экспортным делам вовсе ему не улыбалась. Я оставил его под этим впечатлением и поспешил покинуть город.
— После этого я и был надсмотрщиком на россыпях в Каллао. Оттуда я вернулся на побережье и тут-то со мной приключилась история с ромом, о которой я уже вам рассказывал. Я оставался в тюрьме четыре долгих месяца, затем, как не имевший права там проживать, вынужден был направиться в Порто-Рико. Там я узнал, что я подпал под амнистию, объявленную французским правительством для непокорившихся. По рекомендации консула я получил несколько уроков французского языка (- он французский баск, плохо выговаривал. – germiones_muzh.); затем женился и основал тогда «французский лицей», который вскоре стал процветать.
Но вот вспыхнула война (- 1 Мировая. – germiones_muzh.). Я тотчас же вернулся, на родину хотя мне было уже пятьдесят лет. Четыре года пробыл я на войне и даже получил орден, который, впрочем, не ношу. Это ни к чему. Моя жена осталась там. Но она не могла перенести этого потрясения. Помощи ни откуда не было. Мебель, школьные книги, все пришлось продать. Когда я вернулся, то увидел, как на улице дети играли с остатками моего физического кабинета. А какой это был прекрасный кабинет, monsieur! Мне было пятьдесят четыре года и приходилось все начинать сызнова. Более тридцати лет бедности, неустанных трудов и приключений, к чему это послужило? Чтобы оказаться, как и вначале, более бедным, чем Иов. И что же! вы видите, я снова пустился в приключения. Люди из наших мест не так-то легко падают духом. И оказалось, что все вышло к лучшему. Дела мои идут недурно. Еще два или три небольших путешествия, как вот это, и у monsieur и madame будет Домик, на солнышке, в Пиренеях. Нельзя сказать, чтобы я скоро добился этого, но зато тогда я уже основательно позабуду эти мерзкие страны, где, положительно мясо слишком твердое, а торговля слишком сложное дело.
Скрестив руки под оттороченным бархатом большим воротником своего мак-ферлана, дон Пепе улыбается. Красный отблеск заходящего солнца освещает его костлявое лицо. Корабль двигается вперед, но он твердо стоит на палубе. Глядя на море, он моргает своими маленькими глазами. Он улыбается будущему, улыбается этому зеленому и коварному морю, на котором еще долго будут колебаться его надежды на успех.

заметки о буре
Внезапно погода изменилась. Настоящая зима, порывы резкого ветра, неспокойное море. Мы обогнули Азорские острова.
Море серое, вся его безбрежная поверхность покрыта барашками. Волны ударяют сзади, немного наискосок и увеличивают скорость хода; эти длинные и могучие волны поднимают корабль и разбиваются о левый борт, обдавая его изумрудными брызгами.
Сквозь разорвавшиеся облака проглянуло солнце; на посветлевшем горизонте вырисовываются то поднимающиеся, то опускающиеся темные горы воды. Пенистые гребни волн отливают всеми цветами радуги. Летают чайки. Ветер уносит и переворачивает их.
Путешествие не могло окончиться без бури. Ветер переменился. Волны ударяют теперь навстречу, немного наискосок, замедляя ход корабля. Качка увеличивается. Кажется, будто море поднимается над горизонтом, вздувается и хочет разбить борта парохода. В буфете падают тарелки.
Я стою на палубе, ухватившись за перила. Палуба по временам принимает почти вертикальное положение. Волны набегают под корабль, приподнимают корму и винт вертится в воздухе. Тогда весь корпус корабля вздрагивает. Волны разбиваются о борта c глухим щумом. Они точно бешеные, точно дьяволы, с белыми пятнами, брызгающие пеной. Иногда они катятся громадной темной массой, похожей на скалы; поднимаются к небу, вздуваются, потом рассыпаются мелкими брызгами.
Иногда же следуют одна за другой, как украшенные перьями скачущие индейцы.
Ночью можно различить только бесформенный хаос, полный белых привидений.
Сегодня вечером по небу неслись громадные лиловые, с розовым оттенком, тучи. На горизонте было светло и точно полоса яркой меди ограничивала покрытую барашками массу воды. Потом, когда солнце скрылось, море внезапно сделалось совсем черным; ветер засвистал в такелаже и яростнее стали вздыматься волны.
Нет никакой возможности спать. Все время сваливаешься с койки на пол. Слышен стук, треск, глухие удары. Грохот такой, точно всю ночь идет бомбардировка. Волны ударяют в иллюминатор. Машине беспрестанно приходится работать впустую и весь корабль содрогается как в истерике, в то время как винт вертится в воздухе. Он скрипит, он стонет, он страдает.
Корабль разрезает волны. Но они, угрюмые и яростные, идут на приступ. Вот он все больше и больше валится на бок… поднимется ли он? Да, он поднимается, легко, одним порывом разрывая море, которое ревет и плюется вокруг него. Волны сталкиваются. Дымятся, пенятся и белыми пятнами покрывают море до горизонта. Под кораблем образуется пропасть, точно кто-то втянул воду в самую глубину океана. Вот поднимается гигантская, как зеленая скала, волна и обрушивается на левый борт с грохотом землетрясения.
Самое интересное это изменившаяся перспектива.
Ровная поверхность моря при спокойном состоянии превращается в целую систему гор, беспрестанно опрокидывающихся. Точно открываются долины, будто появляются сверкающие снегом вершины.
Чайки мелькают среди волн, затем поднимаются прямо кверху, как ласточки над полем.
Без устали работает машина, но чувствуется, что ей тяжело. Пошел дождь. Опускаются серые сумерки. Море ревет. Издалека доносится глухой шум обвала.
Последняя ночь на корабле. Она будет неспокойной. Долго будешь ты ворочаться на своей койке, несчастный атом, бросаемый из стороны в сторону, неуверенный в завтрашнем дне, неуверенный даже в часе, даже в минуте, которые должны наступить. Корабль это упрямый механизм, который со свистом и презрением перебрасывают волны. Весь корпус его стонет. А, между тем, каждая часть его крепко держится на своем месте, каждый лист обшивки поддерживает своего соседа. И механизм работает, работает без устали, прокладывая путь сквозь хаос враждебного, сорвавшегося с цепи мира. В этой железной скорлупе несчастные души колеблятся как огонь лампы от ветра. Задует ли вихрь одним порывом все эти мигающие огоньки? Погрузит ли их в ужасную, ледяную пустоту?
Над бесцветным хаосом моря тянется длинная светлая полоска дыма; понемногу она удаляется и наконец исчезает. Это пароход, идущий своим путем, еще более трудным, чем наш, так как громадные волны бьют его спереди и преграждают путь своею грудью. Ветер ему навстречу и буря перед ним. Он проходит, точно призрак корабля, унося через разыгравшиеся стихии призраки живых. Мы не можем оторвать глаз от этой светлой полоски дыма, от света, все более и более слабого, в котором есть что-то человеческое, который напоминает мысль, исчезающую во мраке.

спирали
Все здесь осталось по-прежнему: комната, книги, привычные и знакомые вещи. Путешествие окочено. Снова связана, на мгновение прерванная, однообразная нить жизни. Но вещи не изменились; они хранили свой обычный облик, свое место, свой запах. Только вы, возвратившиеся, стали теперь чужими.
Вот, например, это кресло! Разве не на нем вы совершили ваши первые и, вероятно; самые интересные путешествия? Теперь вы сидите на том же месте, с той же трубкой в зубах и припоминаете былые мечтания. Воображаемые образы прошлого стали теперь воспоминаниями; но и в тех и других одинаковая сущность. Желания, сожаления; но какое маленькое место занимает между ними настоящее.
Острова, конторы с запахом пряностей и розового дерева, пальмы, покачивающие свои вершины среди лазури или точно осыпанные инеем при лунном свете, убранные цветами хижины, пестрая толпа на набережных, китайцы в черных шелковых одеждах. Индусские женщины с украшенными золотом лицами, желтые малайцы с горящими глазами, европейцы с ввалившимися от лихорадки щеками, негритянки в мадрасских оранжевых платках, представители всех рас, кишащие под знойным солнцем тропиков, жадные или смирившиеся, вялые или страстные, кроткие или жестокие, но все предназначенные одной и той же участи. Прибытие кораблей в порты, свистки при маневрах, скрипение блоков, плеск пирог, рев сирены. Река и лес, бесконечные смертоносные джунгли, медленное течение мутной воды под сводом листвы, первобытная жизнь человека в лесу, мираж золота — что это такое, если не смутные образы сновидений.
Жадными глазами глядел я на зрелище, которое представлял мне мир. Я видел города, построенные купцами на берегах далеких морей, на побережьях, где царит лихорадка и где лишь упорная алчность может удержать белого человека; видел разнообразие обычаев и разнородность страстей; тщетные надежды искателей приключений, неукротимую жажду золота; жестокость первобытных людей и еще более опасную жестокость цивилизованного человека; столкновение ненависти, жадности и суеверия, под этим тропическим солнцем, которое разжигает кровь и безжалостно освещает глубины человеческой души, подобно тому, как яркий свет лампы обнаруживает скрытые недостатки лица. Я видел эти знойные страны, где царит скука, где алкоголь и опиум приносят тоскующей по родине душе желанное успокоение. Я наблюдал многие лица, на которых отражались безумие или мудрость, ненависть или любовь, признаки которых одинаковы под всяким небом. Я видел тщетные усилия людей, боровшихся в лесах и по берегам жарких рек, в самом сердце природы, сочетавшей с таким равнодушием в своем непрестанном развитии жизнь, страдания и смерть. Я сохранил в себе эти образы, как драгоценное сокровище, зная, что времени мало для жатвы и для свидетельства о виденном. И вот теперь, склонившись над моим богатством, я подобен томимому жаждой человеку, который хочет напиться из своей ладони… и видит, что вода уходит сквозь его пальцы.

ЛУИ ШАДУРН (1890 – 1925. француз, поэт, солдат 1 Мировой, путешественник)

ГДЕ РОЖДАЮТСЯ ЦИКЛОНЫ (из Старого - в Новый свет. 1919 - 1920)

ВОЗВРАЩЕНИЕ

нагрузка угля
Форт-де-Франс (на о. Мартиника в Карибском море. – germiones_muzh.)! Предпоследняя остановка на обратном пути. Время года более прохладное. Нет больше гнетущей жары, ослепляющего сверканья воды, жестоких лучей октябрьского солнца. Небо подернуто дымкой, краски стали не такими яркими.
Я гляжу на деревья с узорной листвой, на пальмы, на окутанные облаками вершины вулканов, на всю эту декорацию островов, которую я, может быть, никогда больше не увижу.
На набережной возвышается гора угля. Деревянные мостки доходят до люков угольный ямы на корабле. Около сотни негритянок заняты нагрузкой угля. Они берут лопатой из кучи угольную пыль и черные куски угля и кидают все это в корзину, весом по меньшей мере тридцать кило. Одни из них помогают другим поставить эту корзину на голову. Тогда они становятся в очередь перед маленьким окошечком, где за каждую корзину им выдается билетик. Держась совершенно прямо под тяжестью ноши, с напряженными мускулами шеи, они долго так ожидают, стараясь обмануть усталость и нетерпение болтовней, смехом и спорами. Большая часть из них, если смотреть на них сзади, прекрасно сложены, лоснящиеся длинные ноги, мускулистые шеи, гладкие, как ветви пальм. Одна из них, стоящая первой в очереди, похожа на богиню из бронзы. Но лица отвратительны: выдающиеся подбородки и кости (- скул. – germiones_muzh.) среди всей этой черноты белые кружки глаз. У многих толстые животы и груди, как бутылки из тыквы. Они одеты в грязные и пыльные лохмотья, в отвратительные тряпки, в балахоны из старых мешков и бумажной материи; головные уборы самые невероятные, соломенные шляпы, найденные среди отбросов, старые каски, мадрасские платки, фуражки; опрокинутые корзинки.
Одна за другой, по данному им знаку, они спускаются по мосткам, одним движением головы опрокидывают корзину в открытую пасть угольной ямы и опять бегут наполнять корзины. В то время как они роятся в угле, обрушиваются части кучи, поднимая густую черную, как дым, пыль, затемняющую свет. (- угольрыль забивалась везде, вплоть до люксовых кают. Доходило до того, что опасно было зажечь спичку. – germiones_muzh.)
Они шумят, как крикливые птицы на берегу моря. Две женщины вцепились друг другу в волосы. Вокруг них другие болтают и бранятся. Два негра разнимают дерущихся. Поднимаются крики, вой. Затем они снова становятся в очередь, не сгибаясь под тяжестью ноши.
Так ходят они взад и вперед, целыми днями и ночами, под палящим солнцем. Машина легко могла бы заменить этих невольниц; она работала бы скорей и дешевле и сберегла бы напрасный труд. Но грузчицы угля взбунтовались, как только зашла речь о том, чтобы отнять у них корзины.

дармоеды
Поэнт-а-Питр. Ревет сирена. На этот раз это последняя остановка. Вода на рейде нежно-зеленого цвета. Голубые парусники покачиваются на якоре. На закругленном, покрытом зеленью, берегу домА кажутся серыми и коричневыми пятнами. Бледные облака неровной полосой протянулись по лиловому и розовому небу. Я опять встретился с дон Пепе. Он облокачивается рядом со мной на борт и бормочет тихим голосом: «Вы слышали про гибель „Африки“ при выходе из Жиронды? Масса жертв. Капитан скрывает это». И он добавляет: «Предстоит бурная погода. „Порто-Рико“ идет с опозданием на две недели. Придется нам поплясать».
Он тащит меня к себе в каюту, чтобы показать свои сокровища. Замечательно тонкие и белые перья хохлатых цапель, перья серой и голубой цапли; жемчуг. Он доволен своим путешествием. Но зато пришлось порядочно потаскаться.
Пассажиров немного: коммерсанты, жандармы, какие-то неопределенные личности, должно быть чиновники. Все они пьют, едят, спят, валяются на раскидных креслах. В баре покер и неизменная соломинка.
Моряки называют пассажиров дармоедами, людьми, которые только работают челюстями. И, действительно, для корабля они не больше, как пара челюстей! С верхней палубы, нагнувшись над этим колодцем, из которого несет запахом масла и угля, я вижу внутренность корабля. Глубоко, внизу, отгороженное железными решетками машинное отделение, освещенное отблеском топок: полуголые люди целыми лопатами бросают уголь в красную пасть топок. Повыше, в отдельной клетке, машины: сталь, бронза, медь, отполированные, блестящие, обильно смазанные маслом, равномерная работа поршней и рычагов; громадный котел, трубы для пара, все то, что составляет сердце корабля, правильное биение которого не могут нарушить самые большие волны; механик в синей блузе, не отрывая глаз от манометра, следит за давлением пара. Подняв голову, я вижу, на фоне ночного неба, силуэт вахтенного офицера, шагающего по мостику; ниже его рулевой у колеса; немного дальше, в капитанской каюте, с разложенными картами, лицо капитана. Каждый на своем посту, каждый в сознании своей ответственности, каждый, как гвоздь или заклепка в постройке, чувствующий себя необходимой частью целого. Дармоеды исключены из этой могучей солидарности. Корабль плывет и привезет их в порт. Они не задаются вопросом, сколько для этого требуется энергии, расчета, труда и непрестанного внимания. Все это должно делаться для них: ведь они платят.

тревога на корабле
Спокойное море неопределенной окраски с набегающими длинными полосами волн. По бледному небу плывут мелкие серовато-розовые тучки. Свежий, почти холодный воздух. Вот снова появились водоросли Саргасского моря.
Я лежу у себя в каюте и мечтаю.
Вдруг раздается звук сирены, зловещий, протяжный рев. Слышен топот бегущих ног. Я выскакиваю из каюты. Кто-то кричит: «спасательные пояса!» Я дергаю веревочку и целых три пояса падают мне на голову. «Все на свои места! готовься покидать корабль!» Что это такое? серьезная опасность?
Нет. Это только маневр (- учения. - germiones_muzh.) Но этого вполне достаточно, чтобы напомнить, если вы это забыли, что корабль находится в открытом океане, на четырех тысячах метрах глубины, и что в один из ближайших вечеров можно легко очутиться в лодке, дрожа от холода и страха, так что зуб не будет попадать на зуб. Все бегут к лодкам: доктор, комиссар и толстая горничная, которой никак не удается надеть спасательный пояс. Командир кричит в мегафон: «на свои места! на корабле пожар!» и пожарные трубы начинают действовать во всю. Затем корабль поворачивается, так как его нужно вывести из сферы действия ветра.
Когда это случается на самом деле, — говорит пароходный служитель, — это бывает не так забавно. Я был на «Венеции», большом судне в десять тысяч тонн, груженном ромом и сахаром; мы находились в середине Мексиканского залива. В половине второго ночи дали знать, что в одном из трюмов показался огонь. Сейчас же начали действовать пожарные насосы. В продолжение трех часов трубы извергали целые потоки воды. Но когда сделали измерение, то оказалось, что трюм наполнился водою только на пятьдесят сантиметров. А огонь все распространялся. Стали давать сигналы о бедствии. В девяноста милях находился корабль «Чикаго». Тогда направились в его сторону. Но в машинном отделении произошел взрыв. Пришлось ожидать на месте. «Венеция» не шла ко дну, так как ни один лист обшивки не был поврежден. Горело внутри. В металлической обшивке образовался громадный костер, питаемый тюками сахара и бочонками рома: получался великолепный пунш, уверяю вас! Растаявшим сахаром, как цементом были залиты все отверстия в трюме. К девяти часам утра курительная комната, гостиная и мачты на носу, объятые пламенем, обрушились в трюм. В одиннадцать часов корабль начал крениться; экипаж и пассажиры должны были его покинуть. Их подобрали только к вечеру.

ЛУИ ШАДУРН (1890 – 1925. француз, поэт, солдат 1 Мировой, путешественник)

ГДЕ РОЖДАЮТСЯ ЦИКЛОНЫ (из Старого - в Новый свет. 1919 - 1920)

американский корабль
мне сказали: «Вы хорошо сделали, что сели на американский корабль. Звездный флаг единственный, который уважают в этих местах. Посмотрите, Гаити, Ямайка, Сан-Доминго, все эти острова, где еще десять лет тому назад царил французский дух, теперь стали совершенно американскими, все, что там есть, только для янки.
Даже сами венецуельцы боятся и принимают их. На Гаити, где раньше все расчеты производились на добрые, старые пиастры, теперь безраздельно царит доллар. Караибское море превратилось в американское Средиземное море!..»
«Колумбия» грузовое, судно смешанного типа «Южно- Американской Колумбийской Компании». Оно делает рейсы из Форт-де-Франса до Нового Орлеана, через Гвиару и Большие Антильские острова. Водоизмещение две тысячи тонн. Отапливается нефтью. Груз — древесные материалы для построек. Экипаж состоит из американцев, кроме двух или трех англичан и буфетчика ирландца, настоящего Патрика. Капитан молодой, бритый блондин, что называется добрый малый. Офицеры охотно снимают форменную фуражку и сюртук с галунами и остаются в одном жилете и белых фланелевых брюках.
Весь нос корабля завален толстыми дубовыми досками. Шканцы на корме обращены в курительную комнату и маленькую гостиную. Очевидно, есть фонограф. Просторные каюты в центре выкрашены в белое, без всякого украшения, кроме электрического вентилятора, который будет гудеть всю ночь, так как температура в каютах, как в бане.
Два стола, один для офицеров, другой для капитана и пассажиров. Впрочем, после звонка к завтраку и обеду, каждый приходит и уходит, когда ему вздумается. Ирландец приносит все кушанья зараз. Количество блюд бесконечно, начиная от «dark soup» и кончая «chicken pie» и «homing».
Для питья — фильтр с холодной водой. Америка беспощадна в отношении алкоголя («сухой закон» 1919 – 1933. – germiones_muzh.). По этой причине, на всякий случай, скрытно погрузили сорок ящиков мадеры, шартреза, виски и шампанского.
Пo вечерам капитан любезно приглашал нас к себе в каюту, чтобы опрокинуть стаканчик, другой, в то время, как фонограф наигрывает «Three pigs on a way», а наш пароход прокладывает, под звездным небом, светящийся фосфорическим блеском путь.
Утром, на сверкающей ослепительно белым светом палубе, пахнет горячими булочками и тартинками первого завтрака.
На перламутровом горизонте, с розовыми, голубыми и зелеными переливами, море очерчивает широкий правильный круг и кажется громадным, наполненным до краев, бассейном. Крикливые чайки, похожие на хлопья пены, носятся вокруг корабля, разрезающего своим носом изумрудную воду. Далеко, справа от меня, летят три птицы, вытянувшись в одну линию, то поднимаясь, то опускаясь по очереди.
Вот она, радость жизни, радость бесконечного голубого простора! Но каждые четверть часа металлическими, сухими ударами бьют стклянки, а на носу им важно отвечают другие.

дон Пепе
Я долго буду помнить его фигуру, какой она представлялась мне в последние дни нашего совместного путешествия. Я как сейчас вижу его, шагающего по палубе или стоящего на носу, в длинной крылатке, с обшитым черным бархатом воротником, вижу его иссушенное, загорелое и серьезное, как у монаха лицо, с крючковатым носом и острым подбородком. Вот он стоит сухощавый и прямой, среди порывов ветра, этот старый баск, всесветный бродяга. Именно этот образ стоит у меня перед глазами и сохранится в моей памяти, так как первый раз, когда я его увидел, он произвел на меня неопределенное и даже неприятное впечатление, я принял его за бывшего монаха.
Мы познакомились на «Колумбии»; грузовое судно везло нас в одно и то же место назначения. В день отплытия, вечером, мы сидели за столом друг против друга и оказались единственными пассажирами, говорившими по-французски, хотя, впрочем, в этот вечер совсем и не разговаривали. Мы только вежливо осведомились о цели нашего путешествия. Он направлялся в Гвиару, чтобы затем добраться до Каракаса, а оттуда проехать на автомобиле восемьсот километров, по едва намеченной дороге до Сан-Фернандо-де-Апуре, весьма жаркого города, где постоянно царит лихорадка и где торгуют самыми разнообразными предметами и, в частности, перьями белой хохлатой цапли (- шли на офицерские и дамские плюмажи. Птицу едва не извели. – germiones_muzh.). Судя по его виду, я предполагал, что Пепе Елиссабаль, — так он назвал себя, — принадлежал прежде к какому-нибудь миссионерскому ордену и сменил рясу на сюртук. Он поведал мне, что он баск, что покинул родину в возрасте восемнадцати лет и что его заветной мечтой было опять возвратиться туда. Больше мы в этот вечер не разговаривали, так как одиночество при лунном свете, которым я наслаждался на шканцах, влекло меня больше, чем какие бы то ни было разговоры.
Я встретился с баском на следующий день на палубе, когда он, крутя папироску, разговаривал на ломанном английском языке, с буфетчиком-ирландцем. Он подошел ко мне и предложил «папелито» (-бумагу свернуть папироску. – germiones_muzh.), что со стороны этого угрюмого человека являлось признаком нарождающейся симпатии. К вечеру мы были уже друзьями. Он обещал мне отыскать меня в Каракасе, по возвращении из своего путешествия, и привезти мне несколько этих драгоценных перьев, за которыми он ехал так далеко.
— Трудное это дело, — сказал он, — отыскивать этих цапель, но зато прибыльное. Только вот что. Приходится проводить пять или шесть месяцев в проклятой стране, гнилой от сырости и лихорадки, есть жесткое мясо, иметь дело с множеством более или менее сомнительных христиан и, главное, платить без разбору всем этим господам, так как иначе вас в двадцать четыре часа упрячут в тюрьму, закуют в цепи и оставят сидеть в темной дыре, до тех пор, пока какому-нибудь блестящему генералу или полковнику заблагорассудится вспомнить о вас. А память у них часто бывает короткой. Первый раз, когда я приехал в Сан-Фернандо, я задал себе вопрос, как я буду жить в этой тошнотворной «posada». и мною овладело сильнейшее желание поскорей убраться оттуда. Как раз в тот момент, когда я предавался этим размышлениям, явился полицейский и потребовал с меня уплаты налога за пребывание в их городе два пиастра. Два пиастра за право дышать скверным воздухом и быть искусанным местными москитами показались мне слишком дорогой платой и я не скрыл моего мнения. Но мой хозяин, человек опытный, дернул меня за рукав и шепнул: «Уплатите, дон Пепе, уплатите, это будет благоразумнее». Я уплатил и на следующий день отправился с визитом к генералу, командующему округом, так как там, знаете ли, все более или менее подведомственно военным. Он принял меня очень любезно, и я предложил ему небольшой процент с моих оборотов, если ему угодно будет покровительствовать его покорному слуге. Он с достоинством согласился и распрощался со мной по-отечески. «Я знаю, дон Пепе, — сказал он, — что вы беспрекословно уплатили налог за ваше пребывание здесь. Вы очень хорошо сделали, так как вам пришлось бы еще уплатить налог в пятьдесят пиастров за право торговли в этом округе. Нечего и говорить, что я вас от этого налога освобождаю». Мы расстались лучшими друзьями, и я стал отдавать себе ясный отчет о способах моей торговли и об искусстве разговаривать с оффициальными лицами.
Перья белой цапли, это богатство, которое падает с неба, но нужно находиться в том месте, где оно упадет. Строгие законы запрещают убивать этих птиц и разрешается только собирать их перья. Нечего и говорить, что не мало бывает несчастных выстрелов, попадающих не туда, куда следует. Белые цапли во множестве прилетают на равнины, по окончании периода дождей. Ах! monsieur, это удивительно красивое зрелище. Можно подумать, что всю ночь шел снег, когда утром восходит солнце над равниной, на целые километры сплошь покрытой белыми цаплями. От их перьев деревья становятся совершенно белыми. Когда птицы объедят все, что только могла дать сырая почва, они улетают громадными стаями, оставляя на земле тысячи перьев (- для плюмажа годилась только кисточка на голове цапли. – germiones_muzh.).
Хитер будет тот, кто изобретет способ добывать перья цапли, не убивая ее. Я давно уже стараюсь найти наилучший способ и изобрел целую систему, не вполне, впрочем, удовлетворительную. Вот в чем она заключается. Цапель привлекает все белое. Я делаю большие мешки, свернутые из бумаги, которые устанавливаю на земле отверстием кверху. Птица летит прямо на такой мешок и застревает в нем своим клювом. Она не может от него отделаться и летит перпендикулярно наверх, к небу, летит, как молния, ошеломленная этим прибором; затем вдруг падает стремительно вниз и остается лежать неподвижной на земле, с клювом в бумажной тюрьме. Тогда остается только подойти к ней и взять ее перья.
Дон Пепе верит в сокровище. Он неутомимый искатель. Он верит в золото и бриллианты, спрятанные индейцами (- разве изумруды. Алмазов индейцы незнали. – germiones_muzh.). Он знает даже потаенное место, где спрятаны эти богатства.
В середине Ориноко, — говорит он мне, — поднимается громадная скала, вышиною в несколько сот футов, настоящая крепость, вроде Сахарной Головы в Рио-де-Жанейро. Ее называют скалой сокровищ.
В те времена, когда испанцы рыскали по этим местам, в поисках Эльдорадо, они проникли в Серро-Сипано и нашли там несметное количество золота и драгоценных камней, которые они, само собой разумеется, отняли от индейцев Гуайибо, владельцев этих богатств. Но индейцы прогнали своих бесчестных гостей. Затравленные, доведенные до отчаяния, испанцы засели на этой скале, вскарабкавшись на ее вершину с помощью железных крюков. В течение нескольких недель они выдерживали осаду индейских полчищ, которые, при наступлении периода дождей, удалились в горы. Тогда испанцы сами покинули свое убежище, убрав за собой крюки, следы которых и теперь еще можно видеть. Но они оставили все сокровища, опасаясь, что их будут преследовать и расчитывая вернуться за ними впоследствии. Они не вернулись, monsieur, и сказочные сокровища Гуайибо находятся еще закопанными в этой скале. И, уверяю вас, это не единственный тайник. Я никогда не вхожу в старый дом, не постучав в стены, чтобы убедиться, нет ли в них пустоты.
У дон Пепе манеры духовного лица. Он потирает руки, как священник, немного туг на ухо. Его платье как будто с чужого плеча; воротничок и манжеты обтрепанные; галстух ужасный, но булавка с великолепной жемчужиной. Плохо выбритое лицо продолговатое, с выдающимися костями; глаза маленькие, живые. Он женат, и когда говорит про свою жену, называет ее: «madame».
— Уж тридцать лет, как я рыскаю по этим местам, — сказал он мне. — Я побывал в Колумбии, в Венецуэле, в Боливаре, в Чили, в Перу, в Уругвае. Я пешком перешел через Анды. Меня все здесь знают и в Каракасе, и в Порто-Колумбии, и в Сиудаде-де-Боливар. Дон Пепе тут! Дон-Пепе там! Да, пришлось-таки мне попутешествовать и пешком, и в лодке, и верхом. Жестокие это страны, monsieur, уверяю вас. Жара, лихорадка, москиты и, в особенности, люди! Две вещи надо всегда иметь при себе: хинин (- от малярии. – germiones_muzh.) и браунинг.
Целый день сидели мы рядом, на шканцах, среди голубого простора, прерывая иногда наш разговор длинными паузами и глядя на оставляемый винтом след. Этот слащавый и, в то же время, суровый человек немного противен мне, но вместе с тем что-то влечет меня к нему. В нем сочетались хитрость, сила и страсть к приключениям. Я еще увижусь с ним.

над пропастью
Девять часов утра. Офицер поднимает на фок-мачте оранжевый вымпел с буквами N O. U. S. A. (- СевероАмериканские Соединенные Штаты. Тогда назывались так. – germiones_muzh.), на корме звездный флаг и на носу иностранный флаг — желтый, голубой и красный, усеянный белыми звездами: флаг Венецуэлы.
На горизонте показывается темная полоса гор. Окутывающие их вершины облака производят впечатление снега. Можно различить целый хаос скал и обрывов, а внизу, на уровне моря, белые и розовые точки. Это Гвиара.
Понемногу краски становятся более отчетливыми. Преобладает зеленый и красный цвет. Отроги Анд доходят до моря, видны их крутые склоны и хребты, поросшие кактусами и алоэ. Все более и более обрисовывается громадная масса Найгуаты, изрезанная расщелинами, по которой ползут, цепляясь за красноватые скалы, обрывки белого тумана.
Порт уже залит ярким светом, который отражается на выкрашенных охрой стенах домов. Точно исходящие из громадной раскаленной печи лучи окрашивают скалы в кроваво-красный цвет.
Покачивается парусник, как язык белого пламени на воде.
— До свиданья, — говорит мне дон Пепе, весь в черном, как одеваются франты под тропиками.
Я прощаюсь с грузовым судном, окраска которого вся потрескалась от жары. Мои вещи схватывают без моего спроса черные люди, одетые в голубое или белое, с фуражками на голове. Разумеется, и здесь находится несколько попугаев. Причаленный к пристани голландский угольщик изрыгает воду и дым. К моему удивлению, я нахожу мои вещи в маленьком зеленом поезде, с зубчатыми колесами. Это скорый поезд на Каракас.
Маленький поезд идет сначала вдоль моря, с растущими по берегу высокими пальмами, потом начинается подъем под сводом зелени.
Внезапно открывается чудный вид на море. Морской берег с пальмами, окаймленный сверкающей полосой прибоя, порт, громадные бледно-голубые горы, сливающиеся с небом и в хаотическом беспорядке доходящие до моря и точно застывшая поверхность океана, с кроваво-красным отблеском солнца на волнах.
Затем следует Сиерра. Глубокие обрывы, покрытые темной зеленью. Обнаженные хребты, точно из красного мрамора. Жирные, колючие растения по обеим сторонам рельс. Вот остановка в густой тени. Воздух здесь чистый и бодрящий; после нескольких месяцев тропической жары грудь дышет легко и свободно. Железнодорожный путь навис над пропастью.
Едва заметная стальная лента следует за извилинами горной цепи, вьется змеей среди могучих отрогов. По временам, на сотни метров под нами, через громадную красноватую расщелину, виднеется изумрудный треугольник моря. Поезд, из темного ущелья, пыхтя, карабкается на скалу, выходит на свет и снова углубляется в титанический и дикий мир.

ЛУИ ШАДУРН (1890 – 1925. француз, поэт, солдат 1 Мировой, путешественник)

как попадают в диверсанты (СССР, Кронштадт, 1940)

– ...здесь такое дело, – отведя Юрку чуть в сторону, сказал лейтенант. – Тебя вызывает командир. – Ты случайно ничего не отчебучил?
– Да вроде нет, – пожал плечами старшина. – У меня все нормально.
– Ну, тогда вперед, – кивнул мичманкой офицер.– Потом мне доложишь.
– Есть, – ответил Легостаев, думая, зачем понадобился командиру. Грехов он за собой не знал, служил, в основном, исправно.
Правда неделю назад, когда лодка вернулась с отработки в Ботническом заливе, с Юркой беседовал особист, время от времени появлявшийся в бригаде.
Он пригласил Легостаева в свой неприметный, с глухой дверью кабинет, расположенный в одном из зданий экипажа, где, усадив напротив, под включенную настольную лампу, стал дотошно расспрашивать о прошлой жизни.
Старшина рассказал о себе все что знал, без утайки.
– Так выходит, родных и близких у тебя нет? – поинтересовался капитан-лейтенант, когда тот закончил.
– Получается, что нет, – вздохнув, ответил Легостаев.
– А когда беспризорничал, воровал?
– Не без того, товарищ капитан-лейтенант. Случалось.
– Что думаешь делать после службы?
– Наверное, останусь на флоте. Здесь мне нравится.
– Похвально, – ответил особист, чиркнув авторучкой что-то, в лежавшем перед ним пухлом, в коленкоровой обложке, блокноте.
На этом разговор закончился, капитан-лейтенант собеседника отпустил, посоветовав о разговоре не распространяться.
– Вас понял, – ответил Легостаев и вышел из кабинета.
К чекистам старшина относился ровно. Те опекали колонию, в которой он жил, часто навещали воспитанников, играли с ними в футбол и привозили подарки.
Поправив на голове пилотку и одернув робу, Юрка прошагал мимо стеллажных торпед к переборке, отдраил глухую стальную дверь и ступил за высокий комингс.
Миновав второй отсек, где под пайолой возился электрик, прошел в центральный пост (там находился командир со штурманом) и, вытянувшись, доложился.
– Значит так, Легостаев, – поглядел на него снизу вверх, сидевший на разножке у перископа капитан 3 ранга с орденом «Красной Звезды» на кителе. – Ровно в десять тебе быть в штабе базы, у флагмана. Сейчас зайдешь в каюту помощника, получишь тревожный пропуск на выход в город. Форма одежды «три». Все понял?
– Точно так, товарищ командир, понял, – ответил старшина. – Разрешите выполнять?
– Свободен.
– Да, дела, – размышлял Юрка, подходя спустя пятнадцать минут к флотскому, за высокой оградой экипажу, где в числе других обитала команда их «Щуки». – Оказывается, я нужен самому флагману.
Его старшина видел пару раз – когда был курсантом школы подводного плавания, во время принятия присяги, а потом, спустя год, на гарнизонном параде. Воинский начальник, во главе штаба, принимал его стоя на обитой кумачом трибуне у Морского собора, а личный состав в строю и с карабинами на плечах, печатал шаг напротив, по гранитной брусчатке.
В красно-кирпичной, прошлого века, казарме экипажа, в эти утренние часы было пустынно, только у тумбочки при входе скучал дневальный из молодых, с висящим на поясе штыком, да еще двое из наряда шаркали влажными мАшками по серому бетону пола.
Миновав обширный кубрик с двуярусными, аккуратно заправленными койками, Легостаев ступил в длинный сводчатый коридор, с выходившими туда несколькими дверьми и потянул на себя крайнюю.
За ней была с высоким потолком каптерка, с чисто вымытым в торце окном, по бокам которой на трепмелях висела матросская парадно-выходная форма. Ниже тянулись крашеные деревянные рундуки с личными вещами. Пахло в каптерке одеколоном и немного папиросами.
Спустя несколько минут Юрка вышел оттуда в фасонистой мичманке с рубиновой звездочкой на околыше, приталенной форменке с бледно-синим воротником, и широких, отутюженных клешах, под которыми блестели хромовые ботинки.
– В увольнение? – поинтересовался на выходе дневальный.
– Типа того, – последовал ответ. – Бывай, парень.
Дробно процокав подковками каблуков по бетонному маршу лестницы, старшина вышел из казармы и перекурил у обреза* на скамейке. Далее пересек пустынный широкий плац, со старыми липами у ограды, а потом, предъявив вахтенному пропуск, снова вышел через КПП в город.
Лето преобразило Кронштадт.
Из серого и неуютного зимой, продуваемого колючими ветрами Финского залива, теперь, в лучах утреннего солнца, он выглядел ярким и зеленым.
В Петровском парке буйно цвели липы и сирень, по его, серого гранита дорожкам, прогуливались мамаши с колясками.
Откуда-то издалека донесло песню.
Ты, моряк, красивый сам собою,
Тебе от роду двадцать лет.
Полюби меня, моряк, душою.
Что ты скажешь мне в ответ?!

выводил чистый молодой голос.
Потом из-за угла прошлого века дома, на булыжник улицы вывернул флотский строй и дружно грянул
По морям, по волнам,
Нынче здесь, завтра там.
По морям, морям, морям, морям, эх,
Нынче здесь, а завтра там!

– Да, хорошо поют бродяги, – довольно хмыкнул старшина, остановившись в тени акации на тротуаре.
Парни, судя по виду, были курсантами учебного отряда, в синих необмятых робах, тяжелых яловых ботинках, именуемых «гадами» и бескозырках без ленточек. Их они получат, как только примут присягу.

Обдав старшину запахом табака, кожи и гуталина, строй монолитно прошел мимо, а Юрка, проводив его глазами, направился в сторону штаба базы.
Тот находился неподалеку от Якорной площади с высящимся над ней памятником адмиралу Макарову (- океаногрвф, полярный исследователь, разработчик непотоплчемости. Погиб в русско-японскую вместе с броненосцем «Петропавловск». – germiones_muzh.), в четырехэтажном, дореволюционных времени особняке, рядом с которым стояли блестя лаком, две черных эмки, военный грузовик и защитного цвета мотоцикл с коляской.
Взглянув на свои «Кировские» (подарок командования за первое место в базовых соревнованиях), Юрка отметил, что до десяти осталось семнадцать минут, после чего направился к массивным дверям входа.
Поднявшись по ступеням на широкое крыльцо, по бокам которого стояли два гранитных льва с грустными мордами, он потянул на себя надраенную бронзовую поперечину и оказался в высоком прохладном холле, с уходящей к лестничному пролету, бордового цвета ковровой дорожкой.
Справа, на невысокой платформе, у отделанной серым мрамором стены, белело в штативе военно-морское Знамя базы, у которого застыл с винтовкой у ноги часовой, а слева, у противоположной, за стеклянной перегородкой с окошком, восседал дежурный офицер с нарукавной повязкой «РЦЫ» (- ничего ненаписано: просто синяя повязка с белым просветом. "Рцы" значит дежурный со времен Петра I. - germiones_muzh.). Преисполненный собственного достоинства.
– Ты к кому? – поинтересовался он, когда Юрка подошел к перегородке.
– Мне назначено на десять, – ответил моряк, чувствуя холодок волнения в груди. – К командиру базы.
– Фамилия? – поинтересовался дежурный.
– Легостаев. Старшина команды торпедистов со «Щ-317».
– Есть такой, – пробежал глазами лежавший перед ним, рядом с телефоном список лейтенант, вслед за чем нажал темневшую на крышке кнопку.
Из двери за его спиной тут же возник конопатый матрос, изобразив строевую стойку.
– Проводи старшину в ленкомнату, – бросил ему офицер, после чего взял трубку зазуммерившего телефона.
Следуя за матросом, Легостаев поднялся на второй этаж и оба пошагали по обшитому темными панелями, широкому коридору.
В него выходил десяток с медными номерками вверху дверей, конопатый остановился у последней.
– Тебе, браток, сюда, – ткнул в нее, пальцем, вслед зачем, поспешил обратно.
Юрка нажал на медную тугую рукоятку, переступил порог и оказался в небольшом зале.
Из трех широких окон в него лился солнечный свет, а за двумя рядами полированных столов, в окружении висящей не стенах наглядной агитации, сидели полтора десятка старшин и краснофлотцев.
Впереди них, под портретами вождей, за таким же, только длиннее, на возвышении, расположился уже знакомый особист, перед которым лежала открытая папка. Капитан-лейтенант, держа в пальцах остро заточенный карандаш, просматривал в ней какие-то бумаги, аудитория сидела молча и взирала.
– Так, это у нас кто? – поднял он на вошедшего глаза.
– Старшина Легостаев! – козырнул Юрка. – Из экипажа капитана 3 ранга Иванова.
– Проходи старшина, – сделал отметку в бумагах особист. – Присаживайся.
Юрка снял мичманку с головы, шагнул к ближайшему пустому месту и опустился на один из стульев.
Потом оглядел лица сидевших сбоку, на соседнем ряде, оказавшиеся знакомыми.
С этими ребятами, в мае, по указанию командования, он проходил медкомиссию в Ленинградском военно-морском госпитале. На нее были представлены двадцать моряков срочной службы. С кораблей, подводных лодок и береговых объектов. Все без исключения спортсмены. (- старшина Легостаев гиревик. - germiones_muzh.)
Одного парня Юрка хорошо знал. Как-то познакомились в увольнении, а потом не раз встречались. Его звали Михаил Усатов, он был старшиной группы турбинистов с линкора «Октябрьская революция», стоявшего на кронштадтском рейде.
Кроме всего прочего, у обследуемых проверяли объем легких, помещали в барокамеру и до одурения вертели на центрифуге.
– Не иначе направят для поступления в летные училища, – высказывали предположение некоторые.
– Да ладно вам, – возражали другие. – Туда поступают только по личному желанию.
Врачи же причин комиссии не объясняли. Говорили, так надо.
После Легостаева, в ленкомнате добавились еще пять вызванных, а когда до назначенного времени осталось пять минут, капитан-лейтенант, взглянув на свои часы, закрыл папку, встал и сообщил, что с моряками будет беседовать флагман 1 ранга Ралль.
– А поскольку разговор с вами будет секретным (обвел взглядом присутствующих), никаких записей не делать, лишних вопросов не задавать. Всем все ясно?
– Точно так, ясно, – вразнобой ответили краснофлотцы.
– Ну, тогда следуйте за мной,– прихватив папку, спустился вниз особист, проскрипев хромовыми ботинками по паркету к двери.
Выйдя за ним из ленкомнаты, группа поднялась по лестнице на третий этаж и прошла в приемную командира базы.
Там чекист оставил всех на попечение адъютанта, чем-то напоминавшего известного артиста Жарова, после чего исчез, а тот, испросив разрешение по телефону, сопроводил военморов в кабинет. Откуда вышел, тихо прикрыв за собою, обитую черной кожей дверь.
В просторном, с портретом Сталина на стене, помещении, оказались целых два флагмана.
Один (в нем Юрка узнал командира базы), сидел в кресле под портретом за двутумбовым, с зеленым сукном на крышке, массивным столом, увенчанным чернильным прибором, а второй – за приставным, сбоку.
– Проходите, товарищи, садитесь, – сделал жест рукой командир базы в сторону длинного ряда стульев, стоящих под затененными бархатными шторами оконными проемами.
Несколько оробевшие моряки, бесшумно разошлись вдоль ряда, и присели, держа в руках головные уборы.
Второй флагман, откинувшись в своем кресле, все это время оценивающе рассматривал краснофлотцев, неспешно поворачивая голову с ровным пробором, слева направо.
По годам он был значительно старше первого, с жесткой щеточкой усов на обветренном лице и двумя орденами Красного Знамени на габардине кителя.
Юрий Федорович Ралль начинал службу еще на царском флоте. Участник Первой мировой, а потом Гражданской войны, он поочередно командовал эсминцами «Подвижный», «Капитан Изыльметьев» и линкором «Марат», возглавлял высшее военно-морское училище имени Фрунзе, а ко времени описываемых событий являлся начальником управления боевой подготовки Рабоче-Крестьянского Красного флота.
– Группа перед вами, товарищ флагман 1-го ранга, – сказал в возникшей тишине хозяин кабинета.
Вслед за этим Ралль встал и сообщил, что приказом наркома ВМФ Кузнецова, все присутствующие зачислены в Отряд особого назначения. Главной задачей которого будет совершение подводных диверсий в отношении кораблей противника и его береговых объектов в военное время.
Несколько ребят переглянулись, а остальные напряглись. Известие явилось неожиданным.
– В ближайшее время вы поступите в распоряжение командования сухопутных войск, – продолжил флагман, – где будете переодеты в форму десантников, и на базе бригады ВДВ обучитесь прыжкам с парашютом на землю, воду и лес. В дневное, а также ночное время. А перед этим освоите навыки подводной диверсионной деятельности.
Далее он выдержал паузу и завершил:
– На ваших кораблях никто не должен знать, куда вы отправляетесь. По прибытию на место свою принадлежность к флоту не раскрывать. У меня все. Вопросы?
После этого сел, выжидательно глядя на краснофлотцев.
В кабинете возникла звенящая тишина, нарушаемая мерным ходом напольных часов в футляре, стоящих сбоку от входа.
– Разрешите? – поднял руку один из старшин со значком «Ворошиловский стрелок» на форменке.
– Слушаю, – кивнул флагман.
– После учебы нас снова вернут на флот? – встал тот со своего места.
– Обязательно,– последовал ответ. – Для него и готовим. Еще вопросы?
Таких больше не оказалось.
– Ну, если вопросов больше нет, завтра в восемь ноль-ноль, всем быть в фойе у дежурного, – сказал все это время молчавший, командир базы. – Все свободны.
Моряки встали со своих мест и один за другим, тихо вышли из кабинета...

ВАЛЕРИЙ КОВАЛЕВ «ДИВЕРСАНТЫ»