Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

ВЕСЁЛЫЕ БУДНИ. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ГИМНАЗИСТКИ (1906)

БЕЛКА – «НА ВОДОПОЕ» -- МАМОЧКУ УЛОМАЛИ
сто лет ничего не записывала -- некогда: уроки гимназические, уроки музыки -- чтоб им! -- каток, да еще и "Мальчик y Христа на елке". Что и говорить, оно прелесть как красиво, но отчего было Достоевскому не написать этого стихами? Тогда можно бы шутя выучить, потому стихи, -- они, хочешь не хочешь, в ушах остаются, коли два-три раза прочитал, a тут так ровно ничего не остается, здесь уж надо по-настоящему учить -- a я долбни ох как не люблю! Ну, да теперь, слава Богу, скоро конец, всего пол страницы осталось, три с половиной отзвонила. Барбос (- Ольга Викторовна, «по русскому». – germiones_muzh.) несколько раз спрашивал, доволен остался, так и сияет.
Сегодня y нас за русским уроком ужасно смешная штука вышла. Читали мы из хрестоматии главу "Молодая белка"; ну, там и описывается, какая она из себя: рыжая, мол, хвост пушистый, зубы острые. Штоф встает и спрашивает Барбоса:
- Ольга Викторовна, почему это беличий мех всегда серый, a белка-то рыжая?
-- Правда, отчего бы это? Отчего? -- раздается со всех сторон.
Только Танька противно так, насмешливо улыбается и говорит: "Глупый вопрос", -- a сама поднимает руку и тянет ее чуть не до самого носа учительницы.
- Грачева знает? -- спрашивает Барбос: -- Ну, прекрасно, скажите".
-- Потому что её шкурку, вероятно, на изнанку выворачивают, -- говорит Танька.
-- Как? Что такое? -- таращит свои и без того большие глаза Борбосина: -- Выворачивают?
Одну минутку вое молчат и переглядываются -- еще не утямкали, но потом вдруг весь класс начинает хохотать:
-- Выворачивают... Ха-ха-ха-ха!.. Выворачивают... Ха-ха-ха-ха!.. ха-ха!
-- Ловко!
-- Ай да Таня! Что? Выскочила?
-- Ну, ка, выверни! Эх ты, голова! -- раздается на весь класс голос Шурки Тишаловой.
-- Да, уж это поистине удачно сообразила", -- говорит Барбос. -- Вы, Грачева, лучше про себя берегите такие ценные познания, других не смущайте.
Барбос Таньку не любит и потому хоть и смеется, но не так добродушно как всегда; вообще она ужасно мило хохочет, даже весело смотреть: все её сало так трясется, и подбородок прыгает.
Танька красная, злющая. Поделом, не выскакивай!
На перемене мы в умывальной страшно дурачились. "На водопой" сегодня все так и рвались, особенно кто гимназические горячие завтраки ест. Может чего другого в них и не хватает, но не соли... Потом в голове только и есть одна мысль: кран.
Многие уж напились, стоят себе, мирно беседуют, a я, хоть и пила, да мало, еще надо про запас. Ну, как всегда, рот под кран; не без того, чтобы подтолкнули, то одна, то другая; я все ничего, будто не замечаю, пью себе. A они стараются, видят, я не плескаюсь, терпеливо страдаю, вот и расхрабрились; уж y меня и за шиворотом вода, и в ушах, и голова мокрая. Постойте ж голубушки!
Я голову свою отодвинула, да живо так пальцем кран и приткнула, -- видели, как дворники иногда делают, когда улицы поливают? но только я вместо улицы приятельниц своих окатила. Струя ж... ж... ж... ж... ж..., да фонтаном на них. Здорово вышло! Нет, уж тут как хотите, a кроме "здорово" ничего не скажешь. Визг, писк поднялся, бегут, хохочут!
В это время в невинности души "пятушка" (- пятиклассница. В гимназии была обратная нумерация. Всего классов восемь, значит, девочка старше Муси. – germiones_muzh.) какая-то бредет себе, ворон считает, и не видит, что тут орошение производится, да прямо-прямо под фонтан! A я пальцем двигаю, струю направляю то кверху, то книзу. За рукавами y меня полно, холодно, весело!.. Ho y "пятушек" видно вкус другой, как завизжит:
-- Что это за свинство! Что за сумасшедшая девчонка! Что за уличные манеры! -- и поехала-поехала...
Вы думаете, я стояла да слушала? Как бы не так! Давай Бог ноги, скорее от неё с дороги. Тут уж и звонок в класс, a я мокрее мокрого. Кое-как оттерлась, живо шмыгнула на скамейку, да и за Любину спину:
-- Загороди, ради Бога, Снежина, чтоб "Женюрка" (- классная дама Евгения Васильевна. – germiones_muzh.) меня не догнала.
A вид y меня, точно я часа два под водосточной трубой простояла, вроде верно Генриха IV. Сижу тише воды, ниже травы. Вдруг среди урока кто-то дерг-дерг за ручку! Дверь открывается, Шарлотта Карловна является, руками размахивает, -- a руки y неё почти такой же длины, как она сама. Шу-шу-шу, шу-шу-шу, что-то с Евгенией Васильевной. Поговорила-поговорила, попрыгала около ручки и исчезла. Ну, думаю, по мою голову пришли.
Так и вышло. Чуть урок кончился, меня Евгения Васильевна за бока. Оказывается, "пятушка"-то нажаловалась, a Шарлотта Карловна рада стараться и расхорохорилась. Отчитывала меня, отчитывала "Женюрочка", но не очень уж строго, хотя старалась показать, что не дай Бог, как сердита. Наконец велела идти просить прощения y этой самой нежной девицы -- Спешневой. Нечего делать, иду, -- и "Женюрка" за мной; я в V класс, a Евгения Bacильевна y двери остановилась. Я подхожу и громко так, чтобы она слышала:
-- Простите пожалуйста, я вас нечаянно облила -- a потом потише одной Спешневой: -- но только другой раз я непременно нарочно вас оболью.
Все кругом рассмеялись, даже сама Спешнева. Она уж теперь просохла, и злость с неё вся сошла.
Так дело и кончилось, но Женюрочка обещала следующий раз за "такие глупые шалости" из поведения сбавить. Ни-ни, не сбавит, слишком она меня любит; вот, если бы я налгала, намошенничала, тогда другое дело, a за это "ни в жисть", как говорит наша Глаша (- горничная. Дома, конечно. – germiones_muzh.).
Вечером к нам пришли Боба, Женя, Нина, Наташа и Леонид Георгиевич с тетей в "тетку" играть. Знаете, новая игра (- карточная, францусского происхожденья. - germiones_muzh.), в нее все теперь играют, -- мода, даже и я умею. Ну, играли себе, a потом за чаем стали говорить о нашем юбилейном вечере, о стихах... Да разве я помню, об чем шесть человек говорило, да еще таких болтливых человек; знаю только наверно, что о стихах речь шла, в этом-то вся и загвоздка. Женя и обращается к мамочке:
-- Наташа, почему ты нам никогда своих произведений не покажешь?
Я обрадовалась,
-- A y мамочки, -- говорю, -- целая толстая синяя тетрадка есть.
-- А тебя спрашивают, егоза? -- смеется мамуся.
Тут как пристанут все: "покажи" да "покажи".
Нечего делать, принесла мамуся тетрадку и сама же вслух читать стала. Кое-где сплутовать хотела, пропустить, но не тут-то было, все заставили прочитать.
-- Да это грешно Наташа, под замком держать такие сокровища, надо отдать в печать. ,
-- Мои стихи? В печать? Да вы смеетесь! -- говорит мамочка.
Пристают к ней: "снеси" да "снеси" в какую-нибудь редакцию.
-- Чтобы я, -- отнекивается мамуся: -- срамиться стала? -- Ни за что!
-- Ну, не хочешь, дай, мы сами снесем, -- просят они.
Наконец уломали мамочку.
-- Ну, несите, только фамилию сваю я зачеркну, не хочу позорить весь наш славный род.
A что, мамусенька? Ведь я говорила, что надо напечатать! По моему и вышло! Все вот говорят "талант". И сказки надо, непременно надо в оперы переделать.
Господи, какая я счастливая, что y меня такая умная мама, и хорошенькая и добрая! Хоть бы мне чу-чу-чуточку быть на нее похожей! Да, какую Леонид Георгиевич странную штуку рассказывал: был y них в министерстве юбилей какого-то господина, так отгадайте, что сослуживцы ему поднесли? Никогда не отгадаете, хоть сто лет думайте: -- адрес (- так называли письменное поздравление. – germiones_muzh.), понимаете, a-дрес! А? Ничего себе?! Чей-то наверно не знаю: его ли, или каждый свой собственный; вернее, что каждый свой, потому что едва ли старикашка тот не помнит, где сам живет. Но все равно, глупо! Да еще золотыми буквами написали и каждый свою фамилию внизу нацарапал. Ну, подарочек! Уж умнее было ему просто книгу "Весь Петербург" поднести, там по крайней мере все, все решительно адреса есть.
Нет, хоть взрослые над вами, детьми, и смеются, но сами иногда такие штуки устраивают!.. Хотела было порасспросить, да потом воздержалась, еще опять на смех поднимут, и так я "римскую маму" до сих пор продышать не могу.

ВЕРА НОВИЦКАЯ (1878 - ?)

одежда для "писающего мальчика"

кста, зимой в Брюсселе сыровато - и ветер пронизывающий. Но знаменитый писающий вфонтан мальчик на Гранд-плас, хоть он и был создан голым (скульптором Дюкенуа в 1619), не мерзнет. - Уже с XVII столетия ему дарят одежду. Мальчика наряжают и посезонно, и празднично, в честь памятных дней. У него есть скафандр советского космонавта, шуба Санта-Клауса и наряд ацтекского злого духа. (Одевать мальчика всилу его специфической позы непросто - но модельеры и портные справляются).
- Вобщем, нескучает малец. Писает весело

поединок мессира де Сурдеваля (Брюссель, 1537)

в одном из посольств короля Франции Франциска I к императору Карлу V посла - кардинала Жана Лотарингского - сопровождал в числе прочих дворян мессир де Сурдеваль. В Брюсселе, где располагался в то время императорский двор, Сурдеваль повздорил со своим коллегой из посольства. Решив завершить спор на шпагах и кинжалах, дворяне назначили врагврагу встречу за стенами города. Биться положили безсвидетелей: война, которая шла меж их государем и Карлом V, непозволяла расчитывать на снисходительность местных властей... Мессир де Сурдеваль прибыл на место верхом; его противник - пешим. Обнажив оружие, оппоненты приступили к прениям.
Первым получил рану де Сурдеваль. Однако оправился, продолжил бой (имброкатта - защита октавой и ответ рубящим сквалембрато справаналево - вольт влево с подшагом, опорой левой рукой оземь + пассато сотто на противоходе...) и скоро уложил противника наземь ударом, который мог стать смертельным... Так и случилосьбы: в ту эпоху непринято было миндальничать - забирали оружие проигравшего и возвращались домой к завтраку, оставив его подыхать. Но Сурдеваль решил иначе.
Он поднял упавшего, взгромоздил на своего коня, взял лошадь подуздцы и повел в город... Нашел цырюльника (они промышляли также и скорой медпомощью), поручил врага заботливому уходу и лишь послетого вернулся в посольство... Император всёже узнал об этом и вызвал де Сурдеваля водворец. Ожидавший сурового наказания за поединок на чужой территории дворянин явился - но Карл в присутствии всего двора поблагодарил его и наградил, возложив на шею богатую золотую цепь.

игрушки будущих рыцарей

специфически "рыцарские" игрушки детей феодалов, сохранившиеся досихпор в изображениях и "во плоти" - это фигурки сражающихся бойцов в полном вооружении. Веку к XIII - XIV относятся старейшие конные фигурки из бронзы - простейшие, с отверстиями подмышкой для продевания деревянного копья. Фигурки цельные - этих рыцарей не спЕшишь, без подставок... В рукописи "Сад утех" (1175) Геррады Ландсбергской находится замечательная миниатюра, на которой два юных отрока-принца играют другсдругом одной механической игрушечной группой: пешие бойцы в шлемах с миндалевидными щитами и мечами, - двигая фигурки сражающихся шнурками-приводами. Постепенно игрушки становятся сложней: конные рыцари уже "сажаются" на спину своих одовянных коней, и их можно выбивать из сёдел; сами кони делаются на колесной платформе. В парадном варианте (дорогие игрушки, как у юного Максимилиана, будущего императора Священной Римской империи германской нации) в XV - нач.XVI века фигурки бойцов разборные, и приводятся шкивами и шнурами, уходящими под платформу коней... - Такие уже легко можно сломать. Тем более, что следы оставленные эксплуатацией игрушек, говорят о том, что сшибались ими рыцарята ненашутку: таких царапин и выбоин деревяшкой несделать! Ломали копья и сталкивали сразгону, лоб-в-лоб, конь-в-конь.

история, рассказанная веталой

(это рассказ, который поведал храброму царю Викрамадитье ветала - говорящий труп или вампир - которого царь снял с дерева шиншипа на кладбище по обещанию, данному Викрамадитьей коварному капалику - мистику шиваиту в ожерелье из черепов - Кшантишиле. Каждый раз Викрамадитья снимал веталу с дерева и нёс к капалику - а ветала затейливыми историями заставлял царя нарушить молчание, после чего чудесным образом возвращался обратно на древо... Эта история - четвертая.)
жил когда-то на земном круге раджа по имени Шудрака. И пришел к нему однажды бездомный кшатрий - старый и оборванный. "Кто ты, почтенный, - спросил его Шудрака, - и зачем сюда пришел?" - "Я кшатрий Виравара и пришел сюда, наслышанный о твоей славе, чтобы предложить царю свою службу," - ответил тот. "Какое же жалование положить тебе?" - спросил царь. "Каждый день полторы тысячи золотых монет давай мне, о царь!" - сказал с поклоном кшатрий. "Да у меня никто столько не получает!" - возмутился было Шудрака, но подумал, что неспроста старик просит за свою службу несметное жалование - и согласился. Каждый день Виравара получал полторы тысячи золотых. Половину он отдавал брахманам, четверть нищим - а остальное тратил сам... Однажды ночью царь Шудрака проснулся, услышав на улице чей-то плач. "Виравара!" - позвал он старого кшатрия. "Тут я!" - откликнулся верный воин. "Пойди узнай, кто плачет, и доложи мне," - велел Шудрака. А сам незаметно последовал за ним.
Долго ходил Виравара по темным улицам города, пока не встретил горько плачущую старушку и спросил ее: "Будь мне матерью родной - скажи, почему ты плачешь?" - "Я - Лакшми (богиня счастья) царя Шудраки и плачу, потому что с рассветом он должен умереть," - ответила старушка. "Скажи мне, почтенная, есть ли средство спасти царя!" - спросил Виравара. "Кому же такое под силу?" - заплакала старуха. "Даже если невозможное что-нибудь - я все равно постараюсь!" - "Если найти мать с сыном, у которого 302 достоинства, и он согласится добровольно умереть за царя, то будет Шудраке счастье" - сказала она.
Виравара пришел домой, позвал жену с сыном и все им рассказал. И сказала жена кшатрия: "Как же мы заслужим вечное спасение, если не предотвратим этого несчастья?" И сказал Шактивара, их сын: "Если благодаря мне царь проживет долго, а царство будет благоденствовать - я счастлив!" И он умер за царя Шудраку. И мать с отцом, сокрушенные горем, умерли тоже.
Царь Шудрака, который все это видел, оставшись незамеченным, взмолился к небесным силам, предложив свою жизнь за жизни Виравары, его жены и сына... И царь был услышан - кшатрий и его семья вокресли, а Шудрака так же незамеченным покинул их дом. Воскресший Виравара пришел в себя на улице города и вернулся во дворец на рассвете. На троне сидел царь Шудрака - живой и невредимый. "Расскажи, Виравара, кто плакал ночью?" - спросил он кшатрия. Ответил Виравара: "Одна несчастная женщина плакала, да так незамеченной и ушла". "Ступай-ка домой, отдохни, сын," - повелел ему царь...
Скажи же, о царь Викрамадитья - кто добродетельней: Виравара, его жена, его сын или царь Шудрака?

испанская "напоминалка" на лбу (XVII век)

нижеприведенная сцена происходит в Севилье, на воровской «малине». К атаману Мониподьо является «заказчик» раны для своего недоброжелателя; ожидается назначенный исполнитель заказа. (Интересно, что сам обычай очевидно, арабский по происхождению; незря место бытования его в Испании – мавританская в прошлом Андалусия. Лоуренс Аравийский свидетельствует, что в среде бедуинов Хиджаза он бытовал и в начале XX века: статусным кинжалом джамбией провинившемуся наносился длинный вертикальный порез на лбу для напоминания его вины).

…в это время показался Чикизнаке, и Мониподьо справился у него, покончено ли с заказанной ему раной в четырнадцать стежков.
— Какой раной? — переспросил Чикизнаке. — Не тому ли купцу, что живет на перекрестке?
— Да, да, ему, — подтвердил кабальеро (- заказчик. – germiones_muzh.).
— Дело обстоит следующим образом, — отвечал Чикизнаке. — Вчера вечером я поджидал купца у дверей его дома; он пришел еще до (- вечерней. – germiones_muzh.) молитвы. Подхожу, прикинул глазом лицо, и оказалось, что оно очень маленькое; совершенно невозможно было уместить рану в четырнадцать стежков; и вот, будучи не в состоянии сдержать свое обещание и выполнить данную мне деструкцию, я…
— Ваша милость, вероятно, хотели сказать инструкцию, — поправил кабальеро.
— Совершенно верно, — согласился Чикизнаке. — Увидев, что на таком непоместительном и крошечном личике никак не уложить намеченное число стежков, не желая терять время даром, я нанес одному из слуг этого купца такую рану, что, по совести сказать, первый сорт! (- Чикизнаке халявщик и трус. Он наверняка побоялся пробиться к самому объекту и нанес неожиданный удар слуге, который подставился. Сопровождение-то у купца было приличное… И дернул оттуда со всехног. – germiones_muzh.)
— Семь стежков раны хозяина, — сказал кабальеро, — я всегда предпочту четырнадцатистежковой ране его слуги. Одним словом, вы не сделали того, что было нужно; впрочем, что тут разговаривать: не такой уж большой расход те тридцать эскудо, которые я вам дал в задаток. Имею честь кланяться, государи мои!
С этими словами кабальеро снял шляпу, повернулся и собрался было уходить, но Мониподьо захватил рукою его пестрый плащ и сказал:
— Не угодно ли будет вашей милости подождать и сдержать свое слово, так же как мы вполне честно и с большой для вас пользой сдержали наше. С вас следует еще двадцать дукатов, и вы не уйдете отсюда, не представив денег или соответствующего залога.
— Так это, по-вашему, сеньор, называется исполнением обещанного, — спросил кабальеро: — ранить слугу, вместо того чтобы ранить хозяина?!
— Нечего сказать, хорошо рассуждаете, сударь! — воскликнул Чикизнаке. — Видно, что вы забыли пословицу: «Кто Бельтрана любит, тот и Бельтранова пса приголубит».
— Но при чем тут эта пословица? — спросил кабальеро.
— Да ведь это почти то же самое, — пояснил Чикизнаке, — что сказать: «Кто Бельтрана не любит, тот и Бельтранова пса не приголубит». Так что, Бельтран — это купец; ваша милость — лицо, которое его не любит; слуга купца — это его пес, а когда попадает псу, попадает и Бельтрану; следовательно, обещание наше исполнено и дело кончено; поэтому вам не остается ничего другого, как немедленно и без всяких рассуждений платить.
— Что я и подтверждаю, — прибавил Мониподьо, — все, что вы сейчас сказали, друг Чикизнаке, вертелось у меня на языке. Сеньор кабальеро, нечего вам препираться с вашими слугами и друзьями, последуйте лучше моему совету и немедленно же оплатите работу; а если вам угодно, чтобы хозяину была нанесена другая рана, величиной своей соответствующая размерам его лица, так можете считать, что он уже от нее лечится!
— Если так, — ответил кабальеро, — то я с превеликой охотой и удовольствием уплачу вам за обе раны полностью.
— Сомневаться в этом деле так же странно, как сомневаться в том, что вы христианин, — сказал Мониподьо. — Чикизнаке пропишет вашему купцу такую рану, что чего доброго подумаешь, будто она у него природная.
— Имея такую поруку и обещание, — ответил кабальеро, — я оставлю вам эту цепь в виде залога за причитающиеся с меня двадцать дукатов и за те сорок монет, которые я предлагаю за новую рану. Цепь стоит тысячу реалов, но, возможно, что я ее вам отдам целиком; мне, пожалуй, очень скоро потребуется еще одна рана в четырнадцать стежков.
При этих словах кабальеро снял с шеи цепь из очень мелких колечек и вручил ее Мониподьо, который по цвету и по весу ясно увидел, что она не поддельная. Мониподьо принял цепь с большим удовольствием и большою любезностью, потому что был человеком весьма и весьма обходительным. Исполнение заказа было поручено Чикизнаке, который взялся покончить с делом в ту же самую ночь. Кабальеро ушел очень довольный, а Мониподьо тотчас же созвал отсутствующих и перетрусивших своих сочленов (- Мониподьо приказал им спрятаться, когда пришел кабальеро - и они, конечно, опасались полицейских альгуасилов. - germiones_muzh.). Когда все собрались, Мониподьо, расставив их в кружок, вынул из капюшона плаща памятную книжку и передал ее Ринконете, так как сам был неграмотный. Ринконете открыл книжку и на первой странице прочитал следующее:
«Запись ран, подлежащих выполнению на этой неделе.
«Во-первых, купцу, живущему на перекрестке. Цена — пятьдесят эскудо. Тридцать получены сполна. Исполнитель — Чикизнаке»


МИГЕЛЬ ДЕ ВЕРВАНТЕС СААВЕДРА (1547 – 1616). «РИНКОНЕТЕ И КОРТАДИЛЬО)

БОРИС САДОВСКОЙ (1881 - 1952. дворянин, остался, парализован, мистифицировал, в одиночестве)

СТРЕЛЬЧОНОК

-- раз-два! Раз-два! Заходи кругом! Стой!
Прогрохотали и смолкли барабаны.
-- Смирно!
-- Ишь, голобородые, табашники, немецкое зелье! Сколько пригнали-то их, видимо-невидимо, помилуй нас Господи.
-- Матушка, неужто не боязно им? Души-то губить?
-- Про то царь знает, Петр Алексеевич, помилуй нас Господи.
Гришке вчера, в самый Покров, дошел пятнадцатый год. Смышленый глазастый парнишка мал, да удал; острижен в скобку. Тулупчик рваный, перешит из отцовского; сапоги тоже отцовы. А отца -- стрелецкого полуголову -- сейчас солдаты пойдут сымать с телеги, на Лобное место поведут. Глядит на него высокая постница, Гришкина мать, не смигнет красными глазами; слез нет: все выплакала давно.
Два зеленокафтанника с ружьями подошли к телеге. Звякнули цепи; крепко сжимая оплывшую свечу, задвигался плечистый стрелец промеж солдат, к Лобному месту. Взвыла баба, кинулась, вцепилась: за ней, как вкопанный, потупился стрельчонок. "Свет ты, кормилец, батюшка наш родимый, Матвей Иваныч, на кого ты нас, сирот горемычных, покида-а-а-ешь?.."
Матвей тряхнул кудрями, молчит; соколиные глаза блеснули. Обнял жену, поцеловался с нею трижды, благословил сынка. Оборотился к солдатам.
-- Ну, скоблёна губа, веди!
Взошли на Лобное. Далеко видно отселе. На Спасской башне, на зубчатых кремлевских стенах, на Василии Блаженном, на всех хоромах и хижинах, дальних и ближних, кипит народ. Красная площадь полным-полна. Высоко чернеют виселицы, торчат колья, глаголи, плахи; спеет заплечная работа. А на золотых крестах соборных, на синих и пестрых маковках церквей, каркая, ждет жадное воронье. Цепи упали.
-- Сымай кафтан, что ли, -- сквозь зубы молвил рябой палач.
У намокшей кровью дубовой плахи подергивалось свежее тело; из обрубленной шеи бежала кровь. Подле голова валялась, седая, плешивая: полковник наш (- стрелецкий. – germiones_muzh.), Царство ему Небесное! Голова шлепнулась в грязный мешок. Палачи засуетились. Матвей вчетверо свернул кафтан, перекрестился на Ивана Великого, медленно положил четыре земных поклона.
-- Теперича я махну, Господи благослови! У этого шея, кажись, не больно жилиста, -- подмигнул тощий подслеповатый парень в зеленой куртке. -- Дай-ка топор, Терентий, -- и он вырвал у рябого широкую, как месяц блестящую секиру.
-- Которого, Данилыч? -- послышался сзади резкий голос. Матвей, вздрогнув, исподлобья взглянул на курчавого красавца великана с засученными рукавами. Молодой царь, румяный и веселый, в малиновой голландской фуфайке, утирал полотенцем загорелое лицо, забрызганное стрелецкой кровью.
-- Двадцатого, государь. Намахался здорово, да уж послужу в остатний твоей милости. Ложись, собачье мясо!
Матвей, крякнув, опустился на рогожу; с сопеньем прилаживает голову к мокрой плахе.
Данилыч поджал губу: здоров стрелецкий затылок! Царь подбоченился; посмеиваясь, пустил облако крепкого дыму. Данилыч замахнулся.
-- Ну-ка, ну!
-- Не говори под руку, твое царское величество!
Раз!
-- Оплошал, Алексашка! Эх!
Данилыч, красный с натуги, насилу вывернул острый топор из залившейся кровью широкой спины Матвея.
-- Обмахнулся, государь, прости.
Стрелец вскочил, рыча; зашатался и рухнулся с хриплым воем:
-- Сволочь, антихрист, Иродов сын треклятый! Чего мучишь, анафема?
Палачи отшатнулись.
-- Батя! -- принесся снизу ребячий крик.
Но уже заплечные мастера мигом растянули обезумевшего стрельца на кровавой плахе. Могучий удар царского топора с треском перешиб последнее проклятье заодно с непокорной шеей. Косматая голова ударилась в стену и, раскатившись, припала белыми губами к солдатскому сапогу Данилыча. Тот ловко швырнул ее в мешок.
Спасские куранты протяжно заиграли; гулко ударило двенадцать. Царь вздохнул и выколотил трубку о топор.
-- Палачи, обедать! -- загремел зычно с Лобного царский окрик. И тотчас, как петухи, запели по Красной площади голоса: "Палачи, обедать!"
Заволновался народ, будто нива в ветряный полдень; с говором, галденьем и плачем разбегались людские волны. Воронье замахало с церквей и пустилось крикливо драться.
Царь напялил на широкие плечи кафтан, нахлобучил шляпу. Внизу денщики держали горячего коня.
-- Тринкен, тринкен, ребята!
-- Ну, теперя, сынок, клади земной поклон Москве белокаменной, святым московским угодникам. Простись с Москвой, не увидишь ее боле.
-- Куды мы, мама, теперь?
-- В скиты, сынок, к матушке Марфе. Молиться за грешную душу раба Матвея. Помяни его, Господи, во Царствии твоем.
Мать и сын прошли Рогожскую заставу и утонули в дымчатом просторе седых полей. Последние убогие хибарки остались сзади. Октябрьский день понемногу начинал слезиться. Поля, унылые холодные поля, раскрыли даль необъятную; пусто, тоскливо. Не до них стрелецкой вдове: своя тоска в сердце застыла горючим камнем.
-- Вот, перво, дай Господи, дойдем до Нижнего; там у сестры Аксиньи пристанем в Ямской слободке, перезимуем. А от Нижнего до скитов рукой подать. Как весна, так и мы. Еще в девках я на Керженце бывала и матушку Марфу помню. Хорошо в скиту, сынок, легко. Все лес да лес, а по полянам цветы. Поставим у колодезя келийку, спасаться будем.
-- Матушка, неужто и впрямь согрешил родитель? Какая его вина?
-- Великая, сынок; по вине он и муку принял: на царя пошел.
-- Как же намедни, матушка, говорил нам отец Левонтий, что царь всю Русь в басурманство хочет поворотить? С ним и табашники, и пьяницы, и немецкие девки. Нешто это дело, нешто это показано? Батя за правую Христову веру стоял, а ему голову порубили. Сам царь рубил, своими руками. Стерпеть ли такое лихо?
Отцовы глаза у Гришки: как у соколенка сверкают.
-- Нишкни, сынок: грешные твои речи.
Гришка молчит, хмурится; нахмурилась и погода. Заморосил дождик слезливый. Странники идут да идут по большой дороге; вот и смеркается, отдохнуть бы. Вдали пятно темнеет: ближе, ближе, ан это изба. Стук, стук!
-- Господи Исусе Христе, сын Божий, помилуй нас.
-- Кого Бог несет? -- мотнулась рыжая борода в окошке.
-- Странные люди, батюшка, Божьи люди. Пусти, Христа ради.
В избе, дымя, потрескивает лучина, теленок мычит в углу. Пожевали краюху, запили водицей. Хозяин не речист; сел к столу, подпер кулаками бороду, зевает что есть мочи. Все шуршит, а что, не разберешь, тараканы иль дождик.
-- Слыхал, хозяин, в Москве что народу показнили?
-- Не слыхал, родимая, невдомек нам: живем тихо, ничего не слышим, слава те Господи. Клади парнишку-то на лавку, а сама куды хошь полезай: хошь на полати, хошь на печь.
Задул хозяин лучину, прилег под образами. Гришкина мать долго молилась и вздыхала на печи. Гришка не спал.
Царских покоев в нижнем жилье две горницы всего. Не любит царь Петр Алексеевич родительских хором. То у сестры Натальи в Преображенском живет, то к Троице-Сергию в гости ездит. С ним во дворце малолеток -- царевич с дядькой.
Время обедать. В расписной -- золотые орлы по алому -- столовой палате миски и блюда загромоздили узкий и длинный стол. Жареный гусь с кислой капустой, соленые огурцы, белорыбица, студень, курята с шафраном, буженина, оладьи. От бутылок скатерти не видать. Сулея любимой царской анисовки, перцовка добрая, водка полынная, водка тминная, три бочонка заморских и наливки всякие. Царь вошел с толпой бояр и генералов; перед божницей истово прочитал молитву; все крестились. Расселись с прибаутками; с царем по правую руку Александр Данилыч Меншиков, по левую Франц Яковлевич Лефорт; дальше князь-папа Ромодановский, генералиссимус Шеин, Тихон Стрешнев, генерал Гордон, Зотовы отец с сыном. Налили по первой, поднялся боярин Шеин.
-- Во здравие благоверного великого нашего государя! Да ниспошлет ему всещедрый и милостивый Бог конечную победу и одоление на враги.
-- Виват!
Царь поднял над головой золотую чарку.
-- Пью за здравие добрых и верных слуг моих, их же трудами смирена лютая измена. Виват!
-- Виват! Виват!
Царь из своих рук налил Данилычу перцовки.
-- Усердно в кровях омываешься: за твое здоровье.
-- Пан гетман к твоему царскому величеству. -- Дверь распахнулась: гетман Иван Мазепа, величаво шумя алым шелком откидных рукавов, быстро подошел к царю; осклабясь, провел по седым пушистым усам и, звякнув зубчатою шпорой, молвил сипло:
-- О, пресветлый, Кесарю равный, блюститель Русийского маестата! О-то! Як Алкидус побораешь стоглавую гидру. Новый Виргилиус паки потребен, дабы обозреть орла твоего залеты. Бардзо велик и удачлив еси в начинаниях твоих.
Царь нацедил венгерского в серебряный ковш. Мазепа тряхнул хохлатым чубом и, отступая на шаг, воскликнул:
-- Vivat Rex Russiae, Petrus Primus!
-- Алексашка, пусти гетмана, -- сказал царь.
Алексашка притворился глухим, получил подзатыльника и, ворча, перелез к Лефорту.
Загудели, как бор в непогоду, хмельные речи. Пили, сколько влезет, говорили, что в голову взбредет. Никита Зотов мешал токайское с сивухой и пил, не морщась. Гетман по-латыни беседовал с Лефортом о польских делах. Один Данилыч молчал, ничего не пил и, мрачно чавкая, раздирал руками жирного гуся; сало с грязных пальцев капало на стол. Царь стукнул чаркой о чарку.
-- Мейн фринт! -- крикнул он Лефорту. -- Что ж наш либсте камрад хер Меншиков не пьет? Али злобу на нас имеет? Нашей кумпании такой хахаль не под стать. Поднеси-ка, мингер, ему Орла.
Данилыч встал с поклоном:
-- Уволь, государь, от Орла: ей-ей невмоготу. Сам изволишь видеть, не щажу живота на службе; двадцать голов изменничьих порубил...
-- А я тебе отвечу, Алексашка: в пьянейшей кумпании государя нет, а есть мастер Питер. Заслугами же хвастать погоди: может, двадцать первая голова твоя будет. Пей!
Царь строго повел соболиной бровью. Алексашка дрожащими руками принял из рук Лефорта большой оловянный кубок.
-- Куды ему, свалится!
-- Подохнет, ледащ больно, -- пересмехнулись бояре.
-- Але ж ну, проше пане, проше! -- лукаво подсмеялся румяный гетман.
Алексашка метнул на него злобный взгляд, с кубком подошел к царю и, опустясь на колени, начал:
-- Ей, Орла подражательный и всепьянейший отче! Восстав поутру, еже тьме сущей...
Ах!
Крепкий булыжник, со звоном раздробив узорную раму, влетел в окно, просвистел над головой царя и шлепнулся в стену. На миг все окаменели; один Данилыч выскочил живо на двор и заорал: "Держи!.." Пошла тревога; Преображенский караул рассыпался по Кремлю.
-- Сыскали, государь! -- ворвался в столовую Данилыч; за ним двое солдат волокли связанного по рукам и ногам тщедушного оборванного парнишку. Пьяные гости повскакали с мест. Царь в молчании, облокотясь на кресло, уставился на злодея.
-- Чей ты?
-- Гришка Матвеев, стрелецкий сын, -- звонким детским голосом отвечал малец. Под левым глазом напухал у него огромный синяк.
Грозная судорога молнией скользнула по сумрачному лицу Царя; кошачий стриженый ус дернулся.
-- С умыслу ударил али из озорства?
-- С умыслу.
-- В кого камнем метил?
-- В тебя.
-- За что?
-- За отца.
Все молчали, разинув рот. Гришка недвижно стоял перед царем. Из разбитой оконницы ветер, врываясь, колыхал свечи; Дождь шумел.
-- Что же с ним сделать теперь? -- спросил царь глухо.
Загалдели:
"Пришибить, знамо"! "Батогами попугать да пустить". "Посадить в железы"!
"Вздернуть"! -- Александр Данилыч Меншиков подскочил к царю.
-- Дозволь, милостивый, заместо Большого Орла я башку отхвачу пащенку. И топорик в сенях. Другим неповадно будет. (- молчи, шестерка. Что ты еще мог сказать? – germiones_muzh.)
Гетман, изогнувшись, шептал:
-- Вашему величеству мой совет преподать имею: как сей гунстват несумнительно подослан есть от стрелецких сцелератов, то первей учиним ему допрос с огнем и дыбой. Яка шкода!
Вдруг царь оживился и отвел от сверкающих глаз преступника тяжелый и мутный взор. Кивнув меньшому Зотову, он вполголоса молвил два слова. Все любопытно устремили глаза к двери; оттуда явился Зотов, бережно неся на руках мальчика лет восьми. Заспанный бледный ребенок протирал кулаками тревожные глаза.
Царь встал.
-- Господа бояре! Сей малолеток дерзнул посягнуть на персону боговенчанного царя, мстя за отца своего, казненного злодея. Вам ли надлежит судить его? Никак! По сущей правде должен воздать ему достойную мзду единородный наш сын и наследник российского престола. От юных дней памятно да пребудет ему оное на русской земле неслыханное дело. В сем отроке, сыне нашем, зрю я единую любезного отечества подпору, ему же вручаю ныне защиту моей чести и дел моих. Алексашка, подай топор царевичу!
Изумленный гул пробежал кругом. Лефорт, прикусив губу, покачал головой; бояре переглянулись; гетман закрыл глаза. Один Данилыч хлопотал за всех: притащил щербатый топоришко и вместо плахи полено. Стрельчонок озирался дико горящими глазами; его ничком положили к ногам царевича. Царь был бледен. Щеки и губы прыгали, голова тряслась.
-- Возьми топор, тяпни его по шее, -- прерывисто шепнул он сыну.
-- Вот так, Алешенька, забери в обе рученьки покрепче, да и дай ему, дай, ну, дай! -- шепотом уговаривал суетливый Данилыч.
Царевич, казалось, не мог понять, чего от него хотят: он не сводил с отца испуганных, застывших от страха глаз. Топор гулко вывалился у него из рук, рот перекосился, и вдруг, звонко всхлипывая, царевич задрожал.
-- Руби! -- крикнул свирепо царь.
-- Руби, царевич, руби! -- кричали все. Царевич страшно оглядывался; глаза его закатились; он дрожал всем телом.
-- Руби, царевич, -- прохрипел Гришка. (- маладец. – germiones_muzh.)
Страшный пронзительный вопль покрыл крикливые голоса. Царевич с хохотом колотился и замирал на руках у Зотова. Царь махнул рукой.
Дверь захлопнулась, все утихло. Гости, отдуваясь и кряхтя, полезли за стол. Зазвенели опять стаканы. Все сели, один Гришка валялся связанный на полу.
-- А тебе, Алексашка, все-таки от Орла не отвертеться, -- сказал царь. -- Становись на колени, начинай сызнова.
-- А со стрельчонком как прикажешь?
-- С ним завтра пойдет беседа. Ей, ребята! Отведи парнишку за караул.

АРСЕНИЙ ТАРКОВСКИЙ (1907 - 1989. потерял брата на Гражданской, потерял ногу на ВОВ, потерял сына)

МАЛЮТКА-ЖИЗНЬ

Я жизнь люблю и умереть боюсь.
Взглянули бы, как я под током бьюсь
И гнусь, как язь в руках у рыболова,
Когда я перевоплощаюсь в слово.

Но я не рыба и не рыболов.
И я из обитателей углов,
Похожий на Раскольникова с виду.
Как скрипку я держу свою обиду.

Терзай меня — не изменюсь в лице.
Жизнь хороша, особенно в конце,
Хоть под дождем и без гроша в кармане,
Хоть в Судный день — с иголкою в гортани.

А! Этот сон! Малютка-жизнь, дыши,
Возьми мои последние гроши,
Не отпускай меня вниз головою
В пространство мировое, шаровое!