Category: корабли

Category was added automatically. Read all entries about "корабли".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

УИЛЬЯМ ХОУП ХОДЖСОН (1877 - 1918. сын священника, моряк, писатель. убит на ПМВ)

ГОЛОС В НОЧИ

была темная беззвездная ночь. Штиль застал нас в северной части Тихого океана. Точного нашего местонахождения я не знал, потому что всю эту утомительную безветренную неделю солнце скрывалось за тонкой дымкой, которая словно плыла над самыми мачтами, время от времени опускаясь ниже и укутывая окружающее нас море. (- чтоб определить широту-долготу секстаном, нужнобыло солнце. – germiones_muzh.)
Поскольку ветра не было, мы закрепили румпель, и на палубе я пребывал в одиночестве. Вся остальная команда – двое мужчин и парень – отсыпалась в носовом кубрике, а Уилл, мой друг и владелец этого маленького судна, спал в своей маленькой каюте на корме.
Внезапно из темноты до меня донесся возглас:
– Эй, на шхуне!
Он прозвучал настолько неожиданно, что от удивления я даже не отозвался сразу.
Голос, странно хриплый и словно нечеловеческий, вновь послышался откуда-то из темноты со стороны левого борта:
– Эй, на шхуне!
– Эй! – крикнул я в ответ, успев прийти в себя. – Кто вы такой? Что вам надо?
– Вам нечего меня бояться, – отозвался странный голос, владелец которого, вероятно, заметил в моих интонациях неуверенность. – Я всего лишь старый... человек.
Пауза прозвучала совершенно неуместно, но лишь позднее до меня дошел ее смысл.
– Тогда почему вы не подплываете ближе? – спросил я несколько раздраженно, потому что мне не понравился его намек на то, что я слегка испугался.
– Я... не могу. Это опасно. Я...
Голос неожиданно оборвался, и наступила тишина.
– О чем это вы? – спросил я, еще больше удивившись. – Что именно опасно? Где вы сейчас?
Я немного подождал, но ответа не услышал. А потом, охваченный внезапным неопределенным подозрением, быстро подошел к нактоузу (- стеклянный ящик для компаса. – germiones_muzh.) и взял зажженный фонарь. Одновременно я постучал в палубу пяткой, чтобы разбудить Уилла. Затем подошел к борту и направил конус желтого света в молчаливое пространство за фальшбортом. Едва я это сделал, как услышал короткий сдавленный крик, а затем всплеск, словно кто-то резко погрузил в воду весла. Не могу утверждать наверняка, что разглядел что-то на воде. Пожалуй, лишь при первой вспышке света мне померещился какой-то силуэт, тут же исчезнувший.
– Эй, вы! – крикнул я. – Что это еще за глупости?
Но в ответ я услышал лишь плеск весел удаляющейся в темноту лодки.
– Что случилось, Джордж? – спросил высунувшийся из люка Уилл.
– Иди сюда, Уилл! – позвал я.
– Так что случилось? – повторил он, пересекая палубу.
Я рассказал ему о странном происшествии. Он задал несколько вопросов, а затем, после секундного молчания, поднес к губам сложенные рупором ладони и крикнул:
– Эй, на лодке!
Издалека до нас долетел ответный крик, хотя и очень слабый, и мой компаньон крикнул снова. Наконец, после недолгой тишины, до наших ушей донесся слабый плеск весел. Уилл крикнул еще раз.
На этот раз мы услышали ответ.
– Уберите свет.
– Черта с два, – пробормотал я, но Уилл попросил меня исполнить это пожелание, и я опустил фонарь на палубу за фальшбортом.
– Подплывите ближе, – попросил Уилл, и плеск весел возобновился. Затем, на расстоянии примерно футов тридцати, лодка остановилась.
– Плывите к борту, – пригласил Уилл. – Вам здесь нечего и некого бояться.
– А вы обещаете, что не станете на меня светить?
– Да что с вами такого, раз вы так дьявольски боитесь света? – не выдержал я.
– Все дело в том... – начал было голос, но тут же смолк.
– В чем? – быстро переспросил я.
Уилл положил руку мне на плечо.
– Помолчи минутку, старина, – негромко проговорил он. – Я сам с ним разберусь.
Он перегнулся через борт.
– Послушайте, мистер, – сказал он, – очень уж странно, что вы вот так взяли и наткнулись на нас прямо посреди Тихого океана. А откуда нам знать, что вы не задумали какой-нибудь хитрый трюк? Вот вы говорите, что в лодке вы один. А как мы в этом убедимся, если не посветим на вас, а? И вообще, почему вы так боитесь света?
Когда Уилл умолк, я опять услышал плеск весел. Вскоре незнакомец отозвался, но уже с гораздо большего расстояния, и в его голосе прозвучали безнадежность и отчаяние:
– Мне очень... очень жаль! Я не стал бы вас беспокоить, но я голоден и... и она тоже.
Он замолчал, и мы услышали затихающий плеск весел.
– Стойте! – выкрикнул Уилл. – Я вовсе не хотел вас прогонять. Вернитесь! Если вы не любите свет, то мы спрячем фонарь.
Он повернулся ко мне:
– Слушай, это чертовски странная уловка, но, думаю, нам-то бояться нечего?
– Вряд ли. По-моему, бедняга этот с потерпевшего крушение корабля, только он совсем свихнулся.
Звуки весел зазвучали ближе.
– Отнеси фонарь обратно к нактоузу, – попросил Уилл, а сам склонился над бортом и стал вслушиваться. Я поставил фонарь на место и вернулся к Уиллу. Шум весел прекратился на расстоянии дюжины ярдов.
– Может, сейчас вы подплывете к борту? – спокойным голосом спросил Уилл. – Мы поставили фонарь обратно в нактоуз.
– Я... не могу, – ответил голос. – Не могу подплыть ближе. Я даже не смогу заплатить вам за... провизию.
– Ничего, – сказал Уилл и нерешительно смолк. – Мы дадим вам ее столько, сколько сможете увезти.
– Вы очень добры! – воскликнул незнакомец. – Пусть Господь, который все понимает, вознаградит вас... – Его охрипший от волнения голос прервался.
– А... леди? – резко произнес Уилл. – Она не...
– Я оставил ее на острове.
– На каком острове? – спросил я.
– Я не знаю его названия. О, если бы Господь...
– А не могли бы мы послать за ней лодку? – спросил Уилл.
– Нет! – с неожиданной страстностью ответил незнакомец. – Боже, нет! – Помолчав, он с упреком добавил: – Я рискнул только из-за нашей нужды... потому что из-за ее мучений невыносимо страдаю и я...
– Не волнуйтесь, я не держу на вас обиды! – воскликнул Уилл. – Кто бы вы ни были, подождите минутку, я сейчас чего-нибудь принесу.
Через пару минут он вернулся с продуктами и подошел к борту.
– А не могли бы вы подплыть за едой поближе? – спросил он.
– Нет... не могу, – ответил голос, и мне показалось, что в его интонации прозвучало страстное, но с трудом подавляемое желание. До меня внезапно дошло, что бедный старик в темноте действительно страдает, отчаянно нуждаясь в том, что держит в руках Уилл, и тем не менее из-за какого-то непонятного страха не может приблизиться к борту шхуны и получить желаемое. И одновременно с этим озарением я окончательно понял, что Невидимка вовсе не безумен и, в полном умственном здравии, противостоит какому-то невыносимому ужасу.
– Да будь я проклят, Уилл! – воскликнул я, переполненный самыми различными чувствами, среди которых преобладало сострадание. – Принеси ящик. Сложим в него продукты, спустим на воду, и тогда он их подберет.
Так мы и поступили, а потом багром оттолкнули ящик от борта в темноту. Через минуту мы услышали негромкий возглас Невидимки и поняли, что он отыскал ящик.
Чуть позднее он крикнул нам слова прощания, добавив к ним такое сердечное благословение, которого, я уверен, мы вовсе не заслуживали. А затем, не теряя времени даром, он снова заработал в темноте веслами.
– Шустро он смотался, – заметил Уилл, наверное, слегка обидевшись.
– Подожди, – отозвался я. – По-моему, он еще вернется. Наверняка ему очень нужна еда.
– А там еще и дама, – добавил Уилл.
Помолчав секунду, он произнес:
– С тех самых пор как я начал ловить рыбу, мне еще не доводилось нарываться на столь странное приключение.
– Угу, – подтвердил я и погрузился в размышления.
Прошел час, потом другой, но Уилл так и остался со мной на палубе, потому что удивительное событие лишило его всякого желания спать.
Подходил к концу уже третий час ожидания, когда мы вновь расслышали в молчаливом океане плеск весел.
– Слушай! – возбужденно воскликнул Уилл.
– Он возвращается, совсем как я и думал, – пробормотал я.
Шум весел приблизился, и я заметил, что гребки стали сильнее и дольше. Еда явно прибавила незнакомцу сил.
Лодка остановилась неподалеку от борта, и странный голос опять окликнул нас из темноты:
– Эй, на шхуне!
– Это вы? – спросил Уилл.
– Да, – ответил голос. – Я покинул вас так внезапно, но... но в этом была большая необходимость.
– Леди? – спросил Уилл.
– Она... благодарна вам сейчас на земле. А скоро станет еще благодарнее... на небесах.
Уилл начал было что-то отвечать, но смутился и умолк. Я промолчал, размышляя над странными паузами в его словах, но это удивление не мешало мне испытывать к ним большое сочувствие. Голос раздался снова:
– Мы поговорили между собой, когда вкусили плоды вашего милосердия...
Уилл попытался прервать его, что-то сказав, но безуспешно.
– Умоляю вас, не... преуменьшайте того христианского милосердия, которое вы совершили этой ночью, – проговорил незнакомец. – Уверен, что Господь вознаградит вас за это.
Он умолк, и на долгую минуту наступила полная тишина. Потом он заговорил опять:
– Мы обсуждали между собой то, что... обрушилось на нас. Мы уже полагали, что так и умрем, никому не поведав об ужасе, вошедшем в наши... жизни. Она, как и я, тоже полагает, что наша встреча этой ночью не случайна, и само Провидение послало вас выслушать рассказ о наших страданиях с тех самых пор...
– Да? – негромко произнес Уилл.
– С тех пор, как утонул «Альбатрос».
– А! – непроизвольно воскликнул я. – Он отправился из Ньюкасла в Сан-Франциско примерно шесть месяцев назад, и с тех пор о нем больше никто не слышал.
– Да, – подтвердил голос. – В нескольких градусах севернее экватора судно попало в жестокий шторм и потеряло мачты. На рассвете обнаружилось, что корпус дал сильную течь, и поэтому, едва море успокоилось, моряки перебрались в шлюпки, оставив... молодую леди... мою невесту... и меня на искалеченном корабле.
Мы были внизу и собирали свои немногие вещи, когда моряки нас бросили. От страха они стали совершенно бессердечными, и, выбежав на палубу, мы увидели, что их шлюпки уже превратились в точки на горизонте. Но мы не отчаялись, принялись за работу и сколотили маленький плот. На него мы сложили те немногие вещи, которые он был способен выдержать, включая запас воды и сухарей. Затем, когда плот уже очень глубоко осел, мы забрались на него сами и оттолкнулись.
Уже позднее я заметил, что мы оказались во власти прилива или течения, которое относило нас от корабля под углом, и уже через три часа, как я засек по своим часам, корабль пропал за горизонтом, и виднелись лишь его поломанные мачты. Затем вечером опустился туман и не рассеивался всю ночь. На следующий день мы все еще плыли в тумане, погода оставалась спокойной. Четыре дня мы дрейфовали сквозь эту странную дымку, пока вечером четвертого дня до наших ушей не донесся отдаленный шум прибоя. Постепенно он становился громче, и после полуночи мы приблизились к берегу. Плот несколько раз подбросило на волнах, но вскоре мы оказались на спокойной воде, а шум прибоя зазвучал сзади.
Когда наступило утро, мы обнаружили, что находимся в большой лагуне, но тогда нам некогда было ее рассматривать, потому что совсем рядом сквозь все обволакивающую дымку вдруг стал просвечивать корпус большого парусного судна. В едином порыве мы упали на колени и возблагодарили Господа, потому что решили, что пришел конец подстерегавшим нас опасностям. Но нам еще многое предстояло узнать.
Когда плот приблизился к кораблю, мы стали кричать, упрашивая взять нас на борт, но никто не отзывался. Наконец плот уткнулся в борт корабля, и, увидев свисающую веревку, я ухватился за нее и начал подниматься. Мне пришлось приложить для этого немало усилий, потому что веревка обросла похожими на лишайники грибами. Ими был облеплен и весь борт корабля.
Все же я перебрался через фальшборт и оказался на палубе. Там я увидел, что все палубы покрыты большими пятнами серой массы, некоторые из которых превратились в наросты несколько футов высотой, но в то время мысли мои занимало совсем иное: есть ли кто-нибудь на корабле? Я крикнул, но никто не отозвался. Тогда я подошел к двери под полуютом, открыл ее и заглянул внутрь. В нос мне ударил сильный залах затхлости, и я сразу понял, что никого живого внутри нет, а поняв это, быстро закрыл дверь, внезапно ощутив одиночество.
Я вернулся к тому борту, по которому вскарабкался наверх. Моя... невеста все еще сидела на плоту. Увидев меня, она спросила, есть ли кто-нибудь на корабле. Я ответил, что корабль, скорее всего, давно покинут, и, если она немного подождет, я попробую отыскать что-нибудь похожее на лестницу, по которой она заберется на палубу, и тогда мы начнем осматривать корабль вместе. На палубе возле противоположного борта я обнаружил веревочную лестницу, и вскоре моя невеста уже стояла рядом со мной.
Мы осмотрели каюты и помещения в передней части корабля, но нигде не нашли признаков жизни. Кое-где в каютах мы натыкались на пятна этих странных грибов, но их, как заметила моя невеста, можно и отскрести.
Наконец, убедившись, что передние помещения корабля пусты, мы пробрались на корму мимо уродливых серых наростов и осмотрели все помещения и там, после чего точно узнали, что на борту действительно нет никого, кроме нас.
Когда наши сомнения окончательно отпали, мы начали со всеми возможными удобствами устраиваться на корме. Мы освободили и вычистили две каюты, и я занялся поисками провизии. Вскоре я обнаружил кладовые и мысленно возблагодарил Бога за его доброту. Потом я нашел и насос для пресной воды, наладил его, накачал воды из бака и убедился, что она пригодна для питья, хотя и имеет неприятный привкус.
Несколько дней мы провели на корабле, не пытаясь добраться до берега. Мы усердно работали, делая каюты пригодными для жилья. Но даже этих нескольких дней нам хватило понять, что выпавший нам жребий не столь уж хорош, как могло показаться, потому что, хотя мы сразу отскоблили пятна странной поросли, покрывшей полы и стены кают и салона, всего лишь за сутки она выросла вновь. Это не только обескуражило нас, но и наполнило легкой тревогой.
Но мы не хотели признавать себя побежденными, и поэтому проделали ту же работу заново, но на сей раз не только отскоблили поросль, но и залили места, где она росла, раствором карболки, банку которой я отыскал в кладовой. И все же к концу недели плесень не только выросла вновь до прежнего размера, но и распространилась на другие места. Вероятно, мы сами разнесли повсюду ее споры.
На седьмое утро моя невеста, проснувшись, обнаружила пятно плесени на подушке возле лица. Она наспех оделась и тут же прибежала ко мне. Я в это время был на камбузе, разжигая огонь в плите.
– Пойдем со мной, Джим, – сказала она и привела меня в каюту. Увидев плесень на подушке, я содрогнулся, и мы немедленно решили перебраться с корабля на берег и выяснить, сможем ли мы обосноваться там.
Мы торопливо собрали наши немногочисленные пожитки, но даже они оказались с пятнами плесени – на краю одной из ее шалей я обнаружил небольшое пятно. Я быстро выбросил шаль за борт, но невесте ничего не сказал.
Плот все еще плавал поблизости, но он был слишком неуклюж для управления, поэтому мы спустили на воду висевшую на корме шлюпку и направились к берегу. Увы, подплыв ближе, мы убедились, что зловещая плесень, прогнавшая нас с корабля, буйно растет и здесь. Местами она поднималась отвратительными фантастическими буграми, которые подрагивали, точно живые, под порывами ветра. Кое-где она имела форму гигантских пальцев, а в других местах расплывалась плоскими и предательски гладкими лепешками или же выглядела как гротескные кривые деревья, весьма сучковатые и скрюченные, время от времени отвратительно подрагивающие.
Сперва нам показалось, что не осталось и кусочка берега, не заросшего отвратительной плесенью, но вскоре мы поняли, что ошиблись, потому что, проплывая вблизи берега, наткнулись на гладкую белую полоску мелкого песка и высадились на ней. Но это оказался не песок. Что – мы так и не поняли, но убедились, что на его поверхности грибы не растут. Зато повсюду, кроме своеобразных дорожек из похожей на песок почвы, тянувшихся среди серых зарослей плесени, не было ничего, кроме этой отвратительной серости.
Вам, наверное, трудно понять, как мы были рады отыскать хотя бы одно место, полностью свободное от плесени, и где мы тут же выгрузили свои пожитки. Затем мы вернулись на корабль за теми вещами, которые могли бы нам понадобиться. Среди всего прочего я смог перевезти на берег один из корабельных парусов, из которого соорудил две палатки. Они, хотя и оказались весьма грубо скроены, вполне выполняли свое предназначение. В них мы жили и хранили различные припасы. Четыре недели прошли без особых происшествий и неприятностей. Я даже могу утверждать, что мы были счастливы – ведь... мы были вместе.
Но потом на большом пальце ее правой руки появилось пятно плесени. Поначалу то было лишь маленькое круглое пятнышко, похожее на серую родинку. Боже, каким страхом переполнилось мое сердце, когда она мне его показала. Мы вместе счистили его и промыли это место карболкой и водой. Но на следующее утро она показала мне руку, где снова появился серый бородавчатый нарост. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Затем, так же молча, опять принялись его счищать. Тут она внезапно заговорила:
– Что это у тебя сбоку на лице, дорогой? – высоким от тревоги голосом произнесла она. – Я поднял руку и пощупал. – Вот здесь. Под волосами возле уха. Чуть ближе к лицу.
Мой палец коснулся этого места, и я все понял.
– Давай сперва закончим обрабатывать твой палец, – сказал я. И она подчинилась, но лишь потому, что боялась прикоснуться ко мне, пока палец не будет чист. Когда я промыл и продезинфицировал ее палец, она занялась моим лицом. Покончив с этим, мы сели рядом и долго говорили о разном, потому что в нашу жизнь внезапно ворвались ужасные мысли. Мы неожиданно начали опасаться нечто худшего, чем смерть. Мы стали обсуждать, не стоит ли загрузить лодку провизией и водой и выйти в море. Но мы были во многих отношениях беспомощны, а плесень уже успела нас заразить. И мы решили остаться, отдавшись на волю Господа. Мы будем ждать.
Прошел месяц, второй, потом третий, пятна на наших телах подросли и появились новые. Но мы столь упорно перебарывали в себе страх, что он нарастал в нас относительно медленно.
Время от времени мы делали вылазки на корабль за необходимыми припасами. Было заметно, что плесень упорно разрастается. Один из наростов на главной палубе вскоре стал размером с мою голову.
К этому времени мы оставили всякие надежды покинуть остров. Мы поняли, что, заразившись тем, от чего сейчас страдали, мы уже не сможем жить среди нормальных людей.
Когда это решение определилось и отложилось в нашем сознании, мы сообразили, что нам следует экономнее тратить запас еды и воды, – ведь мы могли прожить на острове много лет, хотя в то время мы еще не могли этого знать наверняка. Помните, я говорил, что я старик. По возрасту этого не скажешь, но... но...
Он внезапно умолк, потом столь же внезапно заговорил вновь:
– Как я уже сказал, мы осознали, что нам нужно экономнее расходовать еду. Но тогда мы еще не имели представления, как мало еды у нас осталось, и лишь неделю спустя я обнаружил, что остальные ящики с хлебом, которые я считал полными, на самом деле пусты, и (не считая нескольких жестянок с овощами и мясом, и немногого другого) нам нечего есть, кроме хлеба из уже вскрытого ящика.
Узнав об этом, я постарался сделать все, что было в моих силах, и попробовал ловить рыбу в лагуне, но без особого успеха. Поначалу это привело меня в отчаяние, но потом мне пришло в голову ловить в открытом море, а не в лагуне.
Там мне время от времени удавалось поймать нескольких рыб, но настолько редко, что это почти не помогало отодвинуть угрозу надвигающегося голода. И я стал приходить к выводу, что умрем мы от голода, а не от овладевшего нашими телами несчастья.
К концу четвертого месяца мы в этом почти не сомневались. И именно тогда я сделал ужасное открытие. Однажды утром, незадолго до полудня, я вернулся с корабля с последними оставшимися сухарями. И увидел, что моя невеста сидит в палатке и что-то жует.
– Что это, дорогая? – спросил я, выбравшись из лодки. Но услышав мой голос, она смутилась, отвернулась, и что-то украдкой выбросила. Предмет упал неподалеку. Во мне зародилось смутное подозрение, я подошел и поднял его. То был кусок серого гриба.
Когда я подошел к ней с грибом в руке, она сперва смертельно побледнела, потом сильно покраснела!
Я был странно ошеломлен и испуган.
– Боже мой! Боже мой! – выдавил я, не в силах произнести ничего другого.
Услышав это, она бросилась ничком и зарыдала. Когда она успокоилась, я узнал от нее, что она попробовала гриб накануне и... он ей понравился на вкус. Я заставил ее поклясться, что она никогда больше к ним не прикоснется, какой бы голодной ни была. Пообещав, она рассказала, что подобное желание пришло к ней внезапно и что прежде она не испытывала к плесени ничего, кроме сильнейшего отвращения.
Позднее, в тот же день, ощутив странное беспокойство и сильно потрясенный сделанным открытием, я пошел по одной из извилистых тропинок из белого, напоминающего песок грунта, которые пересекали плесневые заросли. Однажды я уже ходил по этой тропинке, но не забредал далеко. На этот же раз, погрузившись в запутанные размышления, я ушел гораздо дальше.
Внезапно я пришел в себя от донесшегося слева странного скрипучего звука. Быстро обернувшись, я увидел, что рядом с моим локтем шевелится гриб необыкновенной формы. Он неуклюже покачивался, точно живой. Когда я его разглядывал, мне внезапно пришло в голову, что гриб обладает гротескным сходством с человеческой фигурой. Едва эта мысль вспыхнула у меня в голове, как раздался негромкий, отвратительный, рвущийся звук, и одна из веткоподобных рук отделилась от серой массы и потянулась ко мне. От неожиданности я оцепенел, и зловещий отросток скользнул по моему лицу. Вскрикнув, я отбежал на несколько шагов. На губах, там, где их коснулась серая масса, я ощутил сладковатый привкус. Я облизнул губы, и меня тут же переполнило безумное желание. Я вернулся, оторвал кусок гриба и проглотил. Потом еще, и еще... Я был ненасытен. И тут, когда я предавался безумному обжорству, в моем изумленном мозгу всплыло воспоминание об утреннем открытии. Оно было ниспослано Богом. Я швырнул на землю уже оторванный кусок, а затем, жалкий и несчастный, переполненный ощущением непоправимой вины, вернулся в наш маленький лагерь.
Должно быть, благодаря той удивительной интуиции, которой одарила ее любовь, моя невеста все поняла, едва увидев меня. Ее спокойное сочувствие облегчило мою душу, и я рассказал ей о своей внезапной слабости, но не упомянул о необыкновенном событии, ставшем причиной всему. Мне не хотелось пугать ее.
Но для меня же это мучительное осознание последствий добавило свою долю к давно уже овладевшему мною непрекращающемуся ужасу. Я не сомневался, что увидел конец одного из тех людей, которые сошли на остров со стоящего в лагуне корабля, и что такой же чудовищный конец ожидает и нас.
С тех пор мы сторонились сей мерзкой пищи, хотя желание отведать ее уже проникло в нашу кровь. Но мрачное наказание стало неотвратимым – день за днем и с чудовищной скоростью плесень прорастала в наших телах. Мы оказались не в состоянии сделать что-либо, дабы остановить ее, и поэтому мы, бывшие когда-то людьми, стали... Впрочем, с каждым днем нас это волнует все меньше и меньше. Только... только когда-то мы были мужчиной и женщиной...
И с каждым днем нам все труднее становится сдерживаться и не наброситься со страстью голодающих на чудовищные грибы.
Неделю назад мы съели последний сухарь, и с тех пор мне удалось поймать лишь три рыбины. Этой ночью я снова вышел в море ловить рыбу, и из тумана на меня выплыла ваша шхуна. Я закричал. Остальное вам известно, и пусть Господь, сердце которого великодушно, благословит вас за вашу доброту к... двум несчастным отверженным душам...
Весло плеснуло раз, другой. Затем голос послышался в последний раз, призрачный и скорбный в окружающем нас тумане:
– Да благословит вас Господь! Прощайте!
– Прощайте! – крикнули мы в ответ хриплыми от волнения голосами, и сердца наши были полны самых разных чувств.
Я посмотрел на небо. Занимался рассвет.
Солнце бросило над еще невидимым морем косой луч, тускло осветивший дымку и бросивший хмурый отблеск на удаляющуюся лодку. Я смутно разглядел пригнувшуюся к веслам фигуру, и мне сразу представилась губка – большая серая раскачивающаяся губка. Весла продолжали подниматься и опускаться. Они были серые, как и лодка, и мои глаза несколько секунд тщетно вглядывались в то место, где весла соприкасались с руками. Взгляд мой вернулся наверх – к голове. Весла поднялись для очередного гребка, и... голова склонилась вперед. Затем весла погрузились в воду, лодка пересекла полоску света, и... нечто скрылось в тумане.

БРОШЕННОЕ СУДНО (Индийский океан, вторая пол.XIX в.). - II серия после полуночи

— …вот те и на, — проговорил он, на сей раз не скрывая изумления, — проклятая дрянь стала мягкой!
С выражением отчаянного страха на лице матрос отскочил на несколько шагов от внезапно сделавшейся дряблой груды. Впрочем, не сомневаюсь в том, что он не имел ни малейшего представления о том, чего боится. Второй помощник застыл на своем месте, рассматривая кучу. Помню, меня в этот миг снедало самое зловещее предчувствие. Капитан не отводил своего фонаря от трясущейся груды и все смотрел на нее.
— Вот, вся расквасилась, — сказал он наконец. — Но люка здесь нет. Не вижу в этой проклятой куче никакой столярки! Фу! Что за мерзкая вонь!
Он обошел странную кучу сзади, чтобы проверить, не найдется ли там отверстия в ней.
— Тихо! — проговорил вдруг второй помощник самым странным тоном, какого мы никогда не слышали от него.
Капитан Ганнингтон распрямился, и последовала пауза, полная немыслимой тишины, не нарушавшейся даже отголосками разговора в причаленной к кораблю шлюпке. И тут все мы услышали это негромкое и глухое «туп, туп, туп», где-то под собой, в недрах корпуса… звук столь слабый и далекий, что я даже усомнился бы в том, что слышу его, если бы не реакция остальных.
Капитан Ганнингтон вдруг повернулся к застывшему на месте матросу.
— Скажи им… — начал он. Однако тот выкрикнул нечто неразборчивое и указал в сторону. Не склонное к выражению эмоций лицо этого человека напряглось настолько, что взгляд капитана немедленно обратился туда же. Как вы понимаете, я также последовал его примеру. Матрос указывал на большую груду. Я сразу же понял, в чем дело. Из двух вмятин, оставленных в тлене сапогом капитана Ганнингтона, с непонятной регулярностью струями выбрасывало багровую жидкость — как если бы ее качали насосом.
Честное слово! Я не отводил глаз! И тут из груды ударила струя посильнее, долетевшая уже до матроса и забрызгавшая его сапоги и штанины. Он и так нервничал до того — в той невозмутимой манере, что присуща невежественным людям — и испуг его постепенно нарастал; но теперь он просто испустил вопль и повернулся, чтобы бежать. Промедлив на месте, он сдался страху перед той тьмой, что скрывала все палубы между ним и кораблем. Вцепившись в фонарь второго помощника, он вырвал его из рук офицера и бросился бежать по зловещей гнили.
Мистер Селверн, второй помощник, не проронил и слова, взгляд его был прикован к двум струйкам дурно пахнувшей темно-багровой жидкости, вылетавшим из рыхлой груды. Капитан Ганнингтон, напротив, рявкнул матросу, чтобы он возвращался, но тот все топал и топал по слою тлена, и ноги его как будто прилипали к внезапно сделавшейся мягкой субстанции. Он дергался из стороны в сторону, фонарь раскачивался в его руках, а из-под ног его то и дело вылетало «чмок, чмок, чмок», тяжелое, полное страха дыхание его разносилось по всему кораблю.
— Немедленно верни фонарь! — вновь взревел капитан, однако беглец как будто не слышал его. И капитан Ганнингтон тут же умолк, лишь губы его беззвучно шевелились, словно бы на мгновение парализованные гневом на нарушившего всяческие каноны подчиненного. И в молчании этом я вновь услышал те звуки — «туп, туп, туп, туп». Вполне различимые теперь удары доносились, как мне показалось, прямо из-под моих ног — из глубины.
Я опустил глаза к тому слою тлена, на котором стоял, вдруг ощутив окружавший нас со всех сторон ужас; посмотрев на капитана, я попытался что-то сказать, стараясь не выдать испуга. Капитан как раз повернулся к груде тлена, и весь гнев разом оставил его лицо. Он прислушивался, выставив фонарь вперед, к груде. Настало новое мгновение, полное абсолютной тишины… во всяком случае я осознавал, что не замечаю ни одного звука на всем свете, кроме этого неведомого «туп, туп, туп», доносившегося из недр огромного корпуса.
Охваченный внезапным волнением, капитан переступил на месте, и тлен хлюпнул под его ногами! Он бросил на меня торопливый взгляд и попытался улыбнуться, словно бы доказывая этим незначительность происходящего.
— Что вы скажете обо всем этом, доктор? — спросил он.
— Кажется… — начал было я. Однако второй помощник прервал фразу единственным словом; его внезапно сделавшийся тонким голос заставил нас обоих внезапно посмотреть на него.
— Смотрите! — воскликнул он, указывая на груду. Вся она медленно сотрясалась. Странная волна сбежала с нее на палубу, подобная той ряби, что набегает на берег спокойного моря. Волна добежала до небольшой груды гнили, находившейся перед нами, под которой, как я считал, располагается фонарь каюты, и в какой-то миг эта вторая груда почти сравнялась с палубой, при этом вяло подрагивая самым необычным образом. Внезапная быстрая дрожь сотрясла тлен под ногами второго помощника… вскрикнув хриплым голосом, он выставил руки в стороны, пытаясь сохранить равновесие. Дрожь разбегалась во все стороны, покачнулся и капитан Ганнингтон, расставивший ноги с внезапным, полным страха проклятьем. Подскочивший к нему второй помощник ухватил капитана за руку.
— В лодку, сэр, — проговорил он те самые слова, на которые мне так и не хватило отваги. — Ради бога…
Однако договорить ему так и не удалось, так как внезапный хриплый вопль заглушил его слова. Капитан и второй помощник резко обернулись, но я видел происходящее и так. Бежавший от нас матрос застыл на месте в середине корабля, примерно в фатоме от правого фальшборта. Он раскачивался на месте и самым жутким образом вопил. Матрос пытался высвободить ноги, и свет его раскачивавшегося фонаря открывал едва ли мыслимое зрелище. Слой тлена вокруг него двигался. Ноги его скрылись из вида. Тлен поднимался все выше, и вот мелькнула нагая плоть. Жуткое вещество вспороло брючину, как бумагу. Испустив воистину душераздирающий вопль, матрос колоссальным усилием высвободил одну ногу. Она был уже отчасти изъедена. В следующее мгновение он повалился лицом вперед, и тлен, словно обладая собственной, страшной и жестокой жизнью, наполз на него. Зрелище это было достойно ада.
Матрос исчез из вида. На том месте, где он упал, зашевелилась продолговатая горка, на бока которой со всех сторон натекали новые волны гнили.
Капитан Ганнингтон и второй помощник буквально приросли к месту, охваченные немыслимым ужасом, но я уже успел прийти к тому жуткому и немыслимому заключению, которому в равной степени помогала и препятствовала моя профессиональная подготовка.
Громкие крики донеслись и от матросов, находившихся в лодке. Два бледных лица внезапно появились над поручнем. Свет фонаря, выхваченного матросом у мистера Селверна, явным образом обрисовывал их, поскольку светильник этот, как ни странно остался стоять на палубе чуть впереди этой жуткой, удлиненной, растущей груды, все еще трепетавшей и дергавшейся, повергая нас в неописуемый ужас.
Пробежавшая по тлену волна заставила фонарь приподняться и повалиться набок — так пляшет лодка на невысокой ряби. С психологической стороны мне сейчас интересно отметить, что это вот движение фонаря более всего остального потрясло меня, явив ужасающую невероятность… да что там — откровенную немыслимость всего происходящего вокруг.
Лица матросов вдруг исчезли, послышались крики… они словно бы поскользнулись или ощутили боль; из шлюпки донеслась новая волна воплей. Матросы звали нас уходить… уходить скорее. В это же самое мгновение я почувствовал, что мою левую ногу внезапно и грубо потащила вниз страшная и болезненная хватка. Я вырвался на свободу с воплем гнева и страха.
Перед нами колыхалась вся зловещая поверхность, и я вдруг понял, что незнакомым себе самому тонким голосом кричу:
— К шлюпке, капитан! К шлюпке, капитан!
Капитан Ганнингтон повернулся ко мне через правое плечо и посмотрел на меня каким-то тупым взглядом, сообщившим мне, что он полностью находится во власти недоумения и ошеломлен происходящим. Сделав в сторону него торопливый и нерешительный шаг, я поймал капитана за руку и встряхнул его.
— В шлюпку! — закричал я на него. — В шлюпку! Ради бога, прикажите матросам перегнать шлюпку к корме!
Должно быть, в этот миг груда тлена потянула вниз его ноги, так как капитан вдруг отчаянно завопил от ужаса, и короткое мгновение апатии сменилось бурным взрывом энергии.
Мускулистое, крепко сложенное тело капитана сгибалось и извивалось, пытаясь вырваться на свободу, он выронил фонарь. Наконец он высвободил ноги, что-то хрустнуло. Наше положение и требования ситуации наконец обрушились на него с жестокой реальностью, и он завопил, обращаясь к матросам в шлюпке:
— Сдайте шлюпку к корме! К корме, говорю вам! К корме!
Мы со вторым помощником отчаянно выкрикивали те же самые слова.
— Ради бога, поторопитесь, ребята! — взревел капитан, торопливо нагибаясь за непогасшим фонарем. Тут ноги его вновь зацепило, и, сопровождая усилия потоком ругательств, он вырвался из хватки тлена, подпрыгнув при этом на целый ярд. После этого он тяжело побрел к борту, выдирая ноги из вязкого слоя на каждом шагу. Тут уже второй помощник выкрикнул что-то неразборчивое и вцепился в руку капитана.
— Ноги! Мои ноги! Я влип! — истошно закричал он. Ноги его погрузились в слой тлена по самый обрез сапог, но капитан Ганнингтон обхватил своего помощника могучей левой рукой, дернул изо всех сил, и в следующее мгновение тот оказался на свободе, хотя и без каблуков на обоих сапогах. Все это время я отчаянно перепрыгивал с места на место, стараясь не застревать в тлене, а потом также рванулся к борту. Однако прежде, чем я успел оказаться там, в слое гнили между бортом и нами возникла странная прореха, шириной в пару футов, но какой глубины — не знаю. Она закрылась в одно мгновение, и на ее прежнем месте началось некое жуткое колыхание, так что я бежал от него, не смея поставить ногу на это место. Капитан крикнул мне:
— На корму, доктор! На корму! Сюда, доктор! Беги!
Пробежав мимо меня, он поднялся на заднюю, приподнятую часть полуюта. Второй помощник пустым и неподвижным мешком свисал с его левого плеча; мистер Селверн потерял сознание, и его длинные и тощие ноги колотились на бегу о массивные колени капитана. Странно, как запоминаются иногда мелкие подробности… оторванные каблуки второго помощника до сих по стоят перед моими глазами.
— Эй, на шлюпке! Эй, на шлюпке! Эй, на шлюпке! — завопил капитан, и, оказавшись рядом, я присоединился к нему. Матросы отвечали громкими, подбадривавшими нас возгласами… было понятно, что они напрягают все силы, чтобы провести шлюпку к корме окруженного густым месивом судна.
Добравшись до древнего, укрытого тленом фальшборта, мы стали вглядываться в полутьму, пытаясь разглядеть, что происходит вокруг. Поднимая второго помощника, капитан Ганнингтон оставил свой фонарь возле высокой груды; и когда мы, задыхаясь, остановились, вдруг оказалось, что весь слой тлена между нами и источником света пришел в движение. Лишь часть его, размером в шесть или восемь футов, на которой стояли мы, оставалась твердой.
Через каждую пару секунд мы взывали к матросам, чтобы они поторопились, а они отвечали, что осталось всего какое-то мгновение. Но глаза наши оставались прикованными к палубе жуткого судна; мне, во всяком случае, было уже просто дурно от уже казавшегося безумным промедления, и я был готов сигануть за борт в окружавший корабль слой грязной мерзости.
Где-то внутри огромного корпуса все время раздавалось тупое и мощное «туп, туп, туп», становившееся все громче и громче. Каждое новое глухое биение воистину заставляло содрогаться весь корпус брошенного судна. И, если учесть то гротескное и жуткое подозрение, которое сложилось у меня относительно причины этого звука, ничего ужаснее и немыслимее мне слышать просто не приходилось.
Итак, мы дожидались шлюпки, и я отчаянно вглядывался в освещенное фонарем серо-белое пространство. Странное движение захватило всю палубу. Перед самым фонарем я мог видеть горки гнили, гнусным образом шевелившиеся и трепетавшие за пределами кружка самых ярких лучей. Более близкая к нам и полностью освещенная светом фонаря груда, должно быть находившаяся на месте светового люка, медленно раздувалась. На ней проступали уродливые багровые прожилки, и по мере того, как она раздувалась, мне казалось, что эти жилы и пятна становятся заметнее — так проступают жилы на теле могучего, полнокровного коня. Необычайное было зрелище. Тот бугор, который, по нашему мнению, скрывал трап вниз, уже сравнялся с окружавшим нас слоем тлена и перестал извергать из себя струйки багровой жидкости.
Тут груда перед фонарем затрепетала и покатилась прямо на нас… движение это заставило меня залезть на оказавшийся на ощупь губчатым фальшборт и завопить, обращаясь к гребцам. Голоса их ответили мне криком, показавшим, что лодка уже приблизилась, однако мерзкий состав был здесь настолько густым, что любое движение шлюпки давалось им с боем. Рядом со мной капитан Ганнингтон яростно тряс второго помощника, тот пошевелился и застонал. Капитан тряхнул его еще раз.
— Очнись! Очнись, мистер! — заорал он.
Оторвавшись от рук капитана, второй помощник сделал неровный шаг и повалился, вскричав:
— Мои ноги! О, Боже! Мои ноги!
Мы с капитаном оттащили его подальше от груды и усадили на фальшборт, где он разразился новыми стонами.
— Держи его, доктор, — сказал мне капитан. И передав второго помощника мне, отбежал на несколько ярдов вперед и перегнулся через поручень.
— Ради бога, ребята, поторопитесь! Поторопитесь! Живее! — крикнул он вниз матросам, и они отозвались напряженными голосами, уже близкими, но не настолько, чтобы шлюпка могла оказаться рядом через мгновение.
Придерживая стонущего, наполовину потерявшего сознание офицера, я смотрел вперед на палубы полубака. Неторопливый поток тлена медленно натекал на корму. И тут я вдруг увидел нечто более близкое.
— Осторожнее, капитан! — закричал я. И тут тлен вокруг него внезапно расселся. Я увидел, как в его сторону покатилась невысокая волна. Совершив неловкий и отчаянный прыжок, капитан приземлился возле нас на безопасной части покрова, однако волна покатилась к нему. Отчаянно ругаясь, он повернулся и стал к ней лицом. Вокруг ног капитана открывались небольшие рытвинки, издававшие кошмарные чмокающие звуки.
— Назад, капитан! — завопил я. — Живо, назад!
И в этот миг волна докатилась до его ног… лизнула их; капитан в бешенстве притопнул и отпрыгнул назад, лишившись половины сапога. Отчаянно завопив от боли и гнева, он немедленно прыгнул на поручень.
— Живо, доктор! Прыгаем за борт! — приказал он, вспомнил про грязную жижу внизу, остановился и еще раз крикнул гребцам поспешить. Я также посмотрел вниз.
— А второй помощник? — спросил я.
— Беру его на себя, доктор, — сказал капитан Ганнингтон, перехватывая у меня мистера Селверна. В этот миг мне показалось, что я вижу внизу некие очертания. Перегнувшись через борт, я пригляделся. Слева под бортом, определенно что-то виднелось.
— Там, внизу, что-то есть, капитан! — выкрикнул я, указав во тьму. Он нагнулся пониже и всмотрелся.
— Шлюпка! Ей-богу, шлюпка! — завопил капитан и принялся, извиваясь, торопливо продвигаться вдоль фальшборта, увлекая за собой второго помощника. Я следовал за ними.
— Точно шлюпка! — воскликнул он несколько мгновений спустя и, оторвав второго помощника от поручня, отправил его вниз, в лодку, куда он со стуком свалился на дно.
— Пожалуйте за борт, доктор! — обратился он ко мне и, таким же образом оторвав мою плоть от поручня, отправил ее следом за офицером. И в этот самый момент я успел ощутить, что весь древний, сделавшийся пористым поручень странно и тошнотворно подрагивает, начиная терять жесткость. Я упал на второго помощника, капитан последовал за мной едва ли не сразу, но, к счастью, приземлился не на нас, а на переднюю банку, с треском переломившуюся под его весом.
— Слава богу! — услышал я его негромкое бормотанье. — Слава богу! Едва-едва не перебрались в Аид.
Он чиркнул спичкой в тот момент, когда я поднялся на ноги; нас разделяло распростертое на средней и кормовой банках тело второго помощника. Мы закричали, призывая к себе шлюпку, чтобы дать понять гребцам, где мы находимся: свет их фонаря угадывался за правым бортом заброшенного судна. В ответ они сообщили нам, что делают все, что от них зависит, тем временем капитан Ганнингтон зажег новую спичку, чтобы осмотреть шлюпку, в которую мы свалились. Суденышко оказалось современным, с заостренным носом, на корме было написано — «Циклон», Глазго. Шлюпка находилась в прекрасном состоянии, и ее явно занесло течением в эту дрянь, в которой она и застряла.
Зажигая по очереди спички, капитан Ганнингтон приблизился к носу суденышка. Вдруг он позвал меня, и я перепрыгнул через банки, чтобы присоединиться к нему.
— Полюбуйтесь на это, доктор, — предложил он, и я увидел то, что имел в виду капитан — целую груду костей, обнаружившихся на самом носу. Нагнувшись и присмотревшись, я понял, что в ней самым причудливым образом смешались кости, по меньшей мере, трех людей — чистые и сухие. В голову мне немедленно пришли кое-какие соображения относительно костей, однако я не стал ничего говорить вслух, хотя идея моя еще не оформилась до конца и была связана с тем абсурдным и немыслимым предположением относительно причины глухого, но громкого стука, воистину адским образом сотрясавшего изнутри корпус судна и слышного даже теперь, когда мы убрались с корабля. И все это время умственному взору моему представлялась жуткая, шевелящаяся горка тлена, оставшаяся над нами на палубе.
Когда капитан Ганнингтон зажег последнюю спичку, я увидел действительно тошнотворное зрелище, не оставшееся незамеченным и капитаном. Спичка погасла, неловкими пальцами он извлек другую и зажег ее. Увы, ничто не изменилось. Мы не ошиблись. Огромная губа серо-белого тлена нависала над лодкой, неторопливо наползая на нас — от самого корпуса, словно бы сделавшегося живым! И тут капитан Ганнингтон вложил в три слова одолевавшую меня невероятную и не укладывавшуюся ни в какие рамки мысль:
— Этот корабль — живой!
Мне еще не приводилось слышать такое сочетание постижения тайны и ужаса в голосе человека. Само жуткое утверждение это открыло мне ту мысль, которая витала до того всего лишь в моем подсознании. Я понимал, что капитан прав; я понимал, что объяснение, которое отвергали сразу мой рассудок и образование и к которому они, тем не менее, стремились, является истинным. Хотелось бы знать, найдется ли такой человек, который сумеет понять одолевавшие нас в тот момент чувства? Этот неописуемый ужас и полную невероятность всего происходящего!
Пока догорала спичка, я успел заметить, что наползавшая на нас масса живой материи была пронизана багровыми жилками, набухавшими и наполнявшимися прямо на глазах. Выступ плоти содрогался в такт биениям — «туп, туп, туп» — чудовищного органа, пульсировавшего внутри огромного серо-белого корпуса. Огонек спички дополз до пальцев капитана… до меня донесся дымок обожженной плоти, однако капитан не замечал никакой боли. Огонек погас, и в последний момент я успел заметить свежую щель, вдруг появившуюся на конце чудовищного выступа. Ее покрывал мерзкий багровый выпот, тьму понизила трупная вонь.
Я услышал, как треснул коробок в руках капитана Ганнингтона, пытавшегося найти новую спичку. Потом он выругался незнакомым мне, полным испуга голосом, обнаружив, что израсходовал все свои спички. Неловко повернувшись во тьме, он споткнулся о ближайшую к нам банку, пытаясь перебраться подальше от корабля на корму лодки; я последовал за ним. Оба мы понимали, что тварь тянется к нам во тьме, над носом шлюпки, над жалкой кучкой смешавшихся костей. Мы отчаянно закричали, призывая к себе матросов, и в качестве ответа из-за обвода правого борта брошенного судна выдвинулся едва заметный нос шлюпки.
— Слава богу! — выдохнул я.
Однако капитан Ганнингтон рявкнул, чтобы они посветили в нашу сторону, но этого сделать было нельзя: на фонарь только что наступили в отчаянной попытке обвести лодку вокруг корабля.
— Быстрее! Быстрее! — закричал я.
— Ловчей… ловчей, ребята, бога ради! — взревел капитан.
Оба мы не отводили глаз от кормового подзора, из недр которого приближалась к нам невидимая пока тварь.
— А теперь весло мне! Живо… быстро весло! — вскричал капитан, протягивая руки во тьму к приближавшейся шлюпке. На носу ее обнаружился силуэт, что-то протягивавший нам над разделявшими нас ярдами мерзости. Сделав резкое движение руками, капитан Ганнингтон торопливо произнес напрягшимся голосом:
— Порядок! Взял! Отпускай!
И в этот же самый миг колоссальная тяжесть прижала к правому борту корабля лодку, в которой мы находились. Я услышал голос капитана:
— Пригни голову, доктор!
После этого он занес тяжелое четырнадцатифутовое весло за голову и нанес удар во тьму. Что-то хлюпнуло, и он ударил снова, заворчав от натуги. После второго удара лодка неторопливо выровнялась, и тут об нее ударился нос подошедшей шлюпки.
Выронив весло, капитан Ганнингтон подскочил ко второму помощнику, поднял его над банками и, держа на весу, передал на нос шлюпки матросам; после этого он велел перейти в шлюпку мне, и после того как я исполнил приказание, перебрался в нее, прихватив с собой весло. Мы перенесли второго помощника на корму, и капитан крикнул гребцам, чтобы они подали шлюпку назад; отойдя от покинутой нами лодки, мы сразу направились сквозь слой мерзости в открытое море.
— А Том-то… Аррисон, где? — выдохнул воздух, заводя весло, один из матросов. Он был особенно дружен с Томом Гаррисоном, и капитан Ганнингтон ответил предельно кратко:
— Погиб! Греби! И молчи!
Если провести лодку на выручку к нам через слой мерзости было просто трудно, теперь задача сделалась тяжелее в десять раз. После пяти минут отчаянной гребли лодка едва ли сдвинулась более чем на фатом, и жуткий страх вновь овладел мной, когда один из задыхавшихся гребцов вдруг выронил:
— Попались! Погибнем, как бедный Том!
Это был тот самый матрос, который интересовался судьбою Тома.
— Захлопни пасть и греби! — рыкнул капитан.
Прошло еще несколько минут. И вдруг мне показалось, что глухие и мощные биения — «туп, туп, туп» — сделались более отчетливыми в недрах мрака, и я принялся вглядываться за корму. Мне стало как-то не по себе, поскольку я мог поклясться, что мрачная туша монстра уже где-то неподалеку… что она все ближе и ближе к нам в этой тьме. Капитан Ганнингтон явно испытывал то же самое чувство, поскольку, бросив короткий взгляд во тьму, он вскочил и начал загребать веслом по обе стороны относа.
— Переберись под веслами, доктор, — сказал он мне задушенным голосом, — стань на носу, попробуй разгонять эту дрянь.
Я исполнил его приказание и через какую-нибудь минуту оказался на носу шлюпки и принялся разгребать мерзкую, вязкую и липкую жижу, пытаясь расчистить в ней путь для шлюпки. От жижи поднимался густой, едва ли не животный запах, воздух наполняла тяжелая, мертвящая вонь. Мне никогда не найти подходящих слов, чтобы описать весь этот ужас: опасность, словно бы наполнявшую воздух над нами, немыслимую тварь, неторопливо подступавшую к нам из-за кормы, и разлитую вокруг жидкую грязь, удерживавшую нас на месте, подобно разлитому клею.
Шли минуты… мертвые, напоминавшие вечность, а я все вглядывался во мрак за кормой, не забывая разгребать грязь у носа лодки, перекидывая весло из стороны в сторону… покрываясь холодным потом.
И тут капитан Ганнингтон вскричал:
— Стронулись с места, ребята. Гребите!
Я и сам почувствовал, что лодка пошла вперед, когда матросы навалились на весла с новой надеждой и энергией. Скоро в этом не осталось никакого сомнения, так как жуткое «туп, туп, туп» начало удаляться, оставаясь где-то за кормой, и брошенное судно скрылось из моих глаз, ибо ночь была чрезвычайно темной и низкое небо укутали плотные облака. Мы подплывали все ближе и ближе к краю грязного пятна, шлюпка шла все более и более ходко, и вдруг наконец вокруг заплескали чистые, свежие, благодатные морские волны.
— Слава богу! — проговорил я вслух, убрал весло и перешел на корму, где возле руля сидел капитан Ганнингтон. Я заметил, что он беспокойно поглядывает то на небо, то на огни нашего корабля и время от времени внимательно прислушивается.
— Что это там, капитан? — вдруг спросил я, ибо мне померещился вдали за кормой странный звук — нечто среднее между визгом и свистом. — Что там?
— Ветер, доктор, — ответил он негромко. — Боже, хотелось бы мне прямо сейчас оказаться у себя на борту. И крикнул матросам: — Навались! Гребите изо всех сил, не то никогда не есть вам больше доброго хлеба!
Матросы старались изо всех сил, и мы благополучно добрались до своего корабля и успели поднять шлюпку до того, как яростным облаком водяной пены на нас с запада налетел шторм. Я видел, как ветер гнал на нас белую стену фосфоресцирующей пены; и когда он налетел на нас со всей силой, странный этот визг стал нарастать и нарастать, пока не стало казаться, что навстречу нам мчится огромный паровой гудок. Шторм был из сильных, и на следующее утро мы оказались посреди белых гребней, и рядом с нами не было никого, а наш мрачный сосед остался во многих милях от нас, как того и желали наши сердца, стремившиеся навсегда забыть его.
Занявшись ногами второго помощника, я обнаружил их в весьма странном состоянии: пятки его казались частично переваренными. Я не знаю никакого другого слова, которое могло бы более точно описать их состояние, и выпавшие на его долю муки оказались воистину ужасными.
— А теперь, — завершил свой рассказ доктор, — обратимся к сути этого дела. Если бы мы могли в точности знать, чем именно было гружено то старинное судно, если бы знали расположение различных грузов, знали, как палило его солнце и в течение какого времени, знали еще один-два фактора, о которых можно только догадываться, то могли бы понять химию жизненной силы, джентльмены. Не обязательно происхождение ее, учтите это; но, по меньшей мере, мы смогли бы сделать крупный шаг в эту сторону. А знаете, мне в известной степени даже жаль, что налетел тот шторм… в известной степени, конечно. Это было удивительное открытие… но в то же время можно лишь радоваться тому, что оно прошло мимо меня. Удивительный был шанс. Я часто гадаю о том, почему монстр очнулся от своего оцепенения? И эта грязь! И мертвые свиньи в ней! Наверное, это было что-то вроде сети, джентльмены. Много чего попадалось в нее. Это…
Старый доктор вздохнул и кивнул.
— Если бы только я мог заглянуть в судовой журнал того старинного корабля, — проговорил он, не скрывая сожаления. — Если бы… я мог бы узнать из него нечто полезное. Но все же…
Он вновь стал набивать свою трубку.
— Думается мне, — закончил он, глянув на нас серьезными глазами, — думается мне, что мы, люди, в лучшем случае являемся сборищем неблагодарных бродяг! Но… но какая была возможность! Какая возможность, а?

УИЛЬЯМ ХОУП ХОДЖСОН (1877 - 1918. сын священника, моряк, писатель. убит на ПМВ)

БРОШЕННОЕ СУДНО (Индийский океан, вторая пол.XIX в.). - I серия до полуночи

— все дело в материале, — промолвил старый судовой врач, — в материале и условиях… а может быть, — добавил он неторопливо, — существует и третий фактор… да, третий; но тут, тут… — оборвав незаконченное предложение, он принялся набивать трубку.
— Продолжайте, доктор, — заговорили мы, поощряя его к продолжению и рассчитывая на интересный рассказ. Мы сидели в курительной комнате «Сенд-а-леи», бежавшей по волнам Северной Атлантики, и доктор пользовался в нашем обществе репутацией чудака. Набив полностью свою трубку, он раскурил ее, а потом, устроившись поудобнее, приступил к более полному изложению своих мыслей.
— Материалом, — проговорил он с глубокой убежденностью, — неизбежно становится среда выражения жизненной силы — точка ее опоры, по сути дела; при отсутствии таковой она делается неспособной проявить себя, или, точнее, выразить себя в любой форме или облике, понятном или очевидном для нас. Доля материала в создании того, что мы именуем жизнью, в предоставлении жизненной силе возможности проявить себя, настолько велика, что, согласно моим убеждениям, при наличии надлежащих условий она могла бы проявить себя и в столь безнадежной среде, как простое пиленое полено; ибо, джентльмены, скажу вам, что жизненная сила сразу свирепа и неразборчива как огонь-разрушитель; в то время как некоторые начинают сейчас называть саму сущность жизни просто буйной. Здесь усматривается некий кажущийся парадокс, — заключил он, покачав старой седой головой.
— Да, доктор, — согласился я. — Короче говоря, вы утверждаете, что жизнь — это предмет, состояние, факт или элемент, зовите его как угодно, нуждающийся в материале, чтобы проявить себя, и при наличии такового материала вместе с соответствующими условиями возникает жизнь. Иными словами, жизнь представляет собой продукт развития, проявленный через материю и порожденный условиями… так?
— В той мере, насколько мы понимаем мир, — проговорил старый доктор. — Хотя, имейте ввиду, что может существовать и третий фактор. Однако в сердце своем я предполагаю, что все дело в химии… условиях и подходящей среде; однако при определенных условиях тварь может сделаться настолько могущественной, что сумеет захватить тот объект, в котором проявляет себя. Такая сила генерируется условиями; но, тем не менее, это не подводит нас даже на йоту к ее объяснению, как это оказывается в случае электричества или огня. Все три эти силы принадлежат к числу внешних… чудовищ внешнего пространства. Ничто из того, что мы способны сделать, не создаст ни одной из них; в нашей власти лежит лишь возможность создать условия, заставить их проявиться перед нашими физическими чувствами. Я выразился понятно?
— Да, доктор, в известной степени, — проговорил я. — Однако не стану соглашаться с вами, хотя, кажется, понимаю вас. Электричество и огонь принадлежат к числу сил, которые я назвал бы естественными, однако жизнь иногда абстрактна и представляет собой нечто вроде пронизывающего все вокруг бодрствования. Нет, я не умею этого объяснить! Да и кто сможет? Но она носит духовный характер и не является предметом, порожденным условиями — подобно огню, как вы сказали, или электричеству. Ваша мысль просто ужасна. Жизнь — это разновидность духовной тайны…
— Полегче, мой мальчик! — старый доктор негромко усмехнулся. — Или я попрошу вас продемонстрировать мне духовную тайну жизни моллюска или какого-нибудь там краба.
Он улыбнулся мне с неисправимым упрямством.
— Во всяком случае, как все вы уже, наверное, догадались, я бы хотел поведать вам одну историю, подтверждающую мой тезис о том, что в жизни содержится не больше чуда, чем в огне или в электричестве. Но, пожалуйста, запомните, джентльмены, что, невзирая на то, что мы сумели дать имена двум этим силам и научились использовать их, они остаются столь же глубоко таинственными, какими были и прежде. В любом случае то, что я хочу вам рассказать, не может объяснить тайну жизни, поскольку представляет собой всего один из колышков, на которые я вешаю собственную убежденность в том, что жизнь представляет собой силу, как я уже говорил, проявляющуюся через условия, то есть в виде какой-то природной химии, и способную использовать для своей цели и необходимости самую невероятную и немыслимую материю; ибо без материи она не способна обрести существование… не способна проявить себя…
— Не соглашусь с вами, доктор, — перебил я его. — Ваша теория способна уничтожить всю веру в жизнь после смерти. Она…
— Тихо, сынок, — проговорил старик с полной понимания и легкой улыбкой. — Сперва внемли тому, что я намереваюсь рассказать; и, потом, какие возражения ты имеешь против материальной жизни после смерти? И если ты возражаешь против материального обрамления, я хочу напомнить, что говорю о той жизни, какой мы понимаем ее в этом мире. А теперь побудь хорошим мальчиком, иначе я никогда не приступлю к рассказу. Итак, это случилось, когда я был еще совсем молодым, то есть достаточно давно, джентльмены. Я успешно сдал экзамены, но настолько переутомился, что меня решили отправить в морское путешествие. Мне весьма повезло, и в итоге я получил должность судового врача на пассажирском клипере, отправляющемся в Китай.
Корабль носил название «Бхеоспса», и вскоре после того как я перенес все свои пожитки на борт, клипер отчалил и мы спустились по Темзе, а на следующий день уже шли по каналу.
Капитан Ганнигтон был вполне порядочным человеком, хотя и довольно неграмотным. Первый его помощник, мистер Берлиз, человек незаметный, строгий и сдержанный, оказался большим книгочеем. Второй помощник, мистер Селверн, по праву рождения и воспитания был наиболее благовоспитанным из них троих, однако ему не хватало выносливости и непоколебимой уверенности остальных двоих. При той чувствительности, умственной и эмоциональной, которая была ему отпущена, он был наиболее настороженным из этой тройки.
По пути в Китай мы зашли на Мадагаскар, где высадили нескольких пассажиров, а потом поплыли прямо на восток, намереваясь выйти к северо-западному мысу; но примерно на сотом градусе восточной долготы нас встретила жуткая непогода, унесшая наши паруса и расщепившая утлегарь вместе с фок-мачтой.
Шторм утащил нас на несколько сотен миль к северу и когда наконец выпустил наш корабль из своих объятий, мы оказались в весьма скверном положении. Набор расшатался, корабль принял на три фута воды через швы в обшивке; кроме утлегаря и фок-мачты пострадал и верх грот-мачты, еще мы потеряли две лодки и клетку с тремя превосходными свиньями, которую смыло за борт едва ли не за полчаса до того, как стих ветер, что произошло очень быстро, хотя сильная волна сохранялась еще несколько часов.
Ветер оставил нас как раз перед темнотой, и наступившее утро принесло с собой великолепную погоду — спокойное и едва дышащее море, ослепительное солнце и полное безветрие. Оно принесло нам и соседа, ибо в двух милях к западу от нашего корабля обнаружилось другое судно, на которое мне указал мистер Селверн, второй помощник.
— Весьма странный пакетбот, скажу вам, доктор, — проговорил он, передавая мне свой бинокль.
Поглядев в бинокль на далекий корабль, я понял, что именно он имеет в виду; по крайней мере, мне так показалось.
— Да, мистер Селверн, — сказал я. — Довольно старый на вид.
Он усмехнулся в своей обыкновенной милой манере.
— Сразу видно, что вы не моряк, доктор. В этом корабле наберется уйма странностей. Корабль этот брошен… судя по всему, брошен давно, и с тех пор носится по волнам. Поглядите-ка на обводы — на кормовой подзор, бак и водорез. Судно это старо как мир, если можно так выразиться, и должно было давным-давно отправиться к Дэви Джонсу на дно морское. Посмотрите на наросты на бортах, на толщину стоячего такелажа; это сделала соль, как мне кажется, если вы заметили белый цвет. Корабль этот был небольшим барком; но разве вы не видите, на нем не осталось на своем месте ни одной реи. Они все повыпали из строп; прогнило все, удивительно только, почему остался стоять такелаж? Надо бы попросить старика, чтобы позволил нам взять шлюпку и обследовать этот корабль. Дело может оказаться стоящим.
Впрочем, на это как будто бы не было особенных шансов, поскольку все матросы были заняты устранением ущерба, нанесенного мачтам и такелажу, и дел по вполне понятным причинам им хватило на весь день. Часть этого времени я провел, проворачивая вместе с другими один из палубных кабестанов, ибо физические упражнения благотворно влияют на печень. Старый капитан Ганнингтон одобрил мою идею, и я убедил его присоединиться ко мне в поисках того же лекарства, что он и сделал; за работой мы с ним разговорились.
Разговор зашел о брошенном корабле, и он отметил, что нам повезло в том, что мы не наскочили на него впотьмах, поскольку судно находилось как раз со стороны подветренного борта, и во время шторма нас несло прямо на него. Он также считал, что корабль выглядит странно и кажется достаточно старым; однако в отношении последнего пункта познания его уступали познаниям второго помощника, ибо, как я уже говорил, он принадлежал к числу людей необразованных и не знал о море ничего из того, что выходило за пределы его практического опыта. Ему не хватало книжных знаний второго помощника о кораблях минувших дней, к которым явным образом принадлежало брошенное судно.
— Старая посудина, доктор, — вот и все, что смог он сказать мне по этому поводу.
Тем не менее, когда я упомянул, что было бы интересно подняться на борт этого судна и по возможности обыскать его, он кивнул головой, словно бы подобная идея уже успела посетить его голову и вступить в согласие с собственными намерениями капитана.
— Только после работы, доктор, — проговорил он. — А сейчас, понимаете ли, не могу выделить и единого человечка. Нужно привести корабль в порядок. Но потом мы возьмем мою гичку и сходим на второй собачьей вахте (- с 18.00. На флоте все точно по часам. – germiones_muzh.) . Волна улеглась, так что можно развлечься.
Вечером, после чая, капитан отдал приказ спустить гичку на воду. С нами намеревался отправиться второй помощник, и шкипер обещал ему присмотреть, чтобы в шлюпку поместили пару-тройку фонарей, поскольку вот-вот должно было стемнеть. И чуть погодя мы уже быстро резали ровную воду усилиями шестерых находившихся на веслах матросов.
А теперь, джентльмены, я намереваюсь со всей возможной точностью поведать большие и малые подробности этого дела, чтобы вы могли шаг за шагом проследить его развитие, и прошу вас уделить им самое пристальное внимание. Я сидел на корме вместе со вторым помощником и капитаном, правившим шлюпкой, и по мере того, как мы все ближе и ближе подходили к незнакомому судну, рассматривал корабль со все возраставшим интересом — как, впрочем, капитан Ганнингтон и второй помощник. Как вы уже знаете, брошенное судно находилось на запад от нас, и разлившееся по небосводу пламя заката окутывало его, делая нечетким и незаметным стоячий такелаж, прогнившие реи, скрывая их в своей алой славе.
Именно из-за заката, лишь приблизившись к кораблю на относительно небольшое расстояние, мы обнаружили, что он окружен слоем какой-то непонятной грязи, цвет которой скрывали лучи заката, хотя впоследствии она показалась нам бурой. Грязь эта разливалась вокруг судна неправильным и неровным пятном поперечником в несколько сотен ярдов, тянувшим свою оконечность к востоку, к правому борту шлюпки уже примерно в дюжине фатомов от нас.
— Странное вещество, — произнес капитан Ганнингтон, склоняясь в сторону пятна. — Как будто, какой-то груз сгнил… сгнил и просочился наружу сквозь швы.
— Посмотрите на корму и нос корабля, — воскликнул второй помощник. — Только посмотрите на эти наросты!
Там, куда он указывал, корму и нос покрывали наросты странно выглядевших морских водорослей. С оставшегося от утлегаря пенька свисали бороды слизи и морских растений, спускавшиеся в пятно, удерживавшее корабль в себе. Судно было обращено к нам правым бортом — мертвым, грязно-белого цвета, покрытым полосами и неровными пятнами более густой окраски.
— Смотрите, над ним поднимается пар или какая-то дымка, — вновь заговорил второй помощник. — Видно, если посмотреть против света. Она как бы пульсирует. Смотрите!
Тут и я заметил слабое облачко или дымку, то ли висевшую над старым судном, то ли поднимавшуюся над ним. Капитан Ганнингтон также обратил на нее внимание.
— Самопроизвольное горение! — воскликнул он. — Придется быть повнимательнее, когда станем открывать люки… если только на борту не застрял какой-то бедолага. Но это едва ли.
Мы находились теперь в паре сотен ярдов от брошенного корабля, внутри бурого пятна. Разглядывая, как плавучая грязь стекает с весел, я услышал, как один из матросов буркнул себе под нос:
— Чертова патока!
И в самом деле, вещество это по виду действительно напоминало патоку. Лодка приближалась все ближе и ближе к борту старого корабля, и слой грязи становился при этом все толще и толще, заметно замедляя нас.
— Ребята, навались! Мышцой действуйте, мышцой! — пропел капитан Ганнингтон.
После этого нас окружило молчание; слышно было только дыхание матросов и негромкое, все время повторявшееся чавканье, производившееся веслами шлюпки, то и дело уходившими в бурую жижу, проталкивая вперед лодку. Мы продвинулись еще ближе, и я ощутил в вечернем воздухе некий особенный запах, явно производившийся взбаламученной веслами грязью; я не мог отыскать ему подходящего имени, однако не испытывал сомнения в том, что некая нотка в нем была смутно знакома мне.
Мы оказались уже совсем рядом с одряхлевшим судном, и наконец освещенный меркнувшим светом заката борт его поднялся над нашими головами. После этого капитан приказал всем сушить весла, а одному из матросов стать на носу шлюпки с багром, что и было исполнено.
— Эй, на борту! Эй! Эй, на борту! Эй! — несколько раз прокричал капитан Ганнингтон, но так и не получил ответа, только негромкие отголоски его зова гуляли над морем всякий раз, когда он выкрикивал эти слова.
— Эй! Эй! Эй, там, на борту! — выкрикнул он еще раз, и опять его голосу ответило лишь усталое молчание старого корпуса. И тут, еще под звуки его голоса, я полными ожидания глазами посмотрел наверх, и странное нехорошее, граничащее с нервозностью предчувствие овладело мной. Оно тут же оставило меня, однако я до сих пор помню, что вдруг ощутил, как темнеет вокруг. Ночь в тропиках приходит быстро, хотя и не настолько внезапно, как это считают многие сочинители; однако дело было не в том, что сумерки как-то резко сгустились, а скорее в том, что нервы мои вдруг обрели некую сверхчувствительность. Я особенно подчеркиваю собственное состояние, потому что обыкновенно не принадлежу к числу нервных людей, и мое внезапное волнение оказывается существенным в свете происшедшего далее.
— На борту нет никого! — проговорил капитан Ганнингтон. — Навались ребята!
Дело в том, что экипаж шлюпки инстинктивно опустил весла, пока капитан пытался добиться ответа с борта старого судна. Матросы налегли на весла, и тут второй помощник с волнением в голосе воскликнул:
— Эй, смотрите-ка, вот наша клетка со свиньями! Видите — на ее торце написано «Бхеоспса». Она приплыла сюда и застряла в грязи. Удивительное совпадение!
Действительно, как он сказал, это была наша клетка, смытая в бурю за борт волнами; и то, что мы наткнулись на нее в этом месте, действительно было обстоятельством чрезвычайным.
— Отбуксируем ее к себе, когда поплывем обратно, — сказал капитан и крикнул, чтобы матросы приналегли на весла, так как вблизи старого корабля слой грязи оказался особенно толстым, и буквально едва позволял продвигаться вперед. Помню, что меня удивило, пусть и неосознанно, что клетка с тремя мертвыми свиньями преспокойно приплыла к самому кораблю, в то время как мы едва пробивались сквозь слой грязи. Однако мысль эта не успела задержаться в моей голове, так как уже в следующие несколько минут произошло много событий.
Наконец матросы сумели развернуть лодку бортом к корпусу корабля, поставив ее в какой-то паре футов от ветхой посудины, и матрос на носу зацепил борт багром.
— Зацепился, баковый? — спросил капитан Ганнингтон.
— Да, сэр! — ответил тот; и над головой его послышался странный треск.
— Что такое? — спросил капитан.
— Оторвался, сэр. Начисто оторвался! — воскликнул матрос, и в голосе его прозвучали нотки истинного потрясения.
— Значит, цепляйся снова! — раздраженно бросил капитан Ганнингтон. — Или ты решил, что этот пакетбот построили только вчера! Цепляй за главную цепь…
Матрос протянул багор, скажем, так осторожно, что в сгущающихся сумерках мне показалось, что он вовсе никак не налегал на крюк, хотя, конечно, в этом не было нужды: лодка просто не могла далеко отплыть от корабля в окружавшей его вязкой жиже. Помню, что я думал об этом, когда глядел на выпуклый борт старого судна. И тут я услышал голос капитана Ганнингтона:
— Великий Боже, насколько же стара эта посудина! И что за цвет, доктор! Краски и вовсе не осталось, правда? Эй, кто-нибудь, дайте весло.
Ему передали весло, и он прислонил его к старинному выпуклому борту; после этого капитан крикнул второму помощнику, чтобы зажгли пару фонарей и приготовились подать их наверх, ибо на море уже легла тьма.
Второй помощник зажег два фонаря и приказал одному из матросов зажечь третий и держать его наготове в шлюпке; а потом, держа по фонарю в каждой руке, подошел к капитану Ганнингтону остававшемуся у прислоненного к борту весла.
— А теперь, парень, — обратился капитан к матросу, задававшему ритм гребли, — лезь наверх, а мы передадим тебе фонари.
Матрос с готовностью повиновался, схватился за весло и навалился на него всем весом; и в этот миг словно что-то шевельнулось.
— Смотрите! — воскликнул второй помощник и показал, посветив фонарем. — Весло вдавливается!
Это было действительно так: весло оставило на выпуклом, несколько слизистом борту старинного судна заметную вмятину.
— Сплошная гниль, понятно, — заявил капитан Ганнингтон, пригибаясь к борту, чтобы посмотреть, а потом бросил матросу. — Ступай наверх, парень, и будь проворен! Не стой, раскрыв рот!
После этих слов матрос, помедливший было, ощутив, что весло вдавливается под его весом в борт, полез наверх, в считанные секунды оказался на борту корабля и наклонился через борт, чтобы взять фонари. Их передали наверх, и капитан крикнул, чтобы матрос придержал весло. Затем наверх полез сам капитан, крикнув, чтобы я следовал за ним, а за мной второй помощник.
Когда лицо капитана оказалось над краем борта, он удивленно воскликнул:
— Плесень, ей-богу! Плесень… здесь ее тонны. Великий Боже!
Услышав такие слова, я поторопился залезть наверх и через пару мгновений увидел то же самое что и он — повсюду, куда падал свет двух фонарей, виден был только толстый слой грязно-белой гнили. Перевалившись через фальшборт, я ступил на покрытую тленом палубу корабля, второй помощник последовал за мной.
Досок под гнилью могло уже не оставаться: во всяком случае, наши ноги уже не ощущали их. Слой тлена оказался упругим и жестким. Он покрывал все палубное оборудование старого корабля, так что форма каждого предмета и приспособления нередко лишь угадывалась под ним.
Капитан Ганнингтон отобрал фонарь у матроса, а второй помощник протянул руку за вторым. Они подняли лампы повыше, и мы принялись оглядываться по сторонам. Зрелище было прелюбопытное, и в то же время предельно отвратительное. Я просто не могу придумать другого слова, джентльмены, которое бы более точно описывало то чувство, которое я испытывал в этот момент.
— Великий Боже! — несколько раз повторил капитан Ганнингтон. — Великий Боже!
Однако второй помощник и матрос молчали, что касается меня самого, то я просто глядел, начиная, однако, принюхиваться к воздуху, ибо в нем угадывалась слабая примесь чего-то наполовину знакомого, непонятным образом повергнувшего меня в состояние полуосознанного испуга.
Я поворачивался туда и сюда и вглядывался во тьму. Повсюду тлен лежал столь толстым слоем, что полностью скрывал все, что было под ним, превращая палубные принадлежности в непонятные груды грязно-белой гнили, покрытой тусклыми фиолетовыми прожилками и пятнами.
В слое этом была заметна некая странность, к которой мое внимание привлек капитан Ганнингтон: ноги наши не проламывали поверхность гнили, как следовало бы ожидать, а просто проминали ее.
— Никогда не видел ничего подобного! Никогда! — проговорил капитан, посветив себе под ноги фонарем и пригнувшись, чтобы повнимательнее рассмотреть тлен. Он притопнул ногой, и плесень глухо скрипнула под каблуком. Он вновь торопливо пригнулся, поднеся фонарь поближе к палубе. — Ей-богу, на взгляд, чистая кожа!
Мы со вторым помощником и матросом тоже пригнулись и принялись разглядывать поверхность палубы. Второй помощник потыкал в нее указательным пальцем, я, как помню, несколько раз постучал по ней кулаком, прислушиваясь к глухому отзвуку и отмечая плотную структуру слоя.
— Или тесто! — заметил второй помощник. — Похоже, во всяком случае! Фу!
Резким движением распрямившись, он проговорил:
— По-моему, воняет…
Едва он проговорил эти слова, я вдруг понял, что показалось мне знакомым в том запахе, который окружал нас — в нем угадывалось нечто животное, нечто похожее на вонь, производимую стайкой мышей. Тут я начал осматриваться по сторонам уже с подлинной тревогой. На борту могли оказаться голодные крысы… причем в неисчислимом количестве. И если они уже умирали от голода, то положение наше сделалось бы весьма опасным; однако, как вы понимаете, я не собирался предлагать эту идею в качестве повода для беспокойства — по причине известной надуманности ее.
Тем временем капитан Ганнингтон вместе со вторым помощником повернул на корму, оба они держали фонари высоко, стараясь хорошенько освещать судно. Я торопливо повернулся и последовал за ними, причем матрос в явном смятении следовал за моей спиной. На ходу я ощутил в воздухе сырость и вспомнил легкую дымку или туман, висевший над корпусом и заставивший капитана Ганнингтона предположить самовозгорание.
Мы шли вперед, в ноздри нам ударял этот едва различимый животный запах, и мне вдруг захотелось оказаться как можно дальше от старого судна. Через несколько шагов капитан остановился и указал на два ряда продолговатых выступов по каждую сторону верхней палубы.
— Пушки, — проговорил он. — Должно быть, в прежние времена этот корабль был приватиром, (- пират нападавший на суда вражеской страны. – germiones_muzh.) если не хуже! Надо бы глянуть вниз, доктор; гляди, найдется что-нибудь стоящее. Этот кораблик будет постарше, чем я думал. Мистер Селверн считает, что ему будет сотни две лет… впрочем, не знаю.
Мы продолжили свой путь к корме, и, помню, я вдруг обнаружил, что стараюсь ступать так легко и осторожно, насколько это вообще было возможно, словно я подсознательно боялся даже ступать на гнилые, укрытые слоем тлена доски. Думаю, что и все остальные ощущали нечто подобное, если судить по походке. Иногда мягкая субстанция под ногами облепляла каблуки, отпуская их с легким чавканьем.
Капитан несколько опередил второго помощника, и я понял, что воображением его овладела перспектива обнаружить внутри корабля что-нибудь стоящее. Второй помощник, похоже, уже чувствовал примерно то же самое — во всяком случае, так мне казалось тогда. Думаю, что если бы не непреклонная отвага капитана Ганнингтона, мы, остальные, немедленно покинули бы это судно, ибо всеми владело настолько нездоровое чувство, что отваги в нас почти не оставалось, и как вы скоро узнаете, чувство это было вполне оправданным.
Как только капитан оказался возле нескольких обросших тленом ступеней, спускавшихся на короткий полуют, я вдруг ощутил, что сырость в воздухе сделалась более очевидной. Теперь она воспринималась как некое подобие редкого, влажного тумана, странным образом то наступавшего, то отползавшего, при этом чуть скрывая очертания палубы. Невесть откуда донесшееся дуновение ударило мне в лицо, окатив странным, болезненным и тяжелым запахом, странным образом полным затаившейся и непонятной опасности.
Преодолев следом за капитаном Ганнингтоном три покрытые гнилью ступени, мы неторопливо шли по кормовой палубе. Капитан Ганнингтон остановился возле бизани и поднес к ней поближе фонарь.
— Скажу тебе, мистер, — обратился он ко второму помощнику, — что она просто обросла тленом. Фута на четыре выходит, ей-ей!
Он посветил фонарем на нижнюю часть мачты.
— Великий Боже! Поглядите-ка, сколько здесь морских блох!
Шагнув вперед, я увидел, что морские блохи густым слоем покрывают основание мачты; некоторые среди них были огромными, величиной никак не менее крупного жука, но все казались прозрачными и бесцветными, как вода, если не считать серых пятнышек.
— Никогда не видел, чтобы они водились, кроме как на живой треске, — молвил капитан Ганнингтон чрезвычайно озадаченным голосом. — Честное слово! Но громадины-то какие!
Он сделал несколько шагов вперед, но почти сразу остановился и опустил свой фонарь к покрытой тленом палубе.
— Господи боже мой, доктор, — воззвал он ко мне негромким голосом, — вы когда-нибудь видели что-нибудь подобное? Эта блоха будет с целый фут длиной!
Заглянув через плечо капитана, я увидел то, о чем он говорит: бесцветное, светлотелое создание примерно в фут длиной и высотой дюймов так восемь, с изогнутой и чрезвычайно узкой спиной. И пока мы всей группой рассматривали ее, тварь чуть вздрогнула всем телом и была такова.
— Прыгнула! — удивился капитан. — Ну, другой такой морской блохи я и в жизни не видел. Футов на двадцать отскочила, не иначе. — Он разогнулся и почесал в затылке, посвечивая фонарем в другой руке во все стороны и оглядываясь. — Только что они делают на борту, а? Ихнее место на жирной треске и на всякой ее родне. Ей-богу, доктор, ничего не понимаю.
Он направил луч фонаря на объемистую груду тлена, занимавшую заднюю часть низкой палубы на баке, за которой поднимался второй и более высокий полубак, доходивший до самого гакаборта. Груда оказалась довольно внушительной — высотой более чем в ярд и поперечником в несколько футов. Капитан Ганнингтон подошел к ней.
— Надо думать, крышка люка, — заметил он, хорошенько пнув ее ногой.
Единственным результатом стала глубокая вмятина в белой поверхности корки тлена, словно удар был нанесен по поверхности субстанции, подобной тесту.
Впрочем, нельзя сказать, чтобы дело ограничилось этим единственным результатом, случилось и нечто другое: из впадины, учиненной ногой капитана, хлынул поток багрянистой жидкости, сопровождавшейся особенным запахом, знакомым и незнакомым одновременно. Некоторый кусок подобной тлену субстанции прилип к носку ботинка капитана, и из него также начала сочиться жидкость такого же цвета.
— Это еще что? — проговорил с удивлением капитан Ганнингтон и снова занес ногу, чтобы нанести еще один удар по груде тлена. Однако восклицание второго помощника остановило его.
— Не делайте этого, сэр!
Я обернулся к Селверну, и в свете фонаря капитана Ганнингтона увидел на лице его гримасу, выражавшую смесь удивления и испуга, словно бы нечто только что вселило в него ужас, и язык выдал внезапную тревогу без всякого намерения заговорить с его стороны. Капитан также обернулся и посмотрел на него.
— С чего бы это, мистер? — спросил он несколько озадаченным тоном, в котором, впрочем, сквозила легкая нотка досады. — Надо сдвинуть это дерьмо, если мы рассчитываем попасть внутрь.
Я посмотрел на второго помощника, и мне показалось, что он, как ни странно, внимает не столько словам капитана, сколько какому-то другому звуку. И вдруг он проговорил странно напрягшимся голосом:
— Слушайте все!
Тем не менее, мы ничего не слышали, кроме слабого ропота голосов переговаривавшихся в шлюпке у борта корабля матросов.
— Ничего не слышу, — проговорил капитан Ганнингтон после короткой паузы. — А вы, доктор?
— И я тоже, — отозвался я.
— И что же, по вашему мнению, вы услышали? — спросил капитан, снова поворачиваясь ко второму помощнику.
Однако тот тряхнул головой почти с раздражением, словно бы вопрос капитана помешал ему вслушиваться. Посмотрев на него какое-то мгновение, капитан Ганнингтон поднял фонарь повыше и принялся оглядываться по сторонам — уже не без тревоги. Помню, я и сам ощутил странную напряженность.
Однако свет фонаря со всех сторон выхватывал из темноты лишь серую поверхность грязно-белого тлена.
— Мистер Селверн, — проговорил капитан, наконец поглядев на второго помощника. — Не надо ничего придумывать. Возьмите себя в руки. Вы же ничего толком не слышали, так?
— Нет, я кое-что слышал, сэр, — возразил второй помощник. — Мне показалось…
Он резко смолк и принялся прислушиваться почти с болезненным вниманием.
— На что был похож этот звук? — спросил я.
— Да все в порядке, — проговорил капитан Ганнингтон, негромко усмехнувшись. — Можете дать ему успокоительного, когда вернемся назад. А пока я намереваюсь сдвинуть эту кучу.
Отступив на шаг, он еще раз пнул уродливую груду, которая, по его мнению, скрывала трап. Пинок привел к неожиданному результату, куча затряслась, напоминая собой какое-то мерзкое желе.
Капитан торопливо извлек из нее ногу и отступил назад, чтобы, высоко подняв лампу, повнимательнее рассмотреть ее.
— Вот те и на, — проговорил он, на сей раз не скрывая изумления, — проклятая дрянь стала мягкой!..

УИЛЬЯМ ХОУП ХОДЖСОН (1877 - 1918. сын священника, моряк, писатель. убит на ПМВ)

НИЗВЕРЖЕНИЕ В МАЛЬСТРЕМ. - II серия после полуночи

етер гнал нас вперед, прямо к водовороту Стрема, и ничто не могло нас спасти.
Вы понимаете, что обычно, пересекая течение Стрема, мы всегда старались держаться как можно выше, подальше от водоворота, даже в самую тихую погоду, и при этом зорко следили за началом затишья, а теперь нас несло в самый котел, да еще при таком урагане. «Но ведь мы, наверно, попадем туда в самое затишье, — подумал я. — Есть еще маленькая надежда». И тут же обругал себя: только сумасшедший мог на что-то надеяться.
К этому времени первый бешеный натиск шторма утих, или, может быть, мы не так ощущали его, потому что ветер дул нам в корму, но зато волны, которые сперва ложились низко, прибитые ветром, и только пенились, теперь вздыбились и превратились в целые горы… В небе также произошла какая-то странная перемена. Кругом со всех сторон оно было черное, как деготь, и вдруг прямо у нас над головой прорвалось круглое оконце, и в этом внезапном просвете чистой, ясной, глубокой синевы засияла полная луна таким ярким светом, какого я никогда в жизни не видывал. Она озарила все кругом, и все выступило с необыкновенной отчетливостью — но боже, какое зрелище осветила она своим сиянием!
Я несколько раз пытался заговорить с братом, но, непонятно почему, шум до такой степени усилился, что, как я ни старался, он не мог расслышать ни одного слова, несмотря на то, что я изо всех сил кричал ему прямо в ухо. Вдруг он покачал головой и, бледный как смерть, поднял палец, словно желая сказать: «Слушай!»
Сперва я не мог понять, на что он хочет обратить мое внимание, но тотчас же у меня мелькнула страшная мысль. Я вытащил из кармана часы, поднял их на свет и поглядел на циферблат. Они остановились в семь часов! Мы пропустили время затишья, и водоворот Стрема сейчас бушевал вовсю.
Если судно сбито прочно, хорошо оснащено и не слишком нагружено, при сильном шторме в открытом море волны всегда словно выскальзывают из-под него; людям, непривычным к морю, это кажется странным, а у нас на морском языке это называется «оседлать волны».
Так вот, до сих пор мы очень благополучно «держались в седле», как вдруг огромная волна подхватила нас прямо под корму и, взметнувшись, потащила вверх, выше, выше, словно в самое небо. Я бы никогда не поверил, что волна может так высоко подняться. А потом, крутясь и скользя, мы стремглав полетели вниз, так что у меня захватило дух и потемнело в глазах, будто я падал во сне с высокой-высокой горы. Но, пока мы еще были наверху, я успел бросить взгляд по сторонам, и одного этого взгляда было достаточно. Я тотчас же понял, где мы находимся. Водоворот Москестрема лежал прямо перед нами, на расстоянии всего четверти мили, но он был так непохож на обычный Москестрем, как вот этот водоворот, который вы видите, на мельничный ручей. Если бы я еще раньше не догадался, где мы и к чему мы должны быть готовы, я бы не узнал этого места. И я невольно закрыл глаза от ужаса. Веки мои судорожно сомкнулись сами собой.
Прошло не больше двух-трех минут, как вдруг мы почувствовали, что волны отхлынули и нас обдает пеной. Судно круто повернуло на левый борт и стремительно рванулось вперед. В тот же миг оглушительный грохот волн совершенно потонул в каком-то пронзительном вое, — представьте себе несколько тысяч пароходов, которые все сразу вместе гудят, выпуская пары. Мы очутились теперь в полосе пены, всегда окружающей водоворот, и я подумал, что нас, конечно, сейчас швырнет в бездну, которую мы только смутно различали, потому что кружили над ней с невероятной быстротой. Шхуна паша как будто совсем не погружалась в воду, а скользила, как пузырь, по поверхности зыби. Правый борт был обращен к водовороту, а слева громоздился необъятный, покинутый нами океан. Он высился подобно огромной стене, которая судорожно вздыбливалась между нами и горизонтом.
Это может показаться странным, но теперь, когда мы уже очутились в самой пасти водяной бездны, я был спокойнее, чем тогда, когда мы еще только приближались к ней. Сказав себе, что надеяться не на что, я почти избавился от того страха, который так парализовал меня вначале. Должно быть, отчаяние взвинтило мои нервы.
Можно подумать, что я хвастаюсь, но я вам говорю правду: мне представлялось, как это должно быть величественно — погибнуть такой смертью и как безрассудно перед столь чудесным проявлением всемогущества божьего думать о таком пустяке, как моя собственная жизнь. Мне кажется, я даже вспыхнул от стыда, когда эта мысль мелькнула у меня в голове. Спустя некоторое время мысли мои обратились к водовороту, и мной овладело чувство жгучего любопытства. Меня положительно тянуло проникнуть в его глубину, и мне казалось, что для этого стоит пожертвовать жизнью. Я только очень сожалел о том, что никогда уже не смогу рассказать старым товарищам, оставшимся на суше, о тех чудесах, которые увижу. Конечно, это странно, что у человека перед лицом смерти возникают такие нелепые фантазии; я потом часто думал, что, может быть, это бесконечное кружение над бездной несколько помутило мой разум.
Было, между прочим, еще одно обстоятельство, которое помогло мне овладеть собой: это отсутствие ветра, теперь не достигавшего нас. Как вы сами видели, полоса пены находится значительно ниже уровня океана — он громоздился над нами высокой, черной, необозримой стеной. Если вам никогда не случалось быть на море во время сильного шторма, вы не в состоянии даже представить себе, до какого исступления может довести ветер и хлестанье волн. Они слепят, оглушают, не дают вздохнуть, лишают вас всякой способности действовать и соображать. Но теперь мы были почти избавлены от этих неприятностей, — так осужденный на смерть преступник пользуется в тюрьме некоторыми маленькими льготами, которых оп был лишен, когда участь его еще не была решена.
Сколько раз совершили мы круг по краю водоворота, сказать невозможно. Нас кружило, может быть, около часа; мы не плыли, а словно летели, содвигаясь все больше к середине пояса, потом все ближе и блинке к его зловещему внутреннему краю. Все это время я не выпускал из рук рыма. Мой старший брат лежал на корме, ухватившись за большой пустой бочонок, принайтованный к корме; это была единственная вещь на палубе, которую не снесло за борт налетевшим ураганом. Но вот, когда мы уже совсем приблизились к краю воронки, брат вдруг выпустил из рук бочонок и, бросившись к рыму, вне себя от ужаса, пытался оторвать от него мои руки, так как вдвоем за него уцепиться было нельзя. Никогда в жизни не испытывал я такого огорчения, как от этого его поступка, хотя я и понимал, что у него, должно быть, отшибло разум, что он совсем помешался от страха. У меня и в мыслях не было вступать с ним в борьбу. Я знал, что никому из нас не поможет, будем мы за что-нибудь держаться или нет. Я уступил ему кольцо и перебрался на корму к бочонку. Сделать это не представляло большого труда, потому что шхуна наша в своем вращении держалась довольно устойчиво, не кренилась на борт и только покачивалась взад и вперед от гигантских рывков и содроганий водоворота. Едва я успел примоститься на новом месте, как вдруг мы резко опрокинулись на правый борт и стремглав понеслись в бездну. Я поспешно прошептал молитву и решил, что все кончено.
Во время этого головокружительного падения я инстинктивно вцепился изо всех сил в бочонок и закрыл глаза. В течение нескольких секунд я не решался их открыть; я ждал, что вот-вот мы погибнем, и не понимал, почему я еще не вступил в смертельную схватку с потоком. Но секунды проходили одна за другой — я был жив. Я перестал чувствовать, что мы летим вниз; шхуна, казалось, двигалась совершенно так же, как и раньше, когда она была в полосе пены, с той только разницей, что теперь она как будто глубже сидела в воде. Я собрался с духом, открыл глаза и бросил взгляд сначала в одну, потом в другую сторону.
Никогда не забуду я ощущения благоговейного трепета, ужаса и восторга, охвативших меня. Шхуна, казалось, повисла, задержанная какой-то волшебной силой, на половине своего пути в бездну, на внутренней поверхности огромной круглой воронки невероятной глубины; ее совершенно гладкие стены можно было бы принять за черное дерево, если бы они не вращались с головокружительной быстротой и не отбрасывали от себя мерцающее, призрачное сияние лунных лучей, которые золотым потоком струились вдоль черных склонов, проникая далеко вглубь, в самые недра пропасти.
Сначала я был так ошеломлен, что не мог ничего разглядеть. Внезапно открывшееся мне грозное величие — вот все, что я видел. Когда я немножко пришел в себя, взгляд мой невольно устремился вниз. В этом направлении для глаза не было никаких преград, ибо шхуна висела на наклонной поверхности воронки. Она держалась совершенно ровно, иначе говоря — палуба ее представляла собой плоскость, параллельную плоскости воды, но эта последняя круто опускалась, образуя угол больше сорока пяти градусов, так что мы как бы лежали на боку. Однако я не мог не заметить, что и при таком положении я почти без труда сохранял равновесие; должно быть, это объяснялось скоростью нашего вращения.
Лунные лучи, казалось, ощупывали самое дно пучины; но я по-прежнему не мог ничего различить, так как все было окутано густым туманом, а над ним висела сверкающая радуга, подобная тому узкому, колеблющемуся мосту, который, по словам мусульман, является единственным переходом из Времени в Вечность. Этот туман, или водяная пыль, возникал, вероятно, от столкновения гигантских стен воронки, когда они все сразу сшибались на дне; но вопль, который поднимался из этого тумана и летел к небесам, я не берусь описать.
Когда мы оторвались от верхнего пояса пены и очутились в бездне, нас сразу увлекло на очень большую глубину, но после этого мы спускались отнюдь не равномерно. Мы носились кругами, но не ровным, плавным движением, а стремительными рывками и толчками, которые то швыряли нас всего на какую-нибудь сотню футов, то заставляли лететь так, что мы сразу описывали чуть не полный круг. И с каждым оборотом мы опускались ниже, медленно, но очень заметно.
Озираясь кругом и вглядываясь в огромную черную пропасть, по стенам которой мы кружились, я заметил, что наше судно было не единственной добычей, захваченной пастью водоворота.
Над нами и ниже нас виднелись обломки судов, громадные бревна, стволы деревьев и масса мелких предметов — разная домашняя утварь, разломанные ящики, доски, бочонки. Я уже говорил о том неестественном любопытстве, которое овладело мною, вытеснив первоначальное чувство безумного страха. Оно как будто все сильней разгоралось во мне, по мере того как я все ближе и ближе подвигался к страшному концу. Я с необычайным интересом разглядывал теперь все эти предметы, кружившиеся вместе с нами. Быть может, я был в бреду, потому что мне даже доставляло удовольствие загадывать, какой из этих предметов скорее умчится в клокочущую пучину. Вот эта сосна, говорил я себе, сейчас непременно сделает роковой прыжок, нырнет и исчезнет, — и я был очень разочарован, когда остов голландского торгового судна опередил ее и нырнул первым. Наконец, после того как я несколько раз загадывал и всякий раз ошибался, самый этот факт — неизменной ошибочности моих догадок — натолкнул меня на мысль, от которой я снова весь задрожал с головы до ног, а сердце мое снова неистово заколотилось.
Но причиной этому был не страх, а смутное предчувствие надежды. Надежда эта была вызвана к жизни некоторыми воспоминаниями и в то же время моими теперешними наблюдениями. Я припомнил весь тот разнообразный хлам, которым усеян берег Лофодена, все, что когда-то было поглощено Москестремом и потом выброшено им обратно. Большей частью это были совершенно изуродованные обломки, истерзанные и искромсанные до такой степени, что щепа на них стояла торчком, но среди этого хлама иногда попадались предметы, которые совсем не были изуродованы. Я не мог найти этому никакого объяснения, кроме того, что из всех этих предметов только те, что превратились в обломки, были увлечены на дно, другие же — потому ли, что они много позже попали в водоворот, или по какой-то иной причине — опускались очень медленно и не успевали достичь дна, так как наступал прилив или отлив. Я готов был допустить, что и в том и в другом случае они могли быть вынесены на поверхность океана, не подвергшись участи тех предметов, которые были втянуты раньше или почему-то затонули скорее. При этом я сделал еще три важных наблюдения. Первое: как общее правило, чем больше были предметы, тем скорее они опускались; второе: если из двух тел одинакового объема одно было сферическим, а другое какой-нибудь иной формы, сферическое опускалось быстрее; третье: если из двух тел одинаковой величины одно было цилиндрическим, а другое любой иной формы, цилиндрическое погружалось медленнее. После того как я спасся, я несколько раз беседовал на эту тему с нашим старым школьным учителем. От него я и научился употреблению этих слов — «цилиндр» и «сфера». Он объяснил мне, хоть я и забыл это объяснение, каким образом то, что мне пришлось наблюдать, являлось, в сущности, естественным следствием той формы, какую имели плывущие предметы, и почему так получалось, что цилиндр, попавший в водоворот, оказывал большее сопротивление его всасывающей силе и втягивался труднее, чем какое-нибудь другое, равное ему по объему тело, обладающее любой иной формой.
Еще одно удивительное обстоятельство в большей мере подкрепляло мои наблюдения, оно-то главным образом и побудило меня воспользоваться ими для своего спасения: каждый раз, описывая круг, мы обгоняли то бочонок, то рею или обломок мачты, и многие из этих предметов, которые были на одном уровне с нами в ту минуту, когда я только что открыл глаза и увидел эти чудеса водоворота, теперь кружили высоко над нами и как будто почти не сдвинулись со своего первоначального уровня.
Я больше не колебался. Я решил привязать себя как можно крепче к бочонку для воды, за который я держался, отрезать найтов, прикреплявший его к корме, и броситься в воду. Я попытался знаками привлечь внимание брата, я показывал ему на проплывавшие мимо нас бочки и всеми силами старался объяснить ему, что именно я собираюсь сделать. Мне кажется, он в конце концов понял мое намерение, но — так это было или нет — он только безнадежно покачал головой и не захотел двинуться с места. Дотянуться до него было невозможно; каждая секунда промедления грозила гибелью. Итак, я скрепя сердце предоставил брата его собственной участи, привязал себя к бочонку той самой веревкой, которой бочонок был принайтован к корме, и не задумываясь бросился в пучину.
Результат оказался в точности таким, как я и надеялся. Так как я сам рассказываю вам эту историю и вы видите, что я спасся, и знаете из моих слов, каким образом мне удалось спастись, а следовательно, можете уже сейчас предугадать все, чего я еще не досказал, я постараюсь в немногих словах закончить мой рассказ. Прошел, быть может, час или немногим больше, после того как я покинул шхуну, которая уже успела спуститься значительно ниже меня, как вдруг она стремительно перевернулась три-четыре раза и, унося с собой моего милого брата, нырнула в пучину и навсегда исчезла из глаз в бушующей пене. Бочонок, к которому я был привязан, прошел чуть больше половины расстояния до дна воронки от того места, где я прыгнул, когда в самых недрах водоворота произошла решительная перемена. Покатые стены гигантской воронки стали внезапно и стремительно терять свою крутизну, их бурное вращение постепенно замедлялось. Туман и радуга мало-помалу исчезли, и дно пучины как будто начало медленно подниматься. Небо было ясное, ветер затих, и полная луна, сияя, катилась к западу, когда я очутился на поверхности океана против берегов Лофодена, над тем самым местом, где только что зияла пропасть Москестрема. Это было время затишья, но море после урагана все еще дыбилось громадными волнами. Течение Стрема подхватило меня и через несколько минут вынесло к рыбацким промыслам. Я был еле жив и теперь, когда опасность миновала, не в силах был вымолвить ни слова и не мог опомниться от пережитого ужаса. Меня подобрали мои старые приятели и товарищи, но они не узнали меня, как нельзя узнать выходца с того света. Волосы мои, еще накануне черные как смоль, стали, как вы сами видите, совершенно седыми. Говорят, будто и лицо у меня стало совсем другое. Я потом рассказал им всю эту историю, но они не поверили мне. Теперь я рассказал ее вам, но я сильно сомневаюсь, что вы поверите мне больше, чем беспечные лофоденские рыбаки.

ЭДГАР АЛЛАН ПО (1809 - 1849)

НИЗВЕРЖЕНИЕ В МАЛЬСТРЕМ. - I серия до полуночи

пути Господни в Природе и в Промысле его не наши пути, и уподобления, к которым мы прибегаем, никоим образом несоизмеримы с необъятностью, неисчерпаемостью и непостижимостью его деяний, глубина коих превосходит глубину Демокритова колодца.
Джозеф Гленвилл

мы наконец взобрались на вершину самого высокого отрога. Несколько минут старик, по-видимому, был не в силах говорить от изнеможения.
— Еще не так давно, — наконец промолвил он, — я мог бы провести вас по этой тропе с такой же легкостью, как мой младший сын; но без малого три года тому назад со мной случилось происшествие, какого еще никогда не выпадало на долю смертного, и, уж во всяком случае, я думаю, нет на земле человека, который, пройдя через такое испытание, остался бы жив и мог рассказать о нем. Шесть часов пережитого мною смертельного ужаса сломили мой дух и мои силы. Вы думаете, я глубокий старик, но вы ошибаетесь. Меньше чем за один день мои волосы, черные как смоль, стали совсем седыми, тело мое ослабло и нервы до того расшатались, что я дрожу от малейшего усилия и пугаюсь тени. Вы знаете, стоит мне только поглядеть вниз с этого маленького утеса, и у меня сейчас же начинает кружиться голова.
«Маленький утес», на краю которого он так непринужденно разлегся, что большая часть его тела оказалась на весу и удерживалась только тем, что он опирался локтем на крутой и скользкий выступ, — этот маленький утес поднимался над пропастью, прямой, отвесной глянцевито-черной каменной глыбой футов на полтораста выше гряды скал, теснившихся под нами. Ни за что на свете не осмелился бы я подойти хотя бы на пять-шесть шагов к его краю. Признаюсь, что рискованная поза моего спутника повергла меня в такое смятение, что я бросился ничком на землю и, уцепившись за торчавший около меня кустарник, не решался даже поднять глаза. Я не мог отделаться от мысли, что вся эта скалистая глыба может вот-вот обрушиться от бешеного натиска ветра. Прошло довольно много времени, прежде чем мне удалось несколько овладеть собой и я обрел в себе мужество приподняться, сесть и оглядеться кругом.
— Будет вам чудить, — сказал мой проводник, — ведь я вас только затем и привел сюда, чтобы показать место того происшествия, о котором я говорил, потому что, если вы хотите послушать эту историю, надо, чтобы вся картина была у вас перед глазами.
— Мы сейчас находимся, — продолжал он с той же неизменной обстоятельностью, коей отличался во всем, — над самым побережьем Норвегии, на шестьдесят восьмом градусе широты, в обширной области Нордланд, в суровом краю Лофодена. Гора, на вершине которой мы с вами сидим, называется Хмурый Хельсегген. Теперь поднимитесь-ка немножко повыше — держитесь за траву, если у вас кружится голова, вот так, — и посмотрите вниз, вон туда, за полосу туманов под нами, в море.
Я посмотрел, и у меня потемнело в глазах: я увидел широкую гладь океана такого густого черного цвета, что мне невольно припомнилось Mare Tenebrarum (- Море Мрака. – germiones_muzh.) в описании нубийского географа. Нельзя даже и вообразить себе более безотрадное, более мрачное зрелище. Направо и налево, далеко, насколько мог охватить глаз, тянулись гряды отвесных чудовищно черных нависших скал, словно заслоны мира. Их зловещая чернота казалась еще чернее из-за бурунов, которые, высоко вздыбливая свои белые страшные гребни, обрушивались на них с неумолчным ревом и воем. Прямо против мыса, на вершине которого мы находились, в пяти-шести милях от берега, виднелся маленький плоский островок; вернее было бы сказать, что вы угадывали этот островок по яростному клокотанию волн, вздымавшихся вокруг него. Мили на две поближе к берегу виднелся другой островок, поменьше, чудовищно изрезанный, голый и окруженный со всех сторон выступающими там и сям темными зубцами скал.
Поверхность океана на всем пространстве между дальним островком и берегом имела какой-то необычайный вид. Несмотря на то что ветер дул с моря с такой силой, что небольшое судно, двигавшееся вдалеке под глухо зарифленным триселем, то и дело пропадало из глаз, зарываясь всем корпусом в волны, все же это была не настоящая морская зыбь, а какие-то короткие, быстрые, гневные всплески во все стороны — и по ветру, и против ветра. Пены почти не было, она бурлила только у самых скал.
— Вот тот дальний островок, — продолжал старик, — зовется у норвежцев Вург. Этот, поближе, — Моске. Там, на милю к северу, — Амбаарен. Это Ифлезен, Гойхольм, Килдхольм, Суарвен и Букхольм. Туда подальше, между Моске и Бургом, — Оттерхольм, Флимен, Сандфлезен и Скархольм. Вот вам точные названия этих местечек, но зачем их, в сущности, понадобилось как-то называть, этого ни вам, ни мне уразуметь не дано. Вы слышите что-нибудь? Не замечаете вы никакой перемены в воде?
Мы уже минут десять находились на вершине Хельсеггена, куда поднялись из внутренней части Лофодена, так что мы только тогда увидели море, когда оно внезапно открылось перед нами о утеса. Старик еще не успел договорить, как я услышал громкий, все нарастающий гул, похожий на рев огромного стада буйволов в американской прерии; в ту же минуту я заметил, что эти всплески на море, или, как говорят моряки, «сечка», стремительно перешли в быстрое течение, которое неслось на восток. У меня на глазах (в то время как я следил за ним) это течение приобретало чудовищную скорость. С каждым мгновением его стремительность, его напор возрастали. В какие-нибудь пять минут всё море до самого Вурга заклокотало в неукротимом бешенстве, но сильнее всего оно бушевало между Моске и берегом. Здесь водная ширь, изрезанная, изрубцованная тысячью встречных потоков, вдруг вздыбившись в неистовых судорогах, шипела, бурлила, свистела, закручивалась спиралью в бесчисленные гигантские воронки и вихрем неслась на восток с такой невообразимой быстротой, с какой может низвергаться только водопад с горной кручи.
Еще через пять минут вся картина снова изменилась до неузнаваемости. Поверхность моря стала более гладкой, воронки одна за другой исчезли, но откуда-то появились громадные полосы пены, которых раньше совсем не было. Эти полосы разрастались, охватывая огромное пространство, и, сливаясь одна с другой, вбирали в себя вращательное движение осевших водоворотов, словно готовясь стать очагом нового, более обширного. Неожиданно — совсем неожиданно — он вдруг выступил совершенно отчетливым и явственным кругом, диаметр которого, пожалуй, превышал полмили. Водоворот этот был опоясан широкой полосой сверкающей пены; но ни один клочок этой пены не залетал в пасть чудовищной воронки: внутренность ее, насколько в нее мог проникнуть взгляд, представляла собой гладкую, блестящую, черную, как агат, водяную стену с наклоном к горизонту под углом примерно в сорок пять градусов, которая бешено вращалась стремительными судорожными рывками и оглашала воздух таким душераздирающим воем — не то воплем, не то ревом, — какого даже могучий водопад Ниагары никогда не воссылает к небесам.
Гора содрогалась до самого основания, и утес колебался. Я приник лицом к земле и в невыразимом смятении вцепился в чахлую траву.
— Это, конечно, и есть, — прошептал я, обращаясь к старику, — великий водоворот Мальстрем?
— Так его иногда называют, — отозвался старик. — Мы, норвежцы, называем его Москестрем — по имени острова Моске, вон там, посредине.
Обычные описания этого водоворота отнюдь не подготовили меня к тому, что я теперь видел. Описание Ионаса Рамуса, пожалуй, самое подробное из всех, не дает ни малейшего представления ни о величии, ни о грозной красоте этого зрелища, ни о том непостижимо захватывающем ощущении необычности, которое потрясает зрителя. Мне не совсем ясно, откуда наблюдал автор это явление и в какое время, — во всяком случае, не с вершины Хельсеггена и не во время шторма. Некоторые места из его описания стоит привести ради кое-каких подробностей, по язык его так беден, что совершенно не передает впечатления от этого страшного котла.
«Между Лофоденом и Моске, — говорит он, — глубина океана доходит до тридцати шести — сорока морских саженей; но по другую сторону, к Вургу, она настолько уменьшается, что здесь нет сколько-нибудь безопасного прохода для судов и они всегда рискуют разбиться о камни даже при самой тихой погоде. Во время прилива течение между Лофоденом и Моске бурно устремляется к берегу, но оглушительный гул, с которым оно во время отлива несется обратно в море, едва ли может сравниться даже с шумом самых мощных водопадов. Гул этот слышен за несколько десятков километров, а глубина и размеры образующихся здесь ям или воронок таковы, что судно, попадающее в сферу их притяжения, неминуемо захватывается водоворотом, идет ко дну и там разбивается о камни; когда море утихает, обломки выносит на поверхность. Но это затишье наступает только в промежутке между приливом и отливом в спокойную погоду и продолжается всего четверть часа, после чего волнение снова постепенно нарастает. Когда течение бушует и ярость его еще усиливается штормом, опасно приближаться к этому месту на расстояние норвежской мили. Шхуны, яхты, корабли, вовремя не заметившие опасности, погибают в пучине. Часто случается, что киты, очутившиеся слишком близко к этому котлу, становятся жертвой яростного водоворота; и невозможно описать их неистовое мычание и рев, когда они тщетно пытаются выплыть. Однажды медведя, который плыл от Лофодена к Моске, затянуло в воронку, и он так ревел, что рев его был слышен на берегу. Громадные стволы сосен и елей, поглощенные течением, выносит обратно в таком растерзанном виде, что щепа на них торчит как щетина. Это несомненно указывает па то, что дно здесь покрыто острыми рифами, о которые и разбивается все, что попадает в крутящийся поток. Водоворот этот возникает в связи с приливом и отливом, которые чередуются каждые шесть часов. В 1645 году, рано утром в вербное воскресенье, он бушевал с такой силой, что от домов, стоящих на берегу, не осталось камня на камне».
Что касается глубины, я не представляю себе, каким образом можно было определить ее в непосредственной близости к воронке. «Сорок саженей» указывают, по-видимому, на глубину прохода возле берегов Моске или Лофодена. Глубина в середине течения Москестрема, конечно, неизмеримо больше. И для этого не требуется никаких доказательств: достаточно бросить хотя бы один беглый взгляд в пучину водоворота с вершины Хельсеггена. Глядя с этого утеса на ревущий внизу Флегетон (- адский поток в древгреческой мифологии. - germiones_muzh.), я не мог не улыбнуться тому простодушию, с каким почтенный Ионас Рамус рассказывает, как о чем-то малоправдоподобном, о случаях с китами и медведями, ибо мне, признаться, казалось совершенно очевидным, что самый крупный линейный корабль, очутившись в пределах смертоносного притяжения, мог бы противиться ему не больше, чем перышко урагану, и был бы мгновенно поглощен водоворотом.
Попытки объяснить это явление казались мне, насколько я их помню, довольно убедительными. Но теперь я воспринял их совсем по-другому, и они отнюдь не удовлетворяли меня. По общему признанию, этот водоворот, так же как и три других небольших водоворота между островами Фере, обязан своим происхождением не чему иному, как столкновению волн, которые, во время прилива и отлива сдавленные между грядами скал и рифов, яростно взметаются вверх и обрушиваются с неистовой силой; таким образом, чем выше водяной столб, тем больше глубина его падения, и естественным результатом этого является воронка, или водоворот, удивительная способность всасывания коего достаточно изучена на менее грандиозных примерах. Вот что говорится по этому поводу в Британской энциклопедии. Кирхер и другие считают, что в середине Мальстрема имеется бездонная пропасть, которая выходит по ту сторону земного шара, в каком-нибудь очень отдаленном месте, например, в Ботническом заливе, как утверждают. Это само по себе нелепое утверждение сейчас, когда вся картина была у меня перед глазами, казалась мне вполне правдоподобным, но когда я обмолвился об этом моему проводнику, я с удивлением услышал от него, что, хотя почти все норвежцы и придерживаются этого мнения, он сам не разделяет его. Что же касается приведенного выше объяснения, он просто сознался, что не в состоянии этого понять; и я согласился с ним, потому что, как оно ни убедительно на бумаге, здесь, перед этой ревущей пучиной, оно кажется невразумительным и даже нелепым.
— Ну, вы достаточно нагляделись на водоворот, — сказал старик, — так вот теперь, если вы осторожно обогнете утес и сядете здесь, с подветренной стороны, где не так слышен этот рев, я расскажу вам одну историю, которая убедит вас, что я-то кое-что знаю о Москестреме…
Я примостился там, где он мне посоветовал, и он приступил к рассказу:
— Я и двое моих братьев владели когда-то сообща хорошо оснащенным парусным судном, тонн этак на семьсот, и на этом паруснике мы обычно отправлялись ловить рыбу к островам за Моске, ближе к Вургу. Во время бурных приливов в море всегда бывает хороший улов, надо только выбрать подходящую минуту и иметь достаточно мужества, чтобы не упустить ее; однако изо всех лофоденских рыбаков только мы трое ходили промышлять к островам. Обычно лов рыбы производится значительно ниже к югу, где можно безо всякого риска рыбачить в любое время, поэтому все и предпочитают охотиться там. Но здесь, среди скал, были кое-какие местечки, где мало того что водилась разная редкая рыба, но и улов был много богаче, так что нам иногда удавалось за один день наловить столько, сколько люди более робкого десятка не добывали и за неделю. Словом, это было своего рода отчаянное предприятие: вместо того чтобы вкладывать в него труд, мы рисковали головой, отвага заменяла нам капитал.
Мы держали наш парусник в небольшой бухте, примерно миль на пять выше отсюда по побережью, и обычно в хорошую погоду, пользуясь затишьем, которое длилось четверть часа, мы пересекали главное течение Мальстрема, намного выше водоворота, и бросали якорь где-нибудь около Оттерхольма или Сандфлезена, где не так бушует прибой. Мы оставались здесь, пока снова не наступало затишье, и тогда, снявшись с якоря, возвращались домой. Мы никогда не пускались в это путешествие, если не было надежного бейдевинда (такого, за который можно было поручиться, что он не стихнет до нашего возвращения), и редко ошибались в наших расчетах. За шесть лет мы только два раза вынуждены были простоять ночь на якоре из-за мертвого штиля — явление поистине редкое в здешних местах; а однажды нам пришлось целую неделю задержаться на промысле, и мы чуть не подохли с голоду, потому что едва только мы прибыли па лов, как поднялся шторм, и нечего было даже и думать о том, чтобы пересечь разбушевавшееся течение. Нас бы, конечно, все равно унесло в море, потому что шхуну так швыряло и крутило, что якорь запутался и волочился по дну; но, к счастью, мы попали в одно из перекрестных течений — их много здесь, нынче оно тут, а завтра нет, — и оно прибило нас к острову Флимен, где нам удалось стать на якорь.
Я не могу описать и двадцатую долю тех затруднений, с которыми нам приходилось сталкиваться на промысле (скверное это место, даже и в тихую погоду). Однако мы ухитрялись всегда благополучно миновать страшную пропасть Москестрема, хотя, признаюсь, у меня иной раз душа уходила в пятки, когда нам случалось очутиться в его водах на какую-нибудь минуту раньше или позже затишья. Бывало, что ветер оказывался слабее, чем нам казалось, когда мы выходили на лов, и наш парусник двигался не так быстро, как нам хотелось, а управлять им мешало течение. У моего старшего брата был сын восемнадцати лет, и у меня тоже было двое здоровых молодцов. Они, разумеется, были бы нам большой подмогой в таких случаях-и на веслах, да и во время лова, — но, хотя сами мы всякий раз шли на риск, у нас не хватало духу подвергать опасности жизнь наших детей, потому что, сказать правду, это была смертельная опасность.
Через несколько дней исполнится три года с тех пор, как произошло то, о чем я вам хочу рассказать. Это случилось десятого июля тысяча восемьсот… года. Жители здешних мест никогда не забудут этого дня, ибо такого страшного урагана, какой свирепствовал в тот день, еще никогда не посылали небеса. Однако все утро н после полудня дул мягкий устойчивый юго-западный ветер и солнце светило ярко, так что самый что ни на есть старожил из рыбаков не мог предугадать того, что случилось.
Около двух часов пополудни мы втроем — два моих брата и я — пристали к островам и очень скоро нагрузили нашу шхуну превосходной рыбой, которая в этот день, как мы все заметили, шла в таком изобилии, как никогда. Было ровно семь по моим часам, когда мы снялись с якоря и пустились в обратный путь, чтобы пересечь опасное течение Стрема в самое затишье, а оно, как мы хорошо знали, должно было наступить в восемь часов.
Мы вышли под свежим ветром, который нас подгонял с штирборта, и некоторое время быстро двигались вперед, не думая ни о какой опасности, потому что и в самом деле не видели никаких причин для опасений. Вдруг ни с того ни с сего навстречу нам подул ветер с Хельсеггена. Это было что-то совсем необычное, никогда такого не бывало, и мне, сам не знаю почему, стало как-то не по себе. Мы поставили паруса под ветер, но все равно не двигались с места из-за встречного течения, и я уже собирался было предложить братьям повернуть обратно и стать на якорь, но в эту минуту, оглянувшись, мы увидели, что над горизонтом нависла какая-то необыкновенная, совершенно медная туча, которая росла с невероятной быстротой. Между тем налетевший на нас спереди ветер утих, наступил мертвый штиль, и нас только мотало во все стороны течением. Но это продолжалось так недолго, что мы даже не успели подумать, что бы это значило. Не прошло и минуты, как на нас налетел шторм, еще минута — небо заволокло, море вспенилось, и внезапно наступил такой мрак, что мы перестали видеть друг друга. Бессмысленно и пытаться описать этот ураган. Ни один из самых старых норвежских моряков не видал ничего подобного. Мы успели убрать паруса, прежде чем на нас налетел шквал, но при первом же порыве ветра обе наши мачты рухнули за борт, будто их спилили, и грот-мачта увлекла за собой моего младшего брата, который привязал себя к ней из предосторожности.
Наше судно отличалось необыкновенной легкостью, оно скользило по волнам, как перышко. Палуба у него была сплошного настила, с одним только небольшим люком в носовой части; этот люк мы обычно задраивали, перед тем как переправляться через Стрем, чтобы нас не захлестнуло «сечкой». И если бы не эта предосторожность, то мы сразу пошли бы ко дну, потому что на несколько секунд совершенно зарылись в воду.
Каким образом мой старший брат избежал гибели, я не могу сказать, мне не пришлось его об этом спросить. А я, как только у меня вырвало из рук фок, бросился ничком на палубу и, упершись ногами в планшир, уцепился что было сил за рымболт у основания фок-мачты. Конечно, я это сделал совершенно инстинктивно, и это лучшее, что я мог сделать, потому что в ту минуту я не был способен думать.
На несколько секунд, как я уже вам говорил, нас совершенно затопило, и я лежал не дыша, цепляясь обеими руками за рым. Когда я почувствовал, что силы изменяют мне, я приподнялся на колени, не выпуская кольца из рук, и голова моя оказалась над водой. В это время наше суденышко встряхнулось, точь-в-точь как пес, выскочивший из воды, и, извернувшись, вынырнуло из волн. Я был точно в столбняке, но изо всех сил старался овладеть собой и сообразить, что мне делать, как вдруг кто-то схватил меня за руку. Оказалось, это мой старший брат, и я страшно обрадовался, потому что я ведь уже был уверен, что его смыло за борт. Но радость моя мгновенно сменилась ужасом, когда он, приблизив губы к моему уху, выкрикнул одно слово: «Москестрем!»
Нельзя передать, что почувствовал я в эту минуту. Я затрясся с головы до ног, точно в каком-то страшном лихорадочном ознобе. Я хорошо понял, что означало в его устах это одно-единственное слово. Ветер гнал нас вперед, прямо к водовороту Стрема...

ЭДГАР АЛЛАН ПО (1809 - 1849)

(no subject)

вы владеете только тем, что нельзя потерять при кораблекрушении. (Фарид ад-Дин Аттар, суфий)

ВАДИМ БЕЛОВ (1890 - 1930-е. подпоручик, участник ПМВ. предположительно расстрелян в СССР)

ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ
морской рассказ

— большинство пословиц — вздор! — говорил в кают-компании ревизор.
Ужин уже окончили, и за столом осталось всего человек 5 «корабельных философов» да старший офицер, спустившийся с палубы позже и потому еще кончавший свою котлету.
— Ревизор уж, как скажет, — так словно отрубит! — с иронией возразил артиллерист. — Я могу вам привести сколько угодно очень остроумных и, действительно, справедливых пословиц.
— Пожалуйста… мы слушаем!..
Ревизор насмешливо глядел на своего собеседника.
— Ну вот, например: «Что имеем — не храним, потерявши — плачем» или…
— Позвольте… а вот, например, у штурмана жена… он ее и не хранил, а когда она с каким-то мичманом сбежала, так не только не заплакал, а, наоборот, пришел ко мне и говорит: «Пойдем-ка, Иван Иванович, выпьем на радостях — наконец-то моя благоверная сбежала…»
Все засмеялись.
— Да бросьте вы каламбурить! — обиделся артиллерист. — С вами серьезно говорят, а вы все паясничаете…
— Продолжайте, продолжайте… больше не буду.
Артиллерист потер лоб и продолжал:
— Еще пример: «Чем меньше женщину мы любим — тем больше нравимся мы ей».
— Это не пословица… это Пушкина, — зашумели за столом.
— …А что же, по-вашему, пословица?..
— Народное — а не из поэтов…
— Извольте… «Кто в море не бывал — тот и страху не видал».
— Вздор… вздор… — кричали все.
Шум поднялся невообразимый, каждому молодому моряку хотелось щегольнуть своей неустрашимостью, и все наступали на злосчастного артиллериста.
— Позвольте… господа… — вмешался до сих пор молчавший старший офицер — я с вами не согласен…
Наконец все затихли.
— Я с вами совсем не согласен. Пословица «Кто в море не бывал — тот и страху не видал» имеет глубоко правдивую подкладку… даю вам слово старого лейтенанта.
Старший офицер помолчал, достал из кармана кителя толстую сигару и внимательно ее обрезал.
— Конечно, — продолжал он через минуту, — не вам, господа, судить о ее правдивости в наш век, когда броненосцы, пар, электричество и пироксилин убили старый морской дух лихости и сделали из моряков — машинистов.
Но я, господа, застал еще во флоте маленькие грациозные корветы и клиперы, одетые белыми парусами и незнакомые с угольными дымом и копотью.
Если вам не скучно, я могу рассказать вам одну быль, которой я сам был свидетелем.
Мы шли из Генуи в Алжир, пересекая Средиземное море в самой широкой его части. Ветер был слабый, к вечеру поставили брамсели.
Я, господа, не поэт и вряд ли удачно опишу вам картину южной ночи; впрочем, в ту ночь, о которой я вам рассказываю, никто на «Мареве» и не думал любоваться природой: на корвете была большая неприятность.
Перед самым спуском флага доктор прошел в каюту командира и сообщил ему, что в судовом лазарете скончался матрос Евсеев. А история с Евсеевым произошла скверная: старший офицер был свирепый, из «старых», и за какое-то упущение на парусном учении всыпал Евсееву 200 линьков.
Вам, конечно, не приходилось видеть это оружие пытки старого флота?.. Благодарите Бога!.. А мне волей-неволей пришлось даже присутствовать несколько раз при порке этими самыми линьками… и впечатление осталось, конечно, очень тяжелое!..
Старший офицер помолчал.
Итак, всыпали Евсееву 200 линьков, унесли его в лазарет, выражаясь по-боцмански, «в бесчувствии» и решили, что через 2–3 дня матрос опять будет бодр и свеж!..
Но на деле вышло не так.
Евсеев был из слабых, случилась с ним, кажется, скоротечная чахотка или что-то в этом роде, одним словом, вечером, в день выхода из Генуи, он умер.
Перетрусил старший офицер, испугался и командир — словом, на корвете воцарилась какая-то напряженная, боязливая тишина.
Наутро Евсеева одели в новую фланелевку с синим воротником, зашили в брезентный мешок и, прикрепив к ногам ядро, положили на юте ногами к морю на наклоненной доске, на высоте фальшборта.
Словом, все приготовили к погребению. Но к вечеру начало свежеть. Постепенно убрали брамсели и спустили брам- стеньги.
Началась качка. Вахтенный начальник спросил было разрешения убрать тело Евсеева в палубу, но командир приказал не убирать, а только прикрепить к фальшборту покрепче, и похороны назначили ранним утром.
К 10 часам ветер еще засвежел и почти перешел в шторм.
Почернело море, быстро спустилась ночь и в непроглядной темноте мчался по вспененным волнам наш маленький корвет.
В 12 часов я вступил на вахту.
Ночь была так темна, что я с трудом различал на мостике фигуры командира и старшего офицера. Последний озабоченно склонился над компасом.
Качало сильно. Иногда у самого борта вдруг поднимался столб пены и с зловещим шумом рушился на палубу.
Мы четверо: командир, старший офицер, вахтенный начальник и я, неотлучно стояли на мостике, вперив в даль взгляд.
По моему расчету, было около двух часов ночи, когда после особенно сильного шквала с бака закричали:
— Справа по носу зеленый огонь!.. («ходовой» правого борта. Левого – красный; носа – белый. – germiones_muzh.)
— Где? — в волнения переспросил старший офицер.
Но переспрашивать было незачем.
В ту же минуту на правом траверсе мелькнули два огня: зеленый и красный.
Командир крикнул рулевым:
— Право на борт…
И слова замерли на его устах…
Прямо по нашему борту несся громадный, весь белый, как бы изнутри освещенный корабль; на нем стояли все паруса, и несся он, как тень, не касаясь воды, прозрачный и страшный, мигая своими отличительными огнями, а на баке у самого форштевня стояла высокая, худая человеческая фигура, плотно закутанная в черный плащ.
Мы онемели от ужаса…
Я помню ясно, как громадный таинственный корабль сделал поворот и помчался через нашу корму, именно через, так как она прошла сквозь него, как сквозь туман.
Я представляю себе сейчас полные безумного ужаса глаза командира и бледное до синевы лицо старшего офицера.
Первым нашелся вахтенный мичман. Он подбежал к рулевым.
— Видели? — крикнул он хриплым голосом.
Рулевые, бледные, едва державшие штурмы одной рукой, без шапок, творили другой крестное знаменье, и старший вместо ответа прошептал:
— Господи, прости наши согрешения!
Очевидно, это был не сон.
Но если бы вы знали, какой безумный, нечеловеческий ужас испытал я на рассвете, сменясь с вахты и пробираясь на корму в свою каюту: тела Евсеева на доске не было!
Говорят, его могли смыть волны, ходившие через ют… может быть… но я-то, я-то твердо верю, что это дело не волн, а того таинственного белого корабля, «Летучего голландца», повстречавшегося нам в эту бурную ночь.
Когда наутро я взглянул в зеркало, мои виски были белы, как морская пена.
Вот и говорите после этого, что в море нет ничего страшного и что эта старинная морская пословица — вздор! Нет, господа!..
Старший офицер кончил и среди воцарившейся тишины вышел из кают-компании.
Все молчали. По лицам бродили недоверчивые улыбки, а ревизор даже попытался скаламбурить.
Но все были подавлены…
Когда после 12-ти ревизор вышел на вахту, броненосец шел открытым морем. Гулко стучали громадные машины, толстые трубы разбрасывали снопы золотых искр, а черные волны с ревом разбивались о стальной таран.
А мысль ревизора все еще была занята рассказом старшего офицера, и порой казалось ему, что из темноты выплывает навстречу броненосцу громадный белый корабль с таинственной, закутанной в плащ фигурой «Летучего голландца» у форштевня.

ДЕТСТВО В СОЛОМБАЛЕ (поморский север. начало XX века)

ПРОЩАЙ, ОТЕЦ!
наша улица на окраине Соломбалы (- пригород Архангельска в дельте Северной Двины. - germiones_muzh.) была тихая и пустынная. Летом посреди дороги цвели одуванчики. У ворот домов грелись на солнышке собаки. Даже ломовые телеги редко нарушали уличное спокойствие.
После обильных дождей вся улица с домами, заборами, деревьями и высоким голубеющим небом отражалась в огромных лужах. Мы отправляли наши самодельные корабли с бумажными парусами в дальнее плавание.
Во время весеннего наводнения ребята катались по улице на лодках и плотиках.
Улица начиналась от набережной речки Соломбалки. Среди маленьких домиков с деревянными крышами возвышался двухэтажный дом рыботорговца Орликова. В нижнем этаже орликовского дома жила наша семья.
Мой отец служил матросом на небольшом судне «Святая Ольга».
Я хорошо помню тот июльский день, когда мы провожали отца в рейс. В порту было жарко и душно. Горячее солнце накалило пыльную булыжную мостовую. Лица у грузчиков были влажными от пота. На реке – полный штиль. В разогретом воздухе стоял крепкий запах тюленьего жира и соленой трески.
Видели ли вы, как грузятся большие корабли, отправляющиеся в далекое плавание?
После короткой сутолоки грузчиков у штабеля мешков на причале вдруг раздается резкий крик: «Вир-ра!» Это означает: «Поднимай!»
И в ту же секунду на палубе, окутавшись в облако пара (- заработал мотор. – germiones_muzh.), начинает бойко тараторить лебедка. Трос натягивается так туго, что становится страшно: вдруг не выдержит и лопнет! На самом деле бояться совсем нечего. Для стального троса несколько мешков с мукой – сущие пустяки. Приходилось мне видеть, как на стальных тросах висел, словно игрушка, буксирный пароход.
Намертво затянутая стропом кипа мешков легко отрывается от дощатого настила. Теперь лебедка уже не тараторит, а глухо ворчит, словно досадуя на тяжесть груза. Перемазанные мукой грузчики, поддерживая мешки, осторожно подводят кипу к борту.
– Давай еще! – кричит старший из грузчиков. – Вирай помалу!
– Трави!
Качнувшись над палубой, кипа мешков начинает медленно опускаться в трюм.
Иногда над палубой повисают огромные пузатые бочки, корзины, плетенные из толстых прутьев, и даже живые коровы.
Со скучающим видом наблюдает за погрузкой штурман. Он одет в синий китель. В пуговицах кителя горит солнце. Огромные парусиновые рукавицы совсем не подходят к щеголеватому костюму штурмана и особенно к его красивой фуражке с великолепным якорем. Известно, что такие фуражки могут носить все капитаны, штурманы и механики торгового флота. Но почему-то многие моряки не любят форменных фуражек и носят простые кепки. (- они практичней: не слетят. – germiones_muzh.)
Меня это очень удивляет. Чудаки! Любой из соломбальских мальчишек из-за одной только фуражки готов стать моряком…
«Святая Ольга», нагруженная, опутанная оснасткой, привела меня в восторг. Правда, она казалась совсем крохотной рядом с большим океанским пароходом, который стоял тут же под погрузкой. Но если бы в ре¬бячьей игре при делении на две команды меня спросили: «Матки, матки, чей запрос? «Иртыша» или «Ольгу»? – я ни минуты не колебался бы в выборе.
«Иртыш» – самый большой и самый роскошный океанский пароход. «Ольга» – маленькое зверобойное судно. Ну и что ж! Конечно, «Ольгу». Во-первых, один вид «Ольги», старого, но крепкого бота с высокими мачтами, туго свернутыми парусами и таинственным переплетением снастей, сразу же начинал волновать мальчишеское воображение. Во-вторых, мы знали, что на ботах и шхунах плавают самые смелые, самые отчаянные и самые опытные моряки. В-третьих, – и это главное, – на «Ольге» уходил в плавание мой отец.
На палубе «Ольги» лаяли густошерстные ездовые собаки с острыми стоячими ушами. Матросы в зюйдвестках и парусиновых куртках крепили шлюпки, затягивали брезентом люки трюмов. Синий с белым четырехугольником отходной флаг повис на мачте. Все было готово к отплытию.
Я запомнил в тот день отца веселым и разговорчивым. Он был еще совсем молодой, безбородый, с голубыми глазами и прямыми светлыми волосами. (- помор. Коковины северная фамилья. – germiones_muzh.)
Обычно отец был молчалив.
– От тебя, Николай, слова не добьешься, – часто говорила ему мать. – Как медведь!
Отец краснел, улыбался, но ничего не отвечал. Он был добрый и совсем не походил на медведя.
Сегодня перед отплытием он пил вино вместе с матросами в трактире, и потому пропала его обычная молчаливость.
Несколько раз отец по трапу сбегал к нам на причал. Мать тихо плакала.
– Таня, – успокаивал ее отец, – вернусь на будущий год, получу много денег и больше не пойду в море. Тогда у нас будет хорошая жизнь! Береги сына… Прощай, Димка!..
Отец сказал: «У нас будет хорошая жизнь!» Я запомнил это особенно крепко.
Когда убрали трап, жены матросов на берегу заголосили, запричитали. Испуганно ухватившись за материнские юбки, истошно ревели маленькие ребятишки.
Густой тройной гудок принес какую-то незнакомую, щемящую тревогу.
«Ольга» отвалила от пристани и, развернувшись, медленно поплыла вниз по Северной Двине, к морю.
Провожающие долго стояли на берегу и смотрели вслед «Ольге», пока она не скрылась за поворотом.
…Мы вернулись домой. Потом пришел дед. Он где-то выпил, еле держался на своей деревянной ноге и по двору шел, уже опираясь о забор. Трезвый, дед никогда не жаловался. Вино же заставляло его каждому изливать горе.
– Ушла «Ольга», а я остался… Татьяна, что мне здесь делать? Духота тут для боцмана. Проклятое море! Ты не горюй, Татьяна, вернется Николай. – Дед ударял палкой по деревянной ноге. – Проклинали мы всю жизнь море, а что мы без моря! Ну куда я теперь с этой деревяшкой? Гожусь только багром от берегов воду отталкивать. Вот отец у меня до седьмого десятка проплавал и схоронил кости на дне морском…
Мать укладывала деда спать, но он не унимался. Он начинал рассказывать про свою жизнь, ругал море и жаловался, что не придется ему больше плавать.
Прошли времена молодости, когда ставил Андрей Максимыч рюжи (- рыболовная снасть для ловли сигов. – germiones_muzh.) в беломорских заливах и бил на льду багром тюленей, когда работал он на судах дальнего плавания и побывал во многих чужеземных портах.
Видел Максимыч много горя. Смерть заглядывала через пробоины в бортах судна, таилась она на песчаных отмелях и скалистых берегах в страшную штормовую погоду.
Но и на берегу было не легче, когда моряк оставался без работы. В поисках ее обивал он ступени парусников и пароходов. Горькая, тяжелая жизнь заставила его и ценить и ненавидеть копейки.
Максимыч знал море, качаясь на его волнах с малолетства. И плавать бы ему, старому, опытному боцману, до самой смерти! Но безногие на судне не нужны. Обыкновенный ревматизм перешел в гангрену. Деду Максимычу отняли ногу, и это было самым большим его горем.
Два десятка аварий и кораблекрушений пережил боцман. Но никогда он не думал, что оставит море прежде смерти и будет ковылять на деревянном обрубке.

ГЛАВА ВТОРАЯ
ДОЛЯ МАТРОССКАЯ
Мы долго и терпеливо ожидали отца.
Мать не спала в ненастные штормовые ночи. Она следила за лампадкой (- у иконы. – germiones_muzh.) и, прислушиваясь к заунывному посвисту ветра, думала об отце.
Когда кончилась зима и наша речка Соломбалка освободилась ото льда, я каждый день спрашивал у матери:
– Мама, сколько еще дней?
– Скоро, теперь скоро, – отвечала она.
День прибытия отца, даже из короткого рейса, всегда был праздником в семье. Он привозил морского окуня или палтуса. Мать принималась жарить рыбу. Потом отец давал ей денег, и она шла в лавку купца Селиванова. Если денег хватало для уплаты долга Селиванову, мама приносила мне четверть фунта мятных конфет – самых дешевых, какие были в лавке. А иногда она покупала еще связку бледных пухлых калачей с анисом.
Дед тоже уходил куда-то и вскоре приносил бутылку водки. Они садились с отцом за стол. Выпив чашечку (- кухня, посуда и ее употребление у поморов отличались от среднерусских. Из самовара, кпримеру, пили кофе – покупной из норвеги. Пекли не курники – рыбники. – germiones_muzh.), отец начинал много говорить и смеяться. Он никогда не ругался, как другие моряки, которые жили на нашей улице и которых я видел пьяными. Только один раз он сказал, что пошлет капитана ко всем чертям, потому что капитан не платит за отработку лишних вахт. В тот день, склонившись над столом, отец долго пел песню:
Доля матросская, каторга вольная,
Как тяжела и горька!
Кровью и потом копейка добытая –
Вот вам вся жизнь моряка.
Хорошо было, когда отец оставался дома на ночь. Это означало, что судно стало на чистку котла и команда несет береговые вахты.
Вечером отец садился со мной за стол и карандашом рисовал пароходы. Волны вокруг парохода были как настоящие, с беленькими всплесками-барашками. Из трубы парохода валил густой темно-серый дым. На мачте вился вымпел, и, конечно, пароход шел полным ходом.
Рисуя, отец объяснял:
– А это клюз для якорной цепи. – И он выводил на носу парохода кружочек, похожий на маленький глазок. – А это брашпиль – машина такая, якорь вирать. А это штормтрап – лестница веревочная…
Так по рисункам отца я изучал корабельную науку…
Но через год отец не вернулся. Время шло, а о «Святой Ольге» никаких известий не было…

ЕВГЕНИЙ КОКОВИН (1913 - 1977. поморской сын)

НЕЗНАКОМКА С ЗОНТИКОМ (Черное море, советский Крым. 1930-е)

Марко задержался на маяке и теперь жалел об этом. Юноша спешил как только мог. Черные тучи обложили небо; большие волны прибоя с ритмичным шумом катились на берег; в воздухе царило то особенное спокойствие, по которому люди узнают о приближении грозы. Вот-вот нарушат его порывы ветра и на землю упадут первые тяжелые капли — предвестники летнего ливня.
До Соколиного (- село в Крыму. – germiones_muzh.) оставалось километра полтора. Едва заметная в траве тропинка начиналась у моря и вела через луга прямо к рыбацкому выселку.
Марко, юнга со шхуны «Колумб», ходил сегодня домой, на маяк, где его отец работал смотрителем. Утром шхуна пришла в бухту Лебединого острова за рыбой, которую она доставляла в ближайший порт, на консервный завод. Оказалось, что у рыбаков Соколиного выселка лов накануне прошел неудачно: рыбы было очень мало. Шкипер решил задержаться в бухте на сутки, прочистить мотор, а потом, забрав двухдневный улов, выйти в порт. Воспользовавшись неожиданной остановкой на своем острове, юнга отпросился у шкипера на несколько часов домой, на маяк. Гостил он недолго. Заметив, что на небе собираются дождевые тучи, он заспешил на судно. И все же дома его задержали: специально для него приготовили вкусный обед и пирожки с мясом. Он и теперь нес с собой тяжелую корзинку пирожков, переданных матерью для команды «Колумба».
На бегу юнга вглядывался в фигуру, маячавшую впереди, стараясь угадать, кто бы это мог быть. Семнадцать лет он прожил на своем маленьком острове и мог распознать каждого из немногих жителей за километр. Но вот сейчас он догонял человека, которого видел впервые. Это была девушка. Она почему-то часто останавливалась и наклонялась: наверно, рвала цветы. В руке у нее была палочка.
Наконец порыв ветра волной пробежал по траве, по зеленой стене камыша над небольшим болотцем, поднял и понес какую-то сухую ветку — начиналась буря. Море сразу покрылось белыми барашками.
Ветер дул Марку в спину и облегчал ему путь. Юнга догонял незнакомку с палочкой. Его разбирало любопытство: кто она и что делает на их острове? Когда до нее оставалось не больше полусотни шагов, молния прорезала небо, а через миг раздался внезапный раскат грома и на землю упали первые тяжелые капли. Незнакомка остановилась, подняла вверх свою палочку, и над нею, как парашют, распустился зонтик. Марко поравнялся с девушкой и увидел, что она была приблизительно его лет. Незнакомка крепко сжимала ручку зонтика, а ветер надувал его и вырывал из рук. Девушка, по-видимому, была горожанкой: на ней было синее платье с короткими рукавами, сандалии, белый берет. Впрочем, Марку некогда было рассматривать незнакомку, и если бы через пять минут его спросили, блондинка она или брюнетка, он, вероятно, не смог бы ответить. Убедившись, что перед ним не островитянка, юнга крикнул:
— Скорее! Скорее — пока ров у выселка не залило водой, а то не перейдете!
Они пошли рядом.
Маленький ров под Соколиным во время ливня превращался обычно в бурную речку, и тогда перебраться через него было невозможно.
В этих случаях люди возвращались на маяк и ждали, пока дождь прекратится и вода спадет, или с большим риском добирались до выселка морем, на лодке.
Полил частый дождь и серой завесой закрыл рыбацкий поселок, до которого оставалось не больше десяти минут ходьбы. Девушка приблизилась к Марку и накрыла его зонтиком.
— Идем вместе! — крикнула она.
Порывы ветра рвали зонтик из рук, он мешал идти быстро, но зато немного защищал от дождя. Шагая рядом с незнакомой девушкой, Марко думал, что все равно он вымокнет, и с зонтиком и без него, и, наверно, прядется забежать к какому-нибудь рыбаку просушиться — ведь на «Колумбе» только одна маленькая рубка.
Ноги путались в мокрой траве, подчас доходившей до колен, идти было трудно. Наконец добрались до рва. Маленький ручеек, уже бежавший по дну рва, увеличивался на глазах. Глубиною ров был не более полуметра. Вода почти покрывала несколько больших камней, служивших мостом через ров. Марко знал: опоздай они на десять — пятнадцать минут — перейти здесь было бы уже невозможно. Юноша вошел в воду и протянул спутнице руку. Она посмотрела на него удивленно и даже сердито:
— Что это вы в воду полезли? Я бы одна…
Но он, не дав ей докончить, крикнул:
— Переходите скорей!
Как только они перешли, вода покрыла камни.
Дождь не утихал. Теперь до крайней хаты Соколиного выселка оставалось шагов сто. Через полторы — две минуты Марко и незнакомка вошли в улицу, пересеченную лужами.
— Вы куда? — спросила девушка.
— Мне к пристани.
— Хорошо, я вас провожу. Это мне почти по дороге.
Прошли улицу, завернули за угол и приблизились к берегу. Бухта была относительно спокойна, только пенились мелкие волны. «Колумб» покачивался на якоре недалеко от берега. Волны ударялись о маленькую деревянную пристань и шаловливо выбегали на песок, почти достигая шаланд и каюков, вытащенных на берег рыбаками.
Когда поравнялись с домиком рыбака Тимофия Бойчука, Марко поблагодарил свою спутницу и попрощался. Она ответила:
— Не за что. Пока!
Марко открыл калитку и, не обращая внимания на дождь, стоял и глядел вслед незнакомке. Пройдя соседний дом, она обернулась. Марко смутился и юркнул за ворота.
Его разбирало любопытство — хотелось посмотреть, куда пошла незнакомка, — но он, уже не останавливаясь и не оглядываясь, прошел прямо к двери, вытер ноги о каменные ступеньки и вошел в сени. Из комнаты доносились знакомые голоса. У Бойчука часто собирались соседи-рыбаки. Его домик был ближайшим к морю; два окна выходили на берег, и оттуда удобно было наблюдать в непогоду за шаландами и лодками.
Марко вошел в комнату, поздоровался и попросил разрешения обсушиться. Хозяин тотчас же провел его в кухоньку. В печи пылал огонь. Греясь, юнга услышал, как один из рыбаков говорил:
— В этом песке вся и сила. Из-за этого песка он и приехал сюда вместе с дочкой на целое лето…

НИКОЛАЙ ТРУБЛАИНИ (1907 – 1941. погиб на фронте, заменив пулеметчика). «ШХУНА «КОЛУМБ»