Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

ересь катаров ("альбигойцев") - и культура Окситании ("Прованса") XI - XIII вв.

(ещераз напомню, что трубадурский Юг Франции это Окситания. А Прованс только восточная ее часть).
Тема таинственной религии катаров значительно романтизирована и подается нынешними энтузиазтами возвышенно, рэволюсьонно - и некорректно. Поскольку о катарах толком никто ничего незнает, они идут впандан - в паре - со средневековой светской культурой Юга Франции (которую достаточно верно маркируют певцы куртуазной любви трубадуры).
Так вот: если вас интересуют трубадуры, прекрасные Донны, розы и турниры - то всё это катары отвергали. И нестОит путать! Катары вообще считали что физический мир сотворен сатаной и развлекаться аморально. Это были скромные и восновном бедные люди: мастеровые, крестьяне. Рыцари - мало. Те кого огульно называют защитниками катаров - графы Тулузы, виконты каркассонские Транкавели - катарами небыли; они защищали вольности Юга от северной централизации и взяли катаров "на общий баланс". Не более того. И героизированные файдиты (изгнанники) тоже. - Среди них были отдельные еретики: Пейре де Кабарэ, Чаберт де Барбейра (да, показали некоторый класс сопротивления). Но это единицы. Графы же и виконты периодически пытались помириться с римским папой. Неочень получилось (вот ненадобыло с самначала резать папского легата Пьера де Кастельно!)
Крестовый поход Севера на южан начался для искоренения ереси - и наказания непослушных. Это да.
А катары были гностики - тойсть протестное мистическое движение характеризуемое дуализмом: равновесием Добра и Зла в мире. Пришли с Востока: катарский "папа" Никита-богомил дёрнул из Константинополя и сперва гастролировал в Италии. В тёплой и привольной Окситании хорошо прижились, облюбовав для проповеди социальные низы... Юг предоставил им свободу, которую сам очлюбил. - Но общий тренд в Европе был иной, и грозный Симон де Монфор вбил это в окситанские головы булавой надежно. "Покоряйтесь и обращайтесь в положенную веру!" Никто из безалаберных южных спортсменов-любовников несмог толком возразить. Пригласили арагонского короля Педро - и того Монфор уболтал нараз, в битве при МюрЭ в 1213 (крестоносцев было меньше 2 тыщ; испанцев и южан более 40 тыщ - но северяне поимели их как по нотам)... Побунтовали - и централизовались-обратились. Катары пропали также незаметно, как пришли. Видители, дуалисты это всегда люди пассивные.
Был ли у катаров Грааль и тайные знания всякие? - Да мож и были. Но ненаверняка эффективные, полезные и нужные. По крайней мере, нам про них насвистели разные анархисты, наркоманы, фашисты и педерасты (ой, простите! Квиры) - как Отто Ран. Неособенно на это покупайтесь

АНАТОЛЬ ФРАНС (1844 - 1924)

ЛЮЦИФЕР
e si сompiaсque tanto Spinello di farlo orribile e contrafatto, che si dice (tanto puo alcuna fiata I'immaginazione) che la delta fifgra da lui dipinta gli apparve in sogno, domandandolo dove egli I'avessе veduta si brutta...
Vite de' piu eccelenti pittori, da M. GiorgioVasari. — Vita di Spinello.
и Спинелло получил такое удовольствие, изобразив его страшным и уродливым, что, как говорят (чего только подчас не внушает воображение!), названная написанная им фигура явилась ему во сне и спросила, где он его видел таким гадким...
«Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев» мессера Джорджо Вазари . — Жизнеописание Спинелло.

Тафи, флорентийский мастер живописи и мозаичного дела, очень боялся чертей, особенно в те ночные часы, когда силам зла дано властвовать во мраке. И страхи Тафи не лишены были основания, ибо бесы в те времена имели причины ненавидеть живописцев, которые одной картиной отнимали у них больше душ, чем какой-нибудь усердный брат минорит тридцатью проповедями. В самом деле, желая внушить верующим спасительный трепет, монах старательно расписывал им день гнева, долженствующий, по свидетельству Давида и Сивиллы (в католической мессе Dies Irae упоминаются пророчества античной Сивиллы. – germiones_muzh.), обратить мир во прах. Он возвышал голос и дудел в кулак, подражая трубе архангельской. Но слова его развеивались по ветру. Между тем картина на стене часовни или монастыря, где изображен был Иисус Христос, воссевший на престол, дабы судить живых и мертвых, непрерывно стояла перед взором грешников и, проникая в душу через глаза, исправляла тех, что согрешили глазами или чем иным. То было время, когда искусные мастера изображали тайны божественного правосудия в Санто-Кроче во Флоренции или на Кампо-Санто в Пизе. Эти картины были написаны в согласии с повествованием в стихах, которые Данте Алигьери, человек весьма сведущий в богословии и каноническом праве, оставил о своем путешествии в ад, в чистилище и в рай, куда он проник при жизни благодаря высоким достоинствам своей дамы. Потому-то всё в этой живописи было поучительно и правдиво, и можно сказать, что из чтения самой пространной хроники извлекаешь меньше пользы, чем из созерцания подобных картин. И флорентийские мастера, не щадя трудов, живописали дам и кавалеров, которые в тени померанцевых рощ, на траве, испещренной цветами, рассуждают о любви под звуки лютней и виол, меж тем как смерть с косой подстерегает их. Нет лучше средства обратить на путь истинный людей, повинных в плотском грехе и пьющих с женских уст забвение христианского долга! Чтобы усовестить скупцов, художник как живых изображал чертей, которые льют расплавленное золото в рот епископу или аббатисе, скудно заплатившим ему за исполненный заказ. Вот почему бесы были в те времена врагами живописцев, и главным образом живописцев флорентийских, не имевших себе равных в хитроумной изобретательности.
Особенно досадовали бесы на то, что их изображают в мерзостном виде, с птичьей или рыбьей головой, со змеиным туловищем и крыльями летучей мыши. Злопамятство их станет очевидным из рассказа о Спинелло.
Спинелло Спинелли из Ареццо (1350 – 1410. – germiones_muzh.) был отпрыском знатной семьи флорентийских изгнанников. Его возвышенный ум отвечал высокому рождению, ибо он был искуснейшим живописцем своего времени. Немало крупных работ исполнил он во Флоренции. Пизанцы заказали ему украсить после Джотто стены той святой обители, где мертвецы почивают под сенью роз в земле, привезенной из Иерусалима. Но, проработав долгие годы в других городах и скопив много денег, он пожелал увидеть вновь славный город Ареццо, свою родину. Аретинцы не забыли, что в молодости Спинелло был приписан к братству Милосердия во имя Пресвятой девы и, когда свирепствовала чума 1383 года, посещал больных и хоронил умерших. Жители города были ему благодарны и за то, что своими творениями он прославил Ареццо на всю Тоскану. Поэтому они приняли его с великими почестями. Полный сил, хоть и в преклонных летах, он предпринял большую работу по украшению родного города. Жена говорила ему:
— Ты богат. Отдохни. Пусть молодежь занимается живописью взамен тебя. Когда путь пройден, нужно отдохнуть!.. Кончать жизнь подобает в мирном и благочестивом покое. Без устали предаваться суетным трудам, подобно тем, кто возводил вавилонскую башню, — значит искушать господа. Спинелло, если ты не оторвешься от своих мастик и красок, то неминуемо утратишь покой души.
Так говорила ему старушка жена. Но он не слушал ее. Он думал лишь, как бы приумножить свое богатство и славу. Вместо того чтобы отдыхать, он взял заказ у церковного сонета Сант-Аньоло, подрядившись расписать все хоры храма подвигами архангела Михаила. В эту композицию должно было входить множество действующих лиц. Он принялся за дело с необычайным рвением. Перечитывая те места священного писания, которыми ему следовало вдохновляться, он глубоко вникал в каждую строку и в каждое слово. Рисуя по целым дням в мастерской, он не оставлял работы даже в постели и за столом. А вечерами, когда гулял у подножия того холма, где горделиво высятся стены и башни Ареццо, он продолжал размышлять всё о том же. И можно сказать, что история деяний архангела была целиком написана у него в мозгу, когда он сангвином начал набрасывать составлявшие ее сцены на стенной штукатурке. Быстро закончив набросок, он принялся писать красками ту картину над главным алтарем, которая должна была превзойти величием все остальные, ибо в ней надлежало прославить победу, одержанную главой небесного воинства до начала времен. Итак, Спинелло запечатлел архангела Михаила, поражающим в воздухе змея о семи головах и десяти рогах, а в нижней части полотна надумал изобразить князя тьмы Люцифера в виде страшного чудовища. Образы сами рождались у него под рукой. И преуспел он сверх собственных ожиданий: лик Люцифера был так мерзок, что приковывал к себе взор силой своего безобразия. Этот лик преследовал художника даже на улице и сопровождал его до самого дома.
Когда наступила ночь, Спинелло лег в постель рядом с женой и уснул. Во сне он увидел ангела, столь же прекрасного, как архангел Михаил, но только черного. И этот ангел сказал ему:
— Спинелло, я — Люцифер! Где же ты видел меня, что изобразил в таком гнусном обличье?
Старик художник ответил дрожа, что никогда не видел его собственными глазами, так как не побывал при жизни в аду, подобно Данте Алигьери; но, изобразив его таким, он хотел наглядно показать всё уродство греха.
Люцифер пожал плечами, отчего будто вдруг содрогнулась гора Сан-Джеминьяно.
— Спинелло, не откажи мне в удовольствии потолковать со мной, — сказал он. — Я недурной логик; тот, кому ты молишься, знает об этом.
Не получая ответа, Люцифер так продолжал свою речь:
— Спинелло, ты ведь читал книги, в которых говорится обо мне. Ты знаешь мою историю и знаешь, как я покинул небо, чтобы стать князем мира сего. Это блистательное предприятие могло бы считаться непревзойденным, если бы в свое время гиганты не восстали точно так же против Юпитера, что ты мог видеть, Спинелло, на древней гробнице, где их борьба изваяна в мраморе.
— Верно, — отвечал Спинелло. — Я видел эту гробницу в форме чана в Санта-Репарата во Флоренции. Это поистине прекрасное творение римлян.
— Однако же, — заметил с улыбкой Люцифер, — гиганты не показаны там в обличье жаб или хамелеонов. (Люцифер – а вместе с ним атеист Анатоль Франс лукавят, предлагая «двойную» историю мира сего. И даже в античности гигантов изображали с ногами в виде змей. – germiones_muzh.)
— Но ведь восставали-то они не против истинного бога, — возразил художник, — а всего лишь против языческого идола. Это весьма существенно. А ты, Люцифер, поднял знамя мятежа против истинного царя небесного и земного.
— Я и не отпираюсь, — согласился Люцифер.— В скольких же грехах ты винишь меня за это?
— Тебе следует приписать семь грехов,— ответил художник, — и все семь — смертных.
— Семь, — сказал ангел тьмы, — это богословское число. Всего было по семи в моем бытии, которое тесно переплетается с Его бытием. Спинелло, ты обвиняешь меня в гордыне, злобе и зависти. Я готов согласиться с этим, если ты признаешь, что позавидовал я только славе. Ты почитаешь меня скупцом? Согласен и с этим. Скупость — добродетель для государя. Что же касается чревоугодия и сластолюбия — я не рассержусь, если ты укоришь меня в них. Остается леность.
Произнеся это слово, Люцифер скрестил руки на своем панцире и, подняв темный лик, тряхнул огненными кудрями:
— Спинелло, неужто ты в самом деле думаешь, что я ленив? Ты считаешь меня трусом, Спинелло? Ты полагаешь, что своим бунтом я проявил недостаток отваги? Нет. Значит, справедливо было бы написать меня в образе смельчака с горделивым челом. Никого не надо обижать — даже черта. Разве ты не понимаешь, что оскорбляешь того, кому молишься, давая ему в противники отвратительного гада? Спинелло, ты слишком невежествен для своих лет. Мне очень хочется отодрать тебя за уши, как нерадивого школьника.
Услышав эту угрозу и видя, что длань Люцифера протянулась над ним, Спинелло заслонил голову рукой и взвыл от ужаса.
Старушка жена, вскочив спросонья, спросила, какая с ним приключилась беда. Он отвечал ей, стуча зубами, что видел сейчас Люцифера и испугался за свои уши.
— Недаром я говорила тебе, — сказала жена,— брось расписывать стены всякими образинами, иначе они под конец сведут тебя с ума.
— Я не сошел с ума, — возразил художник.— Я его видел: он прекрасен, хотя печален и горд. Завтра же я сотру мерзостный образ, который нарисовал, и поставлю на его место тот, что видел во сне. Ибо не надо обижать даже черта.
— Лучше постарайся уснуть, — сказала жена,— чем вести безрассудные и еретические разговоры.
Спинелло попытался встать, но без сил упал на подушки и потерял сознание. Он протомился еще несколько дней в лихорадке, а затем умер

ДЮК СТЕПАНОВИЧ (пересказ былины - Алексея Лельчука)

Дюк рассуждает о своих стрелах
не белый кречет из лесу выпархивал, не ясный сокол по полю пролётывал, выезжал из богатой земли Волынской, из славного города Галича удалой добрый молодец боярский сын Дюк Степанович.
Ездил Дюк к морю синему охотиться, стрелять гусей, лебедей, серых уточек. Расстрелял Дюк триста стрел да ещё три стрелы, не убил ни гуся, ни лебедя, ни малой серой уточки. (- мазила. – germiones_muzh.) Собирал Дюк стрелы в расписной колчан, триста стрел собрал, а три стрелы найти не смог. Головой качает Дюк, приговаривает:
— Всем трёмстам стрелам цену ведаю, а тем трём стрелам цены не ведаю! Колоты те стрелы из трость-дерева на двенадцать гран, струганы стрелы в Нове-городе, клеены клеем осетра-рыбы.
— Да не тем стрелки дороги, что колоты на двенадцать гран, а тем они дороги, что перены пером сиза орла. Не того орла, что по полям летает, а того орла, что на море живет. (- альбатроса, стопудов. – germiones_muzh.) Летает тот орёл над синим морем, детей выводит на Латырь-камне. О камень тот орёл грудью бьётся, перья сизые в сине море роняет. Плывут по морю гости-корабельщики, те перья собирают, дарят царям, королям, да сильным могучим богатырям.
— Да не тем стрелки дороги, что перены пером сиза орла, а тем, что вделаны в них камни самоцветные, всё яхонты. Где стрела летит, от неё луч горит (- еще и с лазерным наведением! – germiones_muzh.), днём от красна солнышка, ночью от светла месяца. Днём те стрелки пускаю, а ночью собираю. Тем мне те стрелки дороги.

Дюк отправляется в Киев
Вернулся Дюк Степанович в славный город Галич, пришёл к родной матушке, говорил ей таковы слова:
— Государыня, свет моя матушка! Во всех городах побывал я, только в стольном Киев-граде не был. Дай ты мне своё прощенье да благословенье ехать до Киева, Богу в церквах киевских помолиться, князю Владимиру поклониться, на красу-басу столичную подивиться.
Отвечает Дюку родная матушка:
— Ай ты, дитя моё милое, молодой боярин Дюк Степанович! Не дам тебе прощенья, не дам благословенья отправляться в Киев-град. В Киев скакать на коне три месяца, да всё по дорожке прямоезжей. Стоят на той дорожке три заставы великие. Первая застава — горы толкучие. Те горы врозь расходятся, да потом вместе толкаются, тебе через них не проскочить. Вторая застава — птицы клевучие. Те птицы тебя с конём склюют. Третья застава — Змеище Горынище о трёх головах, о двенадцати хвостах. Тот Змей тебя огнём спалит.
Говорил ей на то Дюк Степанович:
— Государыня, свет моя матушка! Ты меня не упрашивай, угрозами мне не уграживай. Дашь прощенье — поеду я, не дашь — тоже поеду.
Говорила тогда Дюку его матушка:
— Ай дитя ты моё милое, заносчивое дитя, хвастливое! Похвастаешь ты в Киеве родной матушкой, похвастаешь ты добрым конём, да золотой казной, да платьем цветным. В Киеве люди лукавые, изведут тебя не за денежку.
Отвечал ей Дюк Степанович:
— Государыня свет моя матушка! Ты меня не упрашивай, угрозами мне не уграживай! Дашь благословенье — поеду в Киев, не дашь — всё равно поеду.
Говорила ему родная матушка:
—Ай дитя ты моё милое! Бог тебя простит, Бог помилует.
И дала ему прощенье да благословенье родительское в Киев-град отправиться.
Выходил тут Дюк на широкий двор, заходил в конюшни стоялые, выбирал коня себе доброго, выбирал он Бурку косматого. Шерсть у Бурки в три пяди, а грива-то у Бурушки в три локтя, а хвост-то у косматого в три сажени. Хвост да грива до земли помахивают, хвостом он следы свои запахивает. (- маскировка будьздоров. – germiones_muzh.)
Выводил Дюк коня в чисто поле, катал-валял Бурушку по росе вечерней. Брал Дюк частый гребень зуба рыбьего, расчёсывал Бурушку косматого, кормил он его пшеном белояровым. Клал на Бурушку попону голубого льна, в три строчки строченную. Первая строка шита красным золотом, вторая строка — скатным жемчугом, а третья строка — медью казарскою, которая дороже злата, серебра, дороже скатна жемчуга.
Но не тем попона дорога, что в три строки строчена, а тем, что вшито в ней по краям по камушку, по яхонту самоцветному. Пекут из тех камней лучи ясные не для красы-басы, а для поездки богатырской — чтоб и ночью путь-дорожку светом светить. (- фу-ты Господи, чудная светотехника! И дальний свет, и ближний с габаритами? – germiones_muzh.)
На попонку клал Дюк потнички, на потнички клал войлочки, на войлочки клал седло черкасское, двенадцать подпруг подтягивал, а тринадцатую продольную клал ради крепости. Подпруги-то те из семи шелков, пряжки всё серебряные, шпенёчки булатные. Шёлк тот не трётся, булат не гнётся, а серебро от дождя не портится. Привязал Дюк тороки великие, нагрузил тороки золотой казной да платьем цветным. Посмотрел на коня, удивился сам:
— То ли добрый конь, то ли страшный зверь! Из-под наряда самого коня и не видно.
Сел Дюк на добра коня, простился со всем Галичем, с родной матушкой в особинку. Видели Дюка, где на коня сел, да не видели Дюковой поездочки — только пыль в чистом поле заклубилася.
Поскакал Бурушка косматый повыше леса стоячего, пониже облака ходячего. С горы на гору перескакивает, через реки-озёра перемахивает. Подъехал Дюк к первой заставе. Разошлись врозь горы толкучие, не успели они вместе столкнуться, проскочил мимо них Бурушка косматый. Подъехал Дюк ко второй заставе. Только птицы клевучие крылья расправили, клювы навострили, проскочил мимо них Бурушка косматый. Подъехал Дюк к третьей заставе. Только Змеище Горынище головы поднял, хвосты расправил, проскочил мимо него Бурушка косматый.
Подъезжал Дюк к Непре-реке, увидал: на крутом бережку, на воробьёвой горе стоит шатёр белополотняный, стоит на бережку Застава богатырская. Подъезжал Дюк к белу шатру, говорил таковы слова:
— Что за невежа в том шатре спит? Выходи с Дюком Степановичем биться, выезжай с Дюком бороться!
Выходил тут из бела шатра могучий богатырь Самсон Самойлович, говорил Дюку таковы слова:
— Я буду с Дюком биться, выеду с Дюком бороться.
Увидал Дюк, что беда ему пришла неминучая, соскочил он с добра коня, снимал шапку с буйной головушки, бил челом до самой сырой земли, говорил Самсону таковы слова:
— Одно солнышко на небесах, один богатырь в земле Русской, могучий богатырь Самсон Самойлович!
(- зассал, слоняра? А какже мАхач! Включил заднюю. – germiones_muzh.)
Речи те Самсону понравились, брал он Дюка за руки белые, заводил Дюка в бел шатёр, говорил ему таковы слова:
— Ай же ты, молодой боярин Дюк Степанович! Как будешь ты, боярин, в Киеве, да найдёт на тебя невзгодушка, да некому будет тебя, молодца, выручить, стреляй-ка ты стрелочку калёную, на стрелку ту ярлык привязывай. У меня летает по чисту полю сизый орёл, принесёт он ту стрелочку мне в бел шатёр, приеду я из чиста поля, тебя в Киеве выручу.
Садился Дюк на добра коня, да поехал в стольный Киев-град.
Приехал Дюк в стольный Киев-град, заехал на княжий двор. Привязывал добра коня к столбу точёному, к кольцу золочёному, заходил в высокий терем, крест клал по-писаному, поклоны вёл по-учёному, на все стороны кланялся, желтыми кудрями до самой земли.
Ходят по терему люди дворовые княжеские, говорят Дюку таковы слова:
— Ай же ты, удалой добрый молодец! Обученье видим твое полное, да Владимира князя дома-то не случилося. Отправился князь в церковь Божью к заутрени…

(продолжение следует. Когда-нибудь)

час и сила нави

в древнем язычестве славяне (как и другие индоевропейцы) делили сверхъестественные силы на два лагеря: на солнечных существ - и на холодных, ночных. Ночь - время нави. Еще век тому назад, когда "жили по солнышку", вставали-ложились по крику петушиному, крестьяне опасались выходить ночью, по темени из дому. В это время властвовала навь. С нею только ведьмы дружили. В избе, в хате был мир Божий - а по крыше ходила навь... И оставляли люди на крыше плошки с киселем, задабривали навь угощением. (Это и есть двоеверие - жизнь на грани меж христианством и язычеством). Обычай выставлять на крышу кисель удержался дольшевсего по отношенью к Морозу. Дед Мороз, Морозко тоже навь. На Радуницу топили навям баню, оставляли полотенца: помыться... - Невсегда помогало. Нави - средь которых числились девицы-огневицы, сёстры-лихорадки - вредили в первуочередь рожаницам и младенцам. Но когда усиливались, то уж тут держись! И белым днём беспредельничала навья сила по грехам человеческим: по летописи, в 1092 году в Полоцке на небе вспыхнули страшныя знамения, пошел неурожай да засуха, пожары по лесам. И из болот по городу незримо на конях рыскали нави. Кто из человеков выходил из дому - того язвили-ранили. И заболевал люд, и умирали.
Навь связана с водою и туманом - всё неведомое приходит в тумане... Дело в том, что душа, по языческим представленьям, двусоставна: состоит из огня и воды. У кого душа горячая, тому счастье. У кого мокрая - тому и от того беда.
- Боитеся? Ах вы, цуцыки.

с приездом, Аркадий Илларионыч; дай-кось кайлу (Сибирь, начало XX века)

только один Бельков знал о приезде Ваницкого. Только он и встретил его на вокзале. Извозчик машистой рысью прогнал лошадь на перрон и осадил её у самого вагона. Станционный жандарм оторопел, не зная, свистеть ли тревогу и задерживать нарушителя или вытягиваться во фрунт, ожидая особы. На всякий случай заложил свисток в рот и вытянулся рядом с дугой.
— Прими чемодан.
Голос властный, — знакомый.
— Здравия желаю, Аркадий Илларионыч, — рявкнул жандарм, подхватил чемодан и выплюнул изо рта ненужный свисток,
— С приездом вас, Аркадий Илларионыч, — рявкнул снова, укладывая чемодан в сани и помогая Ваницкому поудобнее усесться рядом с Бельковым. Почтительно прошептал — Премного благодарен, Аркадий Илларионыч, — и опустил в карман голубой шинели хрустящую бумажку.
— Но-о, пошел! — крикнул извозчик, и огненно-рыжий жеребец вынес легкие сани на улицу.
Бельков начал доклад.
— Супруга ваша здорова.
— Тоскует, ждёт, — перебил Ваницкий. — При случае передайте ей, что и мы здоровы, и тоже тоскуем. Дальше.
Так начинался разговор при каждом возвращении Ваницкого в город. Бельков, давно уловивший издевательские нотки в тоне хозяина, как-то начал прямо с деловой части, опустив информацию о здоровье супруги.
— Стоп! — перебил Аркадий Илларионович. — Как здоровье жены? — и погрозил пальцем — Не забывайтесь, с-сударь!
— Правление железоделательных заводов, — продолжал доклад адвокат, — забраковало нашу руду с Юрмановского месторождения. Повышенное содержание глинозема.
— Прекрасно. Напишите письмо: Ваницкому нужны деньги и он предлагает правлению купить у него их акции. В случае отказа, выбросите их на биржу. Дальше. Как Баянкуль?
Много у Ваницкого дел. Только перед самым домом дошла очередь до Богомдарованного.
— Теперь Устин Рогачёв не хозяин прииска. Хозяйка его приемная дочь.
— Сысой?
— Да. Во время вашего отсутствия развернул такую кипучую деятельность…
— По расчистке дороги в омут. Взятки давал?
— Было.
— Все зафиксировать свидетельскими показаниями. А то, что во владение введена новая хозяйка — это нашему козырю в масть?
— Конечно, Аркадий Илларионович!
— Как Устин?
— После потери Богомдарованного устремился на Аркадьевский отвод. Нашёл себе инженера. Проходит шахту. Строит большую котельную и здание под золотомойную машину.
— Это, пожалуй, для нас преждевременно. А впрочем, какая разница: месяцем раньше, месяцем позже. Но Сысою надо всыпать горячих. Сегодня воскресенье?
— Воскресенье. В дворянском собрании благотворительный бал в пользу раненых воинов.
— Спасибо. Извозчик, стой. Что, не знаешь моего дома? Отвезешь господина Белькова домой и подкатывай обратно. Ты мне будешь сегодня нужен.
…Старый Липатыч — швейцар в дворянском собрании — ещё издали увидел Ваницкого и широко распахнул двери.
— С приездом вас, Аркадий Илларионыч. Как съездили?
— Спасибо, Липатыч. — Бросил ему на руки шубу, шапку. — Как жизнь, старина? Как мой крестник живёт?
— Спасибочки, Аркадий Илларионыч. Как устроили его в ремесленное, вроде бы выправляться стал. Чичас совсем, как есть, чеботарь.
— М-м. У него ведь на днях день рождения?
— На той неделе был именинничком, Аркадий Илларионыч.
Ваницкий достал серебряный рубль, сунул Липатычу.
— Крестнику. На зубок. — И стал подниматься по широкой мраморной лестнице в зал.
— Премного-с вам благодарны, батюшка Аркадий Илларионыч, — кланялся вслед старый Липатыч и шипкинские медали звенели на широкой груди его при каждом поклоне. — Святой души человек Аркадий-то Илларионыч, — рассказывал Липатыч гардеробщику. — Другой заведет каку ни есть лавчонку и нос задерет, не достать. А этот куда как прост. Годков десять назад вот так же приехали они в наше сабрание и спрашивают: «Как живется, Липатыч?» Я отвечаю: «Хорошо, мол, живется. Внучок у меня народился»— «Да ну, говорит. А крестный отец-то есть?» Я, значит, и опешил. Сразу-то не знаю, чего отвечать. А они хлопнули меня по плечу и говорят: «Может, меня возьмешь в крестные отцы?» И што же ты думаешь, не погнушался. Крестил.
Эту историю и гардеробщики, и дремавшие на стульях лакеи слышали много раз. Много раз видели, как, закончив рассказ, Липатыч смахивал кулаком старческую слезу, но слушали его уважительно и соглашались:
— Прост. Это верно.
— В простоте-то и сила его, — добавил Липатыч. — Простого человека и бог привечает. Вот я, к примеру, приставлен к дверям и будто ничего окромя их не вижу. Ай нет. Все баре проходят через двери и промежду себя говорят. Слышу я: многие сердце имеют на Аркадия Илларионыча и зла ему всяческого желают. А я так скажу. Святой души человек. Если б все такие были на свете, и помирать бы не надо.
— Што верно, то верно, — согласился и гардеробщик. — Другой пятачок сунет, а то и рукой махнет «мелочи нет», а Аркадий Илларионыч никогда чтоб меньше двугривенного.
…Ваницкий поднялся в зал. Духовой оркестр играл вальс «На сопках Маньчжурии». С хоров, из лож сыпалось конфетти. С хрустальных люстр свисали ленты серпантина.
Сразу же от двери Ваницкий приметил незнакомую девушку, сидевшую в углу рядом с пожилой женщиной, видимо, матерью, подошёл к ним, поклонился.
— Разрешите пригласить вас на вальс.
— Смотрите, смотрите, Ваницкий приехал, — шептали вокруг.
— С кем он танцует?
Мамаша была очень довольна — у её дочери, впервые выехавшей на бал, сразу такой кавалер. Ваницкий тоже был рад: вальсируя, он имел возможность спокойно осмотреть публику, избежать нежелательных встреч и выяснить, где находятся нужные люди. Он приметил, как погрозила ему пальчиком губернаторша, как губернатор, увидев его, приветливо улыбнулся и шепнул что-то чиновнику для особых поручений.
«Всё как следует быть», — довольно отметил Ваницкий, и, сдав партнёршу мамаше, поспешил через зал.
Губернаторша его встретила притворно сердито.
— Неисправимый повеса. Не успел приехать, не представился друзьям, и уже строит куры молоденьким девушкам. Кстати, Ваницкий, как вы попали на бал без билета?
— Ваше превосходительство знает, — Ваницкий глубоко поклонился, — швейцар собрания мой кум.
— Боже мой, у него везде кумовья. Но билет… — она захлопала в ладоши, — билет господину Ваницкому.
Застенчивая девушка в форме сестры милосердия с красным крестом на шёлковой косынке присела перед Аркадием Илларионовичем в глубоком реверансе. В её руках поднос. На подносе — билет.
— На раненых русских воинов, господин Ваницкий.
— Пожалуйста, — бросил на поднос сотенную бумажку. Повернулся к губернаторше. — Теперь я свободен?
— Наоборот. Теперь вы мой пленник. — Она взяла его под руку. — Вы были в Москве? Как я завидую вам. Книппер… Качалов… Вишневый сад… (- тоесть театр. – germiones_muzh.) Это незабываемо. Правда? Кстати, что носят сейчас в столице?
— По преимуществу плакаты.
— Объясните.
— Кусок красной материи на двух палках, а на ней надпись «Долой». Не важно что, но непременно долой.
— Опять политика. Даже здесь, на балу… Я хотела спросить, что носят дамы?
— И дамы носят плакаты. Даю честное слово. И, кроме плакатов, кажется, ничего.
— Фи, Ваницкий, вы неприличны.
— Хо-хо-хо, — рассмеялся подошедший губернатор. — Нашла кого спрашивать про женские тряпки. Иди, командуй своими делами, а мы потолкуем о своих. Вы когда приехали, Аркадий Илларионович?
— Как Чацкий, Анатолий Иванович, — с корабля на бал.
— Похвально. Что нового в Петрограде? Отойдемте в сторонку.
— Нева течёт, наверно, по-прежнему в Финский залив, но только её не видно из-за толп демонстрантов, флагов и разных плакатов. На всех углах говорят речи.
— Знаю. Даже кухарки ораторствуют.
— Если бы только кухарки! Речи говорят рабочие. Это более серьёзно, чем кажется нам из Сибири. На этой мутной волне всплывают Чхеидзе, Церетели.
— М-мда. У нас тут тоже вчера солдатики устроили митинг, возле вокзала. Выбрали даже делегацию для переговоров со мной. Но на этот раз наша полиция… кхе, кхе, дам близко нет? Насчет дам наша полиция… — нагнулся к уху Ваницкого, прикрывшись ладонью, громко расхохотался. Седая бородка затряслась. И внезапно посерьёзнев, нахмурившись, сказал доверительно, полушёпотом — Вообще-то ужас творится, Аркадий Илларионович. Но я уповаю на патриотизм и верноподданнические чувства истинно русских людей. Не рабочих, конечно, а мыслящих русских. — Понизив голос, спросил — Что в Петрограде говорят о Распутине? Как переживает такую потерю царская семья?
— Анатолий Иванович, кто этот долговязый человек с независимым видом? На балу и с трубкой?
— Мистер Ричмонд. Превосходный человек, но плохо воспитан. Так что говорят о Распутине? Есть слухи, будто в убийстве замешан Юсупов?
— Кто ему здесь покровительствует?
— Распутину?
— Ричмонду.
Губернатор забеспокоился: «Догадался или уже пронюхал?» Но сказал с небрежной усмешкой:
— Я об этом ничего не знаю. Иностранцы пройдохи.
— Ужасные, ваше превосходительство. Этот мистер Ричмонд плохо воспитан, но отлично хапает русское золото и его чертова "Гольд компани" собирается проглотить сейчас один из лучших рудников в нашей тайге… При чьем-то содействии, ваше превосходительство.
— Гхе, гхе, — закашлялся губернатор.
Ваницкий заметил его замешательство и заговорил горячЕе.
— Разрешите быть откровенным, Анатолий Иванович. Двадцать семь английских компаний гребут в свой карман сибирское золото. В каждом городе склады сельскохозяйственных машин Мак-Кормика, Диринга, Джонсона, Эмилия Липгарта. В каждой волости представители Зингера, чуть не в каждом селе маслобойки Лунда и Питерсона, Синдмак. И так без числа. Утекают наши рубли за границу, а русский мужик ходит в лаптях. О Ричмонде я имел специальный разговор в Петрограде. Ещё немного, кажется, я возьму красный флаг и выйду на демонстрацию.
— Что ж вы хотите?
— Одну минутку, Анатолий Иванович, подойдёмте поближе.
«Частица ч-чёрта в нас заключена подчас, — пела на эстраде актриса. Складки её широкого черного платья расходились, алыми маками вспыхивал шелк в раструбах. — И сила женских чар творит в сердцах пожар».
— К-каналья, — щёлкнул пальцами губернатор и оглянулся — Моей половины здесь нет? Да, Аркадий Илларионович, так как же с Распутиным?
— А как с Ричмондом?
— Вы сами, насколько мне известно, заключили конвенцию с месье Пеженом, а теперь машете красным флагом.
— Это совсем другое дело, ваше превосходительство— слова почтительны, почтителен тон, но каждая фраза колет губернатора, как ость, попавшая под бельё. — Русские банки не могли дать мне заём в десять миллионов, так я уговорил французов и датчан построить дорогу на свои деньги. Это благоустройство окраин империи. Анатолий Иванович, вы ещё не подписали письмо… — губернатор отвел глаза, — которое вам приносил мой адвокат, господин Бельков?
— Я не видел такого письма.
— Разрешите завтра принести его вам лично?
— Пожалуйста. Для Аркадия Илларионовича дверь моего дома открыта всегда.
«Как далеко вы зашли в ваших сделках с мистером Ричмондом?»— думал Ваницкий.
«Пронюхал. Не дай бог до газетчиков донесется. Скандал! А он ведь такой. Ему всё нипочем». Губернатор взял Ваницкого под руку и спросил с любезной улыбкой:
— Откройте тайну, по дружбе, Аркадий Илларионович, сколько принесла вам гешефта эта история с потоплением золота, а? Тут некоторые очень интересуются этой историей.
— Вы имели намеренье войти со мной в пай? — Поклонился учтиво. — Всегда буду рад. — Выпрямившись, сказал с грустью — Да-а, живут иностранцы, не нам чета. Ходят упорные слухи, что мистер Ричмонд месяц назад снял со счёта четыреста тысяч. А совсем недавно ещё будто бы триста. На мелкие расходы… Живут же люди…
«Ну и язва… Пронюхал…» — совсем разволновался губернатор.
Шепот пронесся по залу:
— Яким Лесовик… Яким Лесовик…
Подошла губернаторша и шепнула Ваницкому:
— Вот первый сюрприз на сегодня. Боже, ну до чего он хорош. Его стихи я читаю каждый день и знаете… Плачу. Особенно эти: «Каплями алой крови упали гвоздики на мрамор могилы…» Гомер! Честное слово, сибирский Гомер! Допускаю, кое-кто будет шокирован: Яким Лесовик, поэт полусвета, ресторанных эстрад, — в благородном собрании. Но потомки рассудят. Я в этом уверена.
Яким Лесовик шёл через зал, взволнованный, бледный. Он бледен всегда, но сегодня лицо, как из мрамора. Тонкие, почти девичьи черты лица, нос с горбинкой, как у Гоголя, такие же длинные волосы, чёрные-чёрные. Они сливались с фраком, и казалось, Яким накинул на голову монашеский капюшон.
Гости расступились, давая дорогу поэту. Ваницкий чуть усмехнулся.
— Мне кажется, в бархатной блузе и потертых брюках он интересней.
Губернаторша вспыхнула.
— Перестаньте, я не могу это слышать. Поэты отмечены божьим перстом. Мы плачем над стихами поэтов, над кровью их сердца и бросаем им объедки, как скоморохам. Я не гнушаюсь пожать ему руку.
— Я тоже. За моим столиком в ресторане Яким всегда был таким же желанным гостем, как негр или заморское чудо. Но во фраке он просто банален. Сбрейте ещё ему бороду, и он потеряет всю свою импозантность.
— Прошу вас, не кощунствуйте. Молодёжь — барометр истины. Да, да. Я в этом уверена. Я вовсе не ретроградка и не могу слышать: «Ах, эта молодёжь». Так вот, третьего дня гимназисты выпрягли лошадь и на себе везли санки с Якимом. До самой его квартиры.
Яким не пошёл на эстраду, а остановился посреди зала. Прикрыв глаза ладонью, осмотрел сквозь пальцы публику, тряхнул головой и начал:
В горностаевой мантии белой
Предо мною российский монарх…
Ваницкий шепнул губернатору:
— Интересно, сколько ему заплатили за эти стихи? В кафешантанах он обычно воспевает голые ножки расшифоненных мери.
— Гхе, гхе… Интересно бы послушать. Вы их не помните? Гм. В газетах он обычно прославляет монарха и возвышенную любовь. С таким пафосом, с такой искренностью…
— Бис… Бис… — кричали вокруг.
Оркестр на хорах грянул «Боже, царя храни».
— До чего же патриотичен русский народ, — умилялся губернатор. — И вот объясните мне, Аркадий Илларионович, откуда эти демонстрации, забастовки? Я знаю, что вы мне ответите: здесь другой народ. Верно. Но здесь его лучшие представители. Цвет.
— Господа! Сейчас в парке будет фейерверк, — объявил распорядитель бала.
Губернаторша подошла к Ваницкому.
— Помогите мне- пожалуйста, надеть манто, Аркадий Илларионович, а я буду вашим чичероне. Скорее идемте в парк. Ожидается что-то неописуемое.
И уже идя по заснеженным аллеям, губернаторша жаловалась:
— Вы не можете представить, сколько хлопот нашему дамскому комитету с этими балами. Все сбились с ног. Только сознание, что трудимся для отчизны, для наших несчастных раненых, ещё придает нам силы. И ужас сколько все это стоит. Вы не поверите, Аркадий Илларионович, после прошлого бала остался дефицит триста рублей. Купцы расплатились. Боюсь, что после этого — дефицит будет не меньше.
— А что же остается раненым, Екатерина Семеновна?
— Пока ничего. Но мы считаем: основная наша задача — привлечь публику, а потом можно балы делать более скромными. Ведь один фейерверк стоит нам, страшно сказать, тысячи. Сейчас так дорого всё, Аркадий Илларионович.
Ослепительная вспышка света заставила Ваницкого зажмуриться. В воздух взвились сотни разноцветных звёзд. Они во всех направлениях бороздили тёмное зимнее небо, шипели, гасли, рвались, а вдогонку им летели новые звёзды. В глубине аллеи сверкала голубым пламенем огромная корона. Под ней буква «Н» и римская цифра два. По бокам крутились, шипя и бросая в воздух мелкие звёзды, огненные колёса: зелёные, голубые, синие, красные.
— Правда великолепно?
— Бесподобно, — ответил Ваницкий.
— Это ещё не всё, — шептала растроганная и умиленная губернаторша. — Вернёмся в зал, там ждёт нас такой сюрприз… Увидите сами…

…Симеон ткнул Арину под бок.
— Вставай.
— Что ты, Сёмша? За окном-то темно ещё чать. — Потянулась в постели, прильнула к Симеону всем телом. — Целуй. Страсть целоваться люблю. Особливо поутру.
Симеон нехотя чмокнул Арину в щёку и, откинув одеяло, начал одеваться.
— Тятька завсегда на прииск затемно приезжает. Встретит тебя — сраму не оберёшься.
— Мне теперича сраму нету! Я не мужняя. С кем хочу, с тем и милуюсь. — Изогнувшись, обвила Симеона за шею, прильнула щекой к плечу. — Люблю я тебя, Сёмша. Ой, как люблю. Даже сказать не могу. Вот обняла тебя, прижалась — и гори все огнём.
Симеон нашарил на столе спички, зажег огарок свечи. Жёлтый огонек осветил комнату: объедки на столе и пустую бутылку, измятую кровать и пухлые голые ноги Арины.
— Ох и бесстыжа ты, — встал, прошёлся по комнате.
— Не люба? — Арина соскочила с постели и, шлёпая босыми ногами по холодному полу, подбежала к Симеону. Старалась заглянуть в его глаза. — Для тебя одного только стыд потеряла. Родной мой, желанный, сколь раз ты мне сказывал: Арина, поженимся убегом. Жить-то как будем! Вот я свободна теперича, и бежать не надо. Упади в ноги отцу и скажи: вот, мол, моя ненаглядная. Ну, Сёмша?
Арина трясла Симеона за плечи, тянулась губами к его губам.
— Ну?! Пошто молчишь? Пошто не скажешь, как сказывал прежде: — жена моя ненаглядная. Провинилась я в чём? Оговорили меня?
— Некому тебя оговаривать, — снял с плеча Аринины руки и, присев, начал натягивать сапоги.
Одевшись, Симеон молча вышел из комнаты. Только тогда Арина застыдилась своей наготы и, глотая слезы, начала одеваться. Одевалась поспешно, лишь бы одеться и скорее бежать. На ходу куталась в шаль.
Отбежав полсотни шагов от дома, остановилась, поняла, что не может уйти. Оглянулась растерянно, свернула с дороги. Утонула по пояс в снегу и сама удивилась: слез не было. Только глухая боль, обида, острое чувство потери теснили грудь.
Начинало светать. Резкими чёрными силуэтами выперли в небо громады гольцов, а над ними — заря, зимняя, тусклая в сизой морозной дымке. Белка проснулась. Цокнула над Ариной. Сбросила с веток снежный навив.
Арина стояла, не спуская глаз с дома. Она видела, как промчалась в снежной пыли по дороге гусёвка Устина. Потом проскрипел полозьями длинный обоз с ящиками и железом. Над гольцами поднималось тусклое зимнее солнце.
…Ещё несколько месяцев назад на отводе господина Ваницкого была полудрема. Шестеро рабочих проходили разведочные шурфы, а управляющий коротал время в своих хоромах или стрелял в пихтачах зазевавшихся рябчиков. Теперь снежную целину избороздили дороги. Дятлами стучат топоры в лесосеках. Скрежещут лопаты и хлюпают помпы на проходке капитальной шахты. Гора ящиков с деталями золотомойной машины возвышается напротив крыльца, а обозы всё идут и идут.
Сбросив доху, Устин выбрался из кошевы и, не заходя в дом, сразу направился к шахте. Кивнул головой молодому инженеру в чёрном полушубке с двумя рядами начищенных медных пуговиц и, отозвав в сторону Симеона, протянул ему большой конверт.
— Прочти-кось.
— Из города, видно, из банка.
— Без тебя по обличью вижу, — такие конверты Устину приходили не раз. — Пишут-то што?
Письмо неприятное. Устин просрочил очередной платеж. Банк требовал деньги. Грозился применить санкции. Незнакомое слово страшило…
— Будто я сам не знаю, што надо платить. Будут деньги — и заплачу. Не зажилю, не бойся. — Постарался скрыть беспокойство. Только мысленно упрекнул себя: «Как я промашку со свадьбой-то дал. Надо бы на масляной окрутить Ксюху с Ванюшкой. Нечистый потянул за язык ляпнуть на красной горке. Сколь ждать, покамест сызнова Богомдарованный моим станет. Деньги-то на исходе».
Симеон словно прочёл отцовские мысли.
— Надо бы на масляной Ваньшу женить. У Ксюхи золото так и сыплет.
— Не ной, — отрезал Устин. — Отец лучше знат, кого надо делать. Сказано — на красной горке, значит на красной. Чем гнусить, пошевелил бы своих на шахте.
И отошёл к инженеру.
— Здорово-те. Скоро шахту добьешь?.
— Дней через пятнадцать, не раньше, Устин Силантьевич.
— На Богомдарованном инженеров не было, а шахту быстрей проходили.
Инженер обиделся.
— Вы же сами настояли проходить шахту, чтоб шурф был у самой стенки. Теперь из него вода валит. Шесть помп поставили, а в забое воды по колено.
— Ещё поставь.
— Больше нет места.
— Найди. За то и деньги плачу. На Богомдарованном управитель сам из шахты не вылазит — вот и дело кипит. Сёмша, принеси-ка сюды мою лапотину да сапоги.
Тут же, у шахты, натянул Устин поверх одежды холщовые штаны, рубаху, рукавицы и, перекрестившись, влез в бадью. Велел спустить себя в шахту.
— Здорово-те. Как живём?
Забойщики ответили недружно:
— Какая тут жисть…
— Как утки в воде.
Чвакали помпы, а вода почти не мутилась. Не только из шурфа прибывала, но и из пласта регелей хлестала, точно из бочки. (- регель – галечник без глины, хорошо пропускает воду. – germiones_muzh.)
— Дай-кось кайлу, — крикнул Устин старшинке.
Размахнулся. Ударил. Брызги взлетели снопами. Вода потекла по лбу, бороде, застелила глаза.
«Дела!» — подумал Устин, но решил не сдаваться. Надо показать, как следует работать. Закрыл глаза. Кайлил, что есть силы. Брызги летели.
— На вот, грузи.
Пока грузили бадью, черпая из воды разрыхлённый грунт, снова кайлил по углам. Сердце зашлось. Только окончательно выбившись из сил, отбросил кайлу.
— Робить надо, штоб от спины пар валил.
— Не токмо от спины, из всех мест пар валит.
— Поговори тут еще! — и обратился к старшинке — Когда шахту добьешь?
— По этой воде дён пятнадцать прохлюпаешь, не меньше.
— Гм… А правильно бьем? На самом богатом шурфе?
— Сумлеваешься ежели, вот их спроси. Вместе разведку вели. Все золото видели.
— Видали. Никак не меньше полуфунта было, — подтвердил подручный старшинки.
Подтвердил и второй забойщик.
— Не меньше полуфунта. Да золото хрусткое, в ноготь, как на подбор.
Устин успокоился, прикинул: «Ежели с шурфа полфунта, то с шахты не менее двух. Пятнадцать дён? Дотяну?» — и к рабочим:
— Вот, робята, како моё слово. На пятнадцатый день добьёте шахту с меня четверть водки. Раньше на день — две четверти ставлю. На два дня — три. Поняли?
— Как не понять. Постараемся, хозяин.

ВЛАДИСЛАВ ЛЯХНИЦКИЙ

из цикла ЦАРСКИЕ ПРОБЛЕМЫ

ЦАРЬ ФЕОДОР ИОАННОВИЧ (БЛАЖЕННЫЙ). 1584 - 1598
сын Грозного, последний Рюрикович на престоле - царь Федор Иоаннович правил Русью 13 лет. И во мнении историков, современных ему политиков и военных он предстает как умственно отсталый, по крайней мере слабовольный и неспособный править человек. Даж его страшный отец Иоанн Васильевич называл сына "более для кельи, нежели для власти державной рождённым"... Все удачи и обретения державы, случившиеся в его царствование, приписываются исключительно тонкому уму и хитрой воле шурина царя, после него взошедшего на трон - Бориса Годунова... Пусть так. Он еще был и очень болезненным: ходил неуклюже, страдал водянкой. Но был Феодор Иоаннович царем милостивым и справедливым. Неофициальный Пискарёвский летописец, осмеливаясь упрекать Грозного батюшку в неправдах, зверствах и сластолюбии, говорит о сыне его только доброе. "И все люди в покое и в любви, и в тишине, и во благоденстве пребыша" под его рукой. - А как только царем стал Годунов, пошли расправы и опалы. Видно, и правда не может Русское царство без грозы... - Её уважают. Но не бежал негрозный царь Феодор от врага, когда пришел к Москве в 1591 Казы Гирей с полуторастотысячной ордою. Остался с устрашенными москвичами. Русские воины сражались - а царь молился. Сказал: завтра татар небудет. И они ушли... - Случайно.
Проблемой и горем всей жизни царя Феодора Иоанновича было нерождение наследника. Царица Ирина принесла дочку Феодосью, но та умерла вомладенчестве. Сына же недал Бог. На исходе 1597 года царь Феодор тяжко занемог; и в январе следующего скончался. Кончилась "тишина и благоденствие"... Началась гроза нового царствия.
А был он очпохож на своего отца лицом - тотже вислый нос, тотже лоб покатый, надбровья. Только лицом.
Вообще, я заметил, царям Фёдорам у нас невезло (их четверо было). Но нам с ним повезло, это точно.
Следующего в серии государя хвалить так небуду.

государев орнат: царское церемониальное облаченье

(орнат - одеяние власти, и носили его нетолько светские цари. Во храме, в Церкви патриарх и даж простой священник-иерей - он власть имеющий. Им тож положен орнат. Но мы - о царском).
Цари носили церемониальные одежды в особых случаях: при венчании на царство; вовремя великих богослужений в коих должныбыли принимать участие; принимая великих послов или гостей. По своим частным делам царь ходил, как и любой боярин, в одежде, которая называлась так же и имела фасон такойже, как и у всех (с учетом того, что "все" эти нетолько русские - богатые одежды импортировались и с Востока, и с Запада).
Предметы орната имели происхождение больше византийское; но некоторые всёж пришли от азиатских владык; а что-то и из Европ...
Что же входило в церемониальный гарнитур русских царей?
1. царская шапка, венец. Этот головной убор заимствован с востока - аж из Китая через татаромонгол (шапка Мономаха восточной работы); но увенчана она русским крестом, и вцелом конгениальна по форме древним шапкам великих князей Киево-новогорочькой Руси. Золотая полусферическая шапка опушалась собольим мехом - что также древрусский обычай;
2. бармы: ожерелье из плоских дисков с сакральными изображениями. Византийский девайс;
3. обязательно большой златой с каменьями крест на златой чепи;
4. скипетр/либо длинный жезл - посох (notabene! Жезлы носили и бояре);
5. державное яблоко или просто держава - тож увенчивалась крестом. Пришла с Запада, была инсигнией римских императоров;
6. оплечье из драгой ткани (парча, аксамит, алтабас), на которое возлагались бармы и крест на чепи;
7. платно царское или порфира. Точно - от византийских василевсов. Длинное одеяние из парчи, тканого златом-серебром бархата с широкими рукавами. Украшалось каймой из драгкамней и жемчугу; иногда подбивалось мехами - но теплой одеждой не была.
- Вот и всё. Под платно-порфиру одевался становой кафтан; подкафтаном зипунец; подним - шелковая рубаха. Обувался царь в сапоги, по тонкому сафьяну шитые драгметаллическими нитями и саженые жемчугом. - Но это всё уже не орнат.
(Как вы понимаете, царское облачение было весьма весомое и в нем бывало жарко. Но тутуж положение обязывает: "тяжела ты, шапка Мономаха!")

я по статистике (- в профиль)

забавно. У меня один аватар (всёже думаю, что портрет. Хотя и темный). Социальный мой капитал - плюсминус семьсот; и это многа: попробуй нынче хоть одного притормозить:) Все прутся галопом безостановы. Мой основной читатель - человек с капиталом меньше 10, значит, любопытный лох:) Ну, это даж лучше. Нелюблю доктринеров и снобов, я уж говорил... Лохов я необманываю, неопасайтесь. Это люди.
- Хватит статистики. Займемся царями?

ВЕСЁЛЫЕ БУДНИ. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ГИМНАЗИСТКИ (1906)

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ – ГОРЕ РАЛЬФА – ВОЛОДИНЫ СОВЕТЫ
все готово, все уложено, завтра в путь.
Побывала я в последний раз в гимназии, со всеми распростилась и получила свои отметки -- два двенадцать и четыре одиннадцать, а за них от папы и мамочки должное вознаграждение. Денежки-то как раз кстати, небось и в Швейцарии и в Берлине найдется, что купить, a мы ведь в Берлине дня на три остановимся, чтобы отдохнуть и все хорошенько посмотреть.
В классе все страшно завидуют мне, что я за границу еду; некоторые девочки понадавали мне своих адресов, просили писать и присылать им cartes postales. Открытками, пожалуй, могу их снабжать, но письмами едва ли; где же там писать? Наверно некогда будет. Любе, другое дело, ей, понятно, нацарапаю все подробно. "Женюрочка" наша (- классная дама. – germiones_muzh.) тоже кажется собирается летом в Швейцарию, так что, быть может, где-нибудь встретимся.
Покончив все с гимназией, мы с мамусей стали делать прощальные визиты, были y Снежиных, y тети Лидуши, еще кое-где. Когда мы, уже распростившись, уходили от Снежиных и были в прихожей, Саша подошел и сунул мне что-то в руку.
-- Только не показывай никому, -- говорит.
Вышла на лестницу, смотрю картинка, -- венок из незабудок в середине ангельчик, a с изнанки написано: "Муси на памить от любящего ее Саши". -- Чудак!
Все мы радостные, веселые, один только бедный мой Ральфик ходит мрачнее тучи. Как только начали корзины да чемоданы упаковывать, так он сразу и загрустил -- чувствует бедный песик, что собираются уезжать; я вам говорю, он все, все решительно понимает. Бродит точно в воду опущенный и тихо так; прежде же он ходить не умел, все бегал, так и носился по комнатам, a теперь, если иногда и побежит, то медленно, трюх-трюх, такой мелкой рысцой, вот как усталые лошаденки бегают. A глаза его, если бы вы только видели его глаза! Грустные-грустные, немножко подкаченные, и так-то он смотрит пристально, точно с упреком, иногда даже как-то неловко становится, видно, что его честная собачья душонка (- офигенно. – germiones_muzh.) болит. Бедный, милый черномазик!
Он с тетей Лидушей на дачу поедет; я знаю, что его там ласкать и беречь будут, но все-таки не свой дом; y нас же на квартире его оставить невозможно, потому во-первых, папа теперь тоже уедет, довезет нас до Берлина; и потом, вы знаете, папы ведь это не мамы, много ли они дома бывают? Значит Ральфику пришлось бы все время с одной только Глашей (- это горничная. – germiones_muzh.) сидеть, не особенно-то это приятно!
Володя теперь бесконечно весел, a потому мне житья нет, всякую минуту: "Знаешь что, Мурка?"
Знаю, отлично знаю, что или дразнить будет, или ерунду какую-нибудь молоть, но все-таки не могу удержаться и спрашиваю:
-- Что?
-- Да вот все я о тебе думаю и беспокоюсь, как ты там в чужих странах будешь.
-- Буду как буду, не хуже тебя. (- онведь тоже едет, вместе. – Смеется, кадетик. – germiones_muzh.)
-- Одно помни, Мурка, как границу переедем, не испугайся, потому там сейчас же все немецкое начнется. Немцы поналезут со всех сторон, усатые, толстые; ведь ты немцев никогда не видела: Амальхен (- гувернантка когдато. - germiones_muzh.) твоя в счет не идет, a это все всамомделешные немецкие немцы, красные (- румяные всмысле. - germiones_muzh.), усищи что у твоего таракана, и y каждого-то в одной руке Flasche Bier (- бутылка пива. – germiones_muzh.), a в другой длиннейшая-предлиннейшая колбаса. Ради Бога, не испугайся.
-- Убирайся вон со своими глупостями.
-- Хороши глупости... Ах да!.. Чуть не забыл самого-то главного. Не губи ты всех нас, как границу-то переедем; уж ты как-нибудь постарайся хоть немножко, кончик носа обтяни, -- он ведь y тебя откровенный, мысли все напоказ, как есть все, что думаешь, видно, a тут вдруг -- не ровен час -- глупость какую подумаешь, или немцев в душе выбранишь, y себя на родине все одно, что дома, не взыщут, a в Неметчине на этот счет не приведи Бог как строго; там сейчас kommt ein (- придет. – germiones_muzh.) околодочник (- городовой из околотка. - germiones_muzh.) mit книжка-подмышка протокол machen und dann gross (- сделать, и большой. – germiones_muzh.) скандаль. Уж ты, Муринька, ради Бога, не опозорь нас!
Вот так-то все время и заграницей он меня бедненькую допекать станет, потому грустить ему нечего будет, a когда он такой развеселый -- Муся держись!
Спать зовут, утром рано вставать надо. Последняя ночь в России, завтра в этот час будем уже заграницей.

ВЕРА НОВИЦКАЯ (1873 - ?)