Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

одежда для "писающего мальчика"

кста, зимой в Брюсселе сыровато - и ветер пронизывающий. Но знаменитый писающий вфонтан мальчик на Гранд-плас, хоть он и был создан голым (скульптором Дюкенуа в 1619), не мерзнет. - Уже с XVII столетия ему дарят одежду. Мальчика наряжают и посезонно, и празднично, в честь памятных дней. У него есть скафандр советского космонавта, шуба Санта-Клауса и наряд ацтекского злого духа. (Одевать мальчика всилу его специфической позы непросто - но модельеры и портные справляются).
- Вобщем, нескучает малец. Писает весело

ваза в виде рога изобилия (венская эмаль, стиль Неоренессанс, XIX век)

кста, рог изобилия стал распространенным сюжетом в немецком и австрийском декоративно-прикладном искусстве XIX в. В частности, в ювелирном деле. Изысканных форм изогнутый рог на небольшой фигурной подставке (ввиде поддерживающей его человеческой или гротескной фигурки грифона) исполнялся в различных техниках и из разного материала. Вена XIX столетия славилась своими эмалевыми росписями по металлу и фарфору. Вазы такого вида делали из серебра, из резного стекла в серебряной оправе - с золочением и эмалями. Острие рога завершалось звериной пастью или даж многофигурной композицией... Серебряные роги работы Георга Борна имеют извилистые загнутые в разных плоскостях змеиные формы. Для других мастеров характерны крутые изгибы, повторяющие геометрию настоящего рога... - Но эта вещь, хранящаяся в Дрездене, в "Зеленых сводах", закругляется плавно подобно музыкальной трубе, илиже фантастическому завитку раковины морского моллюска. Она нра мне больше всех. Эстетика вазы тяготеет скорее к французскому ренессансу - она динамичная, летящая. Раструб рога напоминает горло античного кувшина. Покрывающая его эмалевая роспись: Венера отбирает у Марса щит откладывая его всторону; Марсий на коленях перед судом Минервы - в светлых тонах. Золоченый нижний конец рога оформлен достаточно большой скульптурной группой: остроухий полубожок держит двумя руками за шеи изогнувшегося двухголового змея с песьими мордами и раскрытыми крылами, которые касаются средины вазы. - Арабеска прихотлива, и всёже нетяжела для пониманья.
- Веселая, лёгкая вещь.

ОДИННАДЦАТЬ ГРАБШЕЙ И ОДИН ПОЧТАЛЬОН

что было дальше? Конечно, цирк Грабшей выступает и по сей день.
Три года он путешествует, а на четвертый всегда отдыхает в родном круглом доме. Все девять дочек Грабша до сих пор с восторгом участвуют в представлении, а с ними и все их дети, и с каждым годом трюки у них все искусней и головокружительней. Цирком они заведуют по очереди — то одна, то другая, по кругу. Каждые три года меняются. Кстати, к ним присоединился и Макс. Выступает огнеглотателем.
Вы спросите, где тетя Хильда? На кладбище — пусть земля ей будет пухом. В памятный день гала-концерта «Цирка семейства Грабш» в Чихенау, она, как обычно, стирала пыль со свинок-копилок, расставленных по полочкам. Одна свинка выскользнула, упала на пол и разбилась. Эта потеря так глубоко потрясла тетушку, что она и сама грохнулась со стремянки. Как ни делал ей Макс искусственное дыхание «рот в рот», как ни поливал из огнетушителя, к жизни она не вернулась, и пришлось ее похоронить.
Теперь в домике тети Хильды живет Олл. Домик — подарок Макса. У него-то есть свой собственный, и ему не хотелось лишних напоминаний о тете Хильде. Олл, разумеется, стал почтальоном. Он делает свою работу на совесть и очень доволен. Вот только собаки досаждают, рычат на него и хватают за брюки. Не все, конечно! Большинство собак и вовсе не замечают, как он приходит и уходит. А еще он состоит казначеем Чихенбургского окружного союза краеведов-туристов. Каждое воскресенье он ходит в поход через Воронов лес, к своим престарелым родителям, и пьет с ними кофе.
Да-да, Ромуальд и Олли постепенно состарились. Они больше не гастролируют с цирком. Они живут в круглом доме и стали степеннее. Но скучать — не скучают и много смеются.
С ними живет и бабушка Лисбет. Ей скоро исполнится сто лет. С тех пор как умерла бабуля Олди, она перестала выезжать из Чихенбургской округи. Вернулась было в свой домик в Чихау-Озерном, но через несколько лет сдала его молодой паре из Африки, а сама навсегда переехала в восстановленную маленькую комнатку в доме Грабшей.
Она каждый день варит кофе, задает корм курам, чистит курятник, собирает свежие яйца и убирает могилу бабули Олди. То есть холм. Его надо регулярно пропалывать и поливать. Каждый год на нем созревают великолепные дыни, слаще не бывает! Девять дочек Грабша, когда приезжают, едят их с большим аппетитом — остановиться не могут.
В доме Грабшей живет еще кое-кто: Альфредо. Для цирка он слишком стар. Главная клоунесса теперь — Арлоль, а трое ее дочерей — клоунессы на подхвате. Грабш построил для Альфредо маленькую хижину рядом с пещерой, с видом на холм бабули Олди. Старый клоун держит небольшой зоопарк из цирковых зверей, которые тоже состарились и больше не могут выступать — их привозят ему дочери Грабша. У Альфредо, под большими деревьями, они мирно живут еще несколько лет и удобряют сад Олли.
Да, сад и огород Олли снова разрослись, как в старые добрые времена. Когда жарит солнце, Олли накрывает там кофе, под сенью ревеневых лопухов. Туалетную палатку все так же переставляют с грядки на грядку, по старому плану Макса. Ее используют четверо. А в воскресенье вечером — пятеро.
Через три года к ним присоединится еще один жилец: сам Макс. Надоело ему глотать огонь на арене. Остаток жизни он хочет посвятить технике, смастерить идеальную доильную установку для морских свинок. Кажется, изобретателю уже пришло в голову несколько сенсационных идей, но это пока секрет! Конечно, еще он будет помогать Олли доить ее стадо. Само собой. Шутка ли, две дюжины молочных свинок, опять выросших до размеров хорошего мопса. А Макс не из тех людей, кто будет стоять и смотреть, как другие работают. Грабш и ему собирается построить дом посреди морковной рощицы.
А еще к ним собирается приехать Антон. Сорок лет пробыл он плотником. Теперь ему хочется несколько лет приятно отдохнуть в компании любимых друзей.
В глубине души он мечтает организовать в доме Грабшей небольшой смешанный хор. Если бы только Грабш не пел так громко, тем более что у него совершенно нет слуха! Но приедет он, конечно, чтобы помочь Грабшу строить дом для Макса.
Как видите, дом Грабшей превратился в дом престарелых — но совсем не в такой, какие они обычно бывают. Жить и стареть здесь — одно удовольствие!
Олли до сих пор усердно хлопочет по хозяйству: и готовит, и стирает, и делает уборку, и работает в саду, и даже ездит в Чихенау за покупками — верхом на верблюде. Прохладную пещеру с необычным запахом она сдает горожанам на лето. Дачники валом валят — и приносят Грабшам неплохой доход.
Под прохладным сводом, откуда свисают спящие летучие мыши, однажды провели отпуск даже бундесканцлер с супругой — и остались очень довольны. Конечно, они тоже не ленились ходить в туалетную палатку.
А каждые четыре года Воронов лес оглашает шум и гам — это цирк приезжает домой. А с ним — девять дочерей и теперь уже двадцать шесть внуков. И конечно, девять зятьев Грабша. Но перечислять и описывать их — пожалуй, будет уже чересчур. Дети так весело и дружно орут, что их слышно до самого Чихенау — если ветер дует в нужную сторону. В такие года пещера и без дачников набита битком, сенной чердак — тоже, дети спят даже в курятнике меж кур и морских свинок, и им это страшно нравится.
Через год цирк снова собирается в караван и уезжает, тогда сад и лес могут передохнуть. Снова наступает тишина, старички с облегчением вздыхают — раньше собственного голоса было не слышно, а теперь можно спокойно поболтать. Но проходит немного времени, и они начинают скучать без цирка и ждать, когда же он снова приедет, когда весело загалдит молодежь.
Строительством Грабш занимается только в светлое время суток и только до первого снега. По вечерам и зимой он читает. У него еще не кончились книги из мешка. К тому же он перечитывает те, что ему особо понравились. А за скучными книгами засыпает. Он опять отрастил длинную, пушистую бороду. Только теперь она белая. Олли хватается за нее каждый раз, когда бывает гроза. А в те вечера, когда ярко горит закат за болотом, Олли кутается в бороду мужа, сидя на печной дверце на берегу.
Олли и Грабш до сих пор иногда препираются. Обычно — по пустякам. И конечно, любя. Немножко поспорить даже приятно, для остроты. Но на печной дверце они общаются очень мирно. Называют друг друга «моя храпелочка» и «сладкая пяточка».
Кстати, сегодня с утра кто-то говорил мне, что и капитан Фолькер Штольценбрук, который давно вышел на пенсию, вроде бы хочет переселиться на закате жизни в Воронов лес, в дом Грабшей — вдвоем с супругой. Но что скажут Грабши?
— Что ты на это скажешь, Олли? — спрашивает Грабш.
— Почему бы и нет? — отвечает Олли. — Их двое, а нас тут четверо, будут плясать под нашу дудку как миленькие. А свежий ветерок в доме не помешает. Вот только с шубой как быть?
— Да у того случая давно вышел срок давности, — говорит Грабш.
Он пукает особенно звучно и мелодично, сам задумчиво слушает, качает головой и бормочет:
— И кто это говорил, что у меня нет слуха?
Олли серьезно интересуется:
— Кажется, ты говорил, что госпожа Штольценбрук играет на арфе? Вы могли бы составить дуэт…
В этом что-то есть. Может, они могли бы дуэтом аккомпанировать хору Антона? Надо только сказать ему, какие музыкальные таланты кроются в глубине Грабша.
Но Ромуальд уже перенесся мыслями совсем к другим вещам.
— Стройка — это, конечно, хорошо и полезно, — заметил он. — Но слишком разрешено и не опасно. А хочется чего-нибудь запрещенного… Как ты думаешь, Олли, может, сгоняем на разбой, пока Штольценбруки не переехали?
— Ладно, — ласково соглашается Олли. — Ограбим дом тети Хильды, пока Олл разносит почту. А когда он в следующий раз придет к нам на кофе, вернем ему вещи.
— Ты издеваешься, что ли? — сердится Грабш. Но потом в глазах у него загораются огоньки. — А может, — шепотом добавляет он, — Штольценбрук присоединится? Он ведь больше не работает в полиции. На пенсии чего не бывает? Больших-то планов я и не строю. Просто в виде хобби, понимаешь? Тут кролика сцапаем, там тортик…
— Ромуальд, надо его спросить, — вздыхает Олли. — Тебе отказать невозможно.

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»

ЦИРК СЕМЕЙСТВА ГРАБШ ВЫСТУПАЕТ В ЧИХЕНАУ, ИЛИ ВЕЛИКОЛЕПНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ БАБУЛИ ОЛДИ

когда Грабши наконец вернулись, Оллу исполнилось десять лет. А куда было им торопиться? Ведь Олли была теперь с ними, и вся семья в сборе.
За это время цирк Грабшей так прославился, что все города мира наперебой зазывали его выступать. О нем писали, его показывали по телевизору.
Жители Чихенау думали-думали и решили простить Грабшу его разбойные вылазки, сделать его почетным гражданином Чихенбургской округи и пригласить на чествование — и Ромуальда, и большое прославленное семейство.
— Наконец-то сообразили, с кем они имеют дело! — басовито высказалась бабуля Олди, читая приглашение от бургомистра Чихенау, украшенное золотым вензелем. — Поехали домой, Ромуальдик. Я хорошо и долго пожила. Хочется с удовольствием помереть дома.
Остальным тоже захотелось домой — хоть ненадолго. Особенно скучала по дому Олли. Давно пора навести порядок в саду, устроить большую уборку в доме!
Поэтому в один прекрасный день их караван — в котором было теперь аж четыре слона — прибыл в Чихенау, и на площади поставили шатер. Жители только диву давались: без бороды Грабш выглядел так непохоже на себя и так похоже на них. Всю Чихенбургскую округу украсили флагами, выступил хор «Гармония», а бургомистр лично встретил Грабша и компанию и торжественно объявил, что отныне в Чихенау появился проспект Грабша. Капитан Штольценбрук явился в парадной форме. Он подарил Грабшу новую, с иголочки, пару сапог сорок девятого размера и обнялся с разбойником, горячо уверяя, что всегда считал его скорее товарищем, чем врагом. Поцеловал руки всем дамам. Олли даже расцеловал в обе щеки.
— Ну а ты, сынок, — обратился он к Оллу, который совершенно не вписывался в компанию Грабшей, такой он был бледный, курносый и близорукий, — кем хочешь стать? Айда в полицейские!
— Я буду почтальоном, — ответил Олл.
Народ съехался в цирк со всей округи, приходили семьи с младенцами и с прабабушками. И Грабши выдали самое грандиозное представление в своей жизни. Они показали все номера, какие умели.
Римма кувыркалась на серой лошади в яблоках и вместе с Руладой ездила по канату на велосипеде-тандеме.
Ума не только крутила невероятные сальто: боковое, спиральное и сальто-мортале, но и качалась на трапеции вниз головой, прямо над капитаном Штольценбруком, и вдруг схватила его за руки, выдернула из публики и стала раскачиваться с ним вместе, взлетая высоко над ареной, а потом аккуратно вернула его на место.
Молли выступала с третьим поколением морских свинок — они выполняли балетные па под собственный аккомпанемент на игрушечном пианино. Играли «Чижика-пыжика» и «Собачий вальс».
Лори жонглировала морскими свинками и ездила на одноколесном велосипеде, держа на плечах бабушку Лисбет, которая прижимала к груди шкатулку с шитьем, аптечку и кассу.
Лисбет-маленькая вызвала бургомистра, он встал к деревянной стенке в центре арены, и циркачка с закрытыми глазами метнула в него двенадцать ножей, которые вонзились в дерево точно по контуру, не задев бургомистра, но пригвоздив его шляпу. Салка играла одновременно на трех трубах.
Олди выступала с четырьмя слонами: они подкидывали ее в воздух и ловили хоботами. Арлоль с Альфредо и верблюдом показывали фокусы и смешили публику так, что чихенбуржцы рыдали от смеха.
Грабш поднял Дзампано за передние лапы и, танцуя медленный вальс со львом, положил голову ему в пасть. Дзампано зарычал (он не любил танцевать на задних лапах), и в шатре все замерли, не дыша. Зато когда Грабш, целый и невредимый, вынул голову из пасти, публика взорвалась, захлопав и затопав от восторга. На бис львы по команде, куря трубки, прыгали через верблюда. А потом Грабш спросил, не хочет ли кто-нибудь из зрителей побороться с ним. Победителю приз — тысячу марок. Но никто из публики не захотел. Даже Штольценбрук. Неудивительно: все ведь знали, что Грабш — самый сильный человек в Чихенбургской округе.
А что же Олли? Она не выступала. Она стала секретарем бабули Олди. Звонила бургомистрам тех городов, куда направлялся цирк, рисовала афиши и расклеивала их на афишных тумбах. И помогала бабушке Лисбет продавать билеты, ведь народу набегало все больше.
Только в конце каждого представления, когда на арену выезжала на Джумбо бабуля Олди в лиловом платье с оборками, Олли присоединялась к труппе. Оркестр играл туш, и вдруг на слона запрыгивали все Грабши. Ромуальд влезал к маме на плечи, на него Олли, на Олли — Салка, на Салку — Лисбет, на Лисбет — все Ромуальдолли, вставали друг на друга, почти до купола цирка. Последним по сестрам карабкался Олл, до самого верха — до Арлоль — и вскакивал ей на плечи. И номер на этом не заканчивался: Джумбо сгибал хобот, на него садилась бабушка Лисбет, и одновременно Альфредо вис у слона на хвосте и корчил рожи.
Нет, такого гала-концерта мир еще не видывал! У чихенбургской публики от удовольствия голова шла кругом. А после цирка, когда артисты отправились на рыночную площадь, где для них было выставлено угощение, зрители выстроились по сторонам улицы и махали флажками. Вместе с Грабшами и их друзьями за стол сели бургомистр Чихенау с супругой и капитан полиции Штольценбрук с супругой. Позвали и Антона Шпехта. И пожарную команду, и всех полицейских, и лесорубов, и всех жителей округи, которых когда-либо грабил Грабш. А Олли пригласила всех своих бывших коллег с фабрики свиней-копилок.
Между Альфредо и бабушкой Лисбет сидели машинист товарного поезда, начальники обеих станций, стрелочник и станционный кассир, а старый лесник Эммерих, который не раз прислушивался в лесу к звукам Грабшей, закусывал теперь рядом с бабулей Олди и гладил Чапу, слепую от старости, которая, недоверчиво рыча, обнюхивала под столом бабушкины оборки.
Не было только Макса. Он не смог отпроситься. Тетя Хильда терпеть не могла цирк и до сих пор не доверяла разбойнику Грабшу, хотя он и перестал разбойничать и прославился на весь мир.
Глубоко за полночь Грабши встали из-за стола, и караван с повозками и слонами направился в лес в сопровождении чихенбуржцев, не желавших расставаться с любимыми циркачами. Самые верные спутники дошли с ними до болота. А там и они повернули назад, в город.
— Возвращайтесь скорее, друзья! — кричали они артистам, а те, оставив фургоны на берегу, вереницей из людей и животных вышли за предводительницей — бабулей Олди верхом на Джумбо — на потайную тропинку.

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»

ЛЬВЫ В ПЕЩЕРЕ РАЗБОЙНИКА

то-то поднялась суматоха! Все без конца обнимались и целовались! И плакали от радости. Дочки Грабша пришли в восторг: у них появилась вторая бабушка, бабуля-циркачка со слоном и клоуном!
Грабш пукнул и сел.
А бабуля Олди зычно спросила:
— Старик-то еще жив, папа твой?
Грабш замахал руками и покачал головой.
— Так я и думала! — ответила она и усмехнулась. — Значит, теперь я вдова!
Она огляделась вокруг, увидала пещеру, протянула к ней руку и воскликнула:
— Вот же она, совсем как в былые времена! А почему вы съехали из нее, черт побери?
Грабш закашлялся и посмотрел на Олли.
— Там слишком сыро, — запинаясь, ответила та. — Слишком сыро для детей.
— Да-да, нынешняя молодежь, — прогудела бабуля Олди, — слабаки! Им подавай где тепло и сухо!
Бабах — и она упала в яму, которую Олли выкопала давным-давно. Раскатисто хохоча, она сама вылезла наружу.
— В мои времена ее еще не было, — сказала она, и Грабш рассказал, откуда взялась яма.
— Мой размерчик, один в один! — объявила она. — Ром, чур, я бронирую ее для себя.
Она посадила девятерых внучек на слона и медленно повела его вокруг дома. А клоун вскочил на серую лошадь в яблоках, выехал впереди слона и корчил рожи, так что дети визжали от восторга.
Началась общая суета: Грабш сбегал за разбойничьим ножом и бросился в сад нарезать дынь, пузатых, как бочки. Бабушка Лисбет побежала к плите и поставила на огонь кастрюлю с их фирменным сыром для фондю. А Олли не знала, за что хвататься, и мучительно ломала голову: где разместить всех гостей на ночь? Она взяла метлу и побежала в пещеру выметать помет летучих мышей.
— Только не суетись ради нас! — великодушно гаркнула в ее сторону бабуля Олди. — И пожалуйста, замети обратно мышиное дерьмо. Они с пещерой созданы друг для друга!
Теперь все стулья были заполнены — кажется, даже двух не хватало. Олли посоветовалась с Грабшем, и он придумал, что делать: вынул из шкафа два ящика, вытряхнул содержимое и приставил ящики вертикально к столу. Получились сносные табуретки для двух маленьких Грабшей. А их неустойчивость только смешила детей, и они вдевятером чуть не дрались за них.
— Ого, вот так номер! — сказала вдруг бабуля Олди, заметив под столом вставную челюсть, которая осталась с праздника святого Николая и в которую играли дети.
Она подобрала ее, тут же сунула в рот и энергично задвигала челюстями, так что в них что-то хрустнуло, щелкнуло, и протез встал на место. Она всадила его намертво, и он отлично прослужил ей всю оставшуюся жизнь.
— Кому везет — тому везет! — постановила она, стукнув кулаком по столу, так что подскочили тарелки. (- зачотная тетка. Челюстуху ябы всёже помыл. – germiones_muzh.)
Отпраздновав встречу шумным застольем, отведав сырного фондю с дынями, угостив слона, верблюда и лошадь садовыми лакомствами, налив львам по глотку молока морских свинок, гости удобно устроились на ночлег: бабуля Олди со львами и клоуном дружно уснули в пещере, верблюд и лошадь — в хлеву, а слон в лесу под деревьями.
Несколько дней бабуля Олди рассказывала о цирке, и Грабш с Олли узнали, что, сбежав из Воронова леса, она сначала сидела на кассе, потом укрощала львов, а потом весь цирк перешел в ее собственность. Теперь же цирк разорился, ушла наездница, трое воздушных акробатов, жонглер, эквилибристка и огнеглотатель. Разбежались все, кроме клоуна.
И тогда на бабушку Олди навалилась тоска по дому. Она вдруг вспомнила сынишку, Которого бросила много лет назад. Сидя в пустом шатре, обнимаясь со львами, она сидела и плакала:
— Ну почему я не взяла его с собой? Кто знает, каким он вырос у этих извергов? Сидит, может быть, в тюрьме! Мой Ромуальдик!
Львы лизнули ее в нос, и тогда она свернула шатер и покатила с остатками цирка домой, в Воронов лес.
— А как тебя встретили в Чихенау? — с нетерпением спросила Олли. — У них, небось, глаза на лоб полезли, когда ты проехалась по улицам на слоне?
Но оказалось, что бабуля Олди не проезжала Чихенау, а приехала с другой стороны, пройдя насквозь весь Воронов лес.
— А разве с той стороны есть что-нибудь? — изумился Грабш. — Я всегда думал, где кончается лес, там кончается и земля, и надо идти осторожно, чтобы не упасть.
— Вот тебе раз! — вздохнула бабуля Олди. — А ты не знал, что земля не плоская, как блин, а круглая, как дыня? Мы с цирком сделали полный круг. Вижу, с тех пор как я уехала, ты перестал учиться. Вот что я скажу тебе, молодой человек: для тебя и всего семейства начинается время учебы.
— Только не для меня! — заявила Олли. — Я хорошо училась в школе.
— При чем здесь школа? — замахала руками бабуля Олди. — Речь идет о жизни. О жизни и цирке, у них вообще много общего. Можно даже сказать, жизнь — это цирк. Во всяком случае, я не представляю жизни без цирка. А когда я вижу вас, Грабшей, в голове вертится столько планов…
Скоро Грабши узнали, что имела в виду бабуля Олди. Она не жалела сил, чтобы приучить львов слушаться Грабша, а Грабша — подавать команды львам. Он научился громко цокать, подзывая львов: Джеки, Джанни и Дзампано, — и командовать, чтобы они прыгали через хлыст. Однажды, когда Олли позвала обедать, он пришел, обливаясь потом. Поперек волосатой груди кровоточили царапины, ухо наполовину оторвано. Олли вскрикнула.
— Невестушка, только не паникуй, — сказала бабуля Олди. — Маленькая производственная травма, не о чем говорить.
Старик Дзампано дал волю нервам. Никогда раньше не встречал бородатых мужиков. Я его накажу, сегодня посидит в яме. А Джеки и Джанни уже привыкли к твоему мужу. У него талант, дорогая, настоящий талант…
Дочки Грабша тоже учились. Они обожали учиться, но не у бабули Олди, а у Альфредо — так звали клоуна. Альфредо был веселый человек небольшого роста, с кожей кофейного цвета, лысый и молчаливый. Он говорил только самое необходимое, а все остальное передавал мимикой и жестами. Он никогда никому не мешал и был почти незаметен. Дети его полюбили. У него была приятная улыбка и смех. Да что говорить! Он сажал маленькую Римму на лошадь и водил их по кругу. Девочка визжала от удовольствия. Он научил всех девятерых делать колесо и стоять на голове. Он так ловко чистил картошку, что кожура разлеталась длинными стружками. Салка показала ему свою трубу, и тут выяснилось, что он великолепный трубач. Мало того: он научил играть на трубе и Салку, пока бабуля Олди учила остальных метать нож с трех шагов: сначала надо было попасть в тыкву, потом в яблоко и под конец — в редиску. В гигантскую редиску, конечно.
— Зачем ей все это надо? — растерянно спросила Олли у мужа, когда поздно вечером они закопались в сено и дети заснули. — Какая от этого польза?
— Это так здорово, — промычал Грабш. — Попробуй сама что-нибудь. Может, огнеглотание?
— А кто за меня будет полоть огород, готовить еду и стирать? — шикнула Олли и отвернулась.
Он напрягся, подумал как следует, а потом обнял Олли и сказал:
— Может, научим Джумбо полоть сорняки и дергать морковку?
— Ромуальд! — сказала Олли и села. — А у тебя бывают отличные мысли!
Грабш так обрадовался комплименту, что перекувырнулся в сене, не выпуская из рук Олли. И чуть не придавил Арлоль.

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»

(no subject)

искусство легче овладевает звуками, чем, например, вкусами, — и музыка всегда будет совершеннее поваренного искусства (Александръ Потебня, выдающийся лингвист и мыслитель)

портрет Струйской (1872) - и Фёдор Рокотов в тумане

- это самзнаменитый портрет работы Фёдора Рокотова. Самая наверное загадошная женщина в русской жывописи. - Ну, та самая, про кого Заболоцкий через 180 лет: "Ее глаза как два тумана - Ее глаза как два обмана - Ее прекрасные глаза"...
И всамделе. Образ Александры Струйской невыразимо притягателен и таинственно непонятен. Рокотов, который написал сотни портретов, которого Бенуа обвиняет в спокойной фотографической точности - здесь до предела неспокоен. Лицо Струйской словно строится-роИтся у нас на глазах из одних неразрешимых противоречий - из света который художник собирает в одних местах, и тьмы, которую сгущает в других. Ее рот по-детски нежен; нос фигурно насмешлив; угольный взор задумчиво беспощаден. Ей всего 18 лет, и она толькочто вышла замуж (мужа ее Рокотов написал тож, но это явное не то). "Чертовски хитра" - записал о ней Фёдор, работавший над портретом месяц. Ему уже 36 - но он бывший крепостной (возможно, незаконный, байстрюк князя Петра Иваныча Репнина), выслуживший себе дворянство. Однако не знатное имя! Привыкший к унижениям. - А она Светская Женщина в полном смысле слова. Чертовски хитра - он всё ей дал понять, но сам так ничего и непонял...
Или ничего и небыло?

драгоценности древГреции

образ древнего грека (и древней гречанки) не ассоциируются у нас с идеей ювелирных украшений. Это вальяжный тучный древперс ходил в изюмрюдах и жемчугах; изнеженный точёный древ.египтянин - в створчатых запястьях и в пекторали из злата покрытых мозаикой самоцветов и благовонных паст. А эллинов мы представляем простыми и строгими - в однотонных хитонах, в сандалиях изкожи либо плетеных из растительных волокон... - В определенной мере это так. На древиндийских изображеньях ненайти женщины без браслетов на руках-ногах и без ожерелий - а на древгреческих на их дочерях, женах и матерях обычно ничего этого нет... И всёже они были.
Древние греки стольже искусны в выделке золотых изделий и драгоценных камней, как в спорте, риторике и торговле. Просто Греция была не особенно золотоносной и самоцветной страной (золото добывали египтяне в Куше; самоцветы индусы и персы в своих горах; даж соседи лидийцы - смесь злата с серебром в песке своей реки Пактол). Драгметаллов и драгкамней своих у греков небыло, жили и одевались они скромно. Тем неменее, шедевры ювелирного искусства создавали.
Эти шедевры отличались от наших драгоценностей. Во-первых, украшения древних греков были практичны: безделушек недержали. Короны древних царей были собственно обручами-лентами для подвязывания длинных волос - просто современем их стали делать из дорогих материалов. Во-вторых, самые драгоценные драгоценности их были настолько велики, что вы и представить неможете! Да-авно уж неделают нигде высоченных статуй из слоновой кости и золотых пластин; а священные треножники и прочая утварь для священнодействий, которую посвящали богам и приносили вдар храму, весила десятки кило (золота и серебра) каждый предмет... - Древгреки верили в высшие силы и дарили самое дорогое самым высоким. В-третьих, даже малые драгоценности их напоминали скульптуры. Самыми древними техниками ювелирного дела были шлифовка каменных бусин (бусы из шариков агата, аметиста и сердолика XIV века до н.э. из Микен) и тиснение золотых пластинок в формах - они похожи на мраморные рельефы. Литье из драгметалллов использовалось для создания объемных фигурок, эдаких малых изваяний. И даж чисто декоративные, мелкие до мельчайших техники припаивания к золотой основе золотых проволочек образующих узор, и привешивания звенящих подвесок-перпендулий не меняет этого характера. Красота форм - вот чем увлекались древгреки; ценность материала была для них вторичной. Вставки в перстень из полудрагоценных и даж драгоценных камней ничего нестоили для грека без вырезанного в них рисунка: летящая цапля; танцующий силен; красавица нимфа; воин поддерживает раненого друга; факел; пустой шелом беотийский... Эти геммы были личными печатями.

ВЕСЁЛЫЕ БУДНИ. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ГИМНАЗИСТКИ (1906)

ЧЕТВЕРТНЫЕ ОТМЕТКИ – ПРИЯТНЫЙ СЮРПРИЗ
раздавали нам четвертные отметки. Я четвертая ученица: съехала немного, поступила-то ведь третьей (- по результатам вступительных экзаменов. – germiones_muzh.). Это все противные письменные работы, и ведь обидно, что настоящих ошибок никогда не бывает, a напишешь какое-нибудь "какшляешь" вместо "кашляешь" ну и до свидания двенадцать (- баллов. Наивысшая оценка. – germiones_muzh.).
Баллы y меня хорошие, девяток не водится, только рисование и рукоделие совсем швах -- по семерке.
Так мне совестно перед Юлией Григорьевной, так бы хотелось ей угодить, но что больше стараюсь, то хуже выходит.
Недавно как то сказали нам принести на урок рисования яблоко и кисть винограда. Уж это, вы можете мне поверить, что y всякой что ни на есть разини и растеряхи и то и другое оказалось. Велела Юлия Григорьевна положить их на парту и рисовать.
Я обрадовалась; ну, думаю, это не трудно: -- большой круг, a рядом много маленьких кружочков один на одном. Но это только так казалось, a на самом деле яблоко y меня вышло чересчур круглое, потому что я его по бумажке обвела, знаете как вместо циркуля устраивают? (проткнуть две дырочки, в одну булавку, что ли, вставить, a в другую карандаш и вести). Потом тоже я не знала, куда тень класть, и положила с обеих сторон. A виноград... Когда я его нарисовала, мне почему-то припомнилась задача из (- «Сборника арифметических задач». – germiones_muzh.) Евтушевского: на заводе ядра уложили так, что в первом ряду было одно ядро, во втором два, в третьем -- три, в четвертом -- четыре и т. д. Сама не знаю, отчего мне представилось, что ядра эти были уложены именно так, как мой несчастный виноград; только там они наверно покруглее были, потому что виноград я раньше яблока рисовала и от руки, не догадалась еще циркуля устроить, вот кружки не очень круглые и вышли.
На французском пришел инспектор раздавать аттестации. Отчего-то мне вдруг так страшно стало, боюсь, да и только, уж меня и Надежда Аркадьевна успокаивала. A ждать ведь долго, пока до буквы С дойдет (- Старобельская. Хорошая дворянская фамилия. - germiones_muzg.).
Наконец.
Посмотрел, внимательно все высмотрел и говорит:
-- Хорошо. Очень даже хорошо, только пожалуй в академию художеств не примут, а? Как думаете?
Сам улыбается, весь свой миндаль так на показ и выставил (- зубы. – germiones_muzh.), a глаза смеются.
Люба двенадцатая ученица, Полуштофик (- маленькая Штоф. – germiones_muzh.) -- восьмая, Тишалова -- восемнадцатая, Танька десятая, Юля Бек -- двадцать пятая, Зернова, конечно, первая, a "Сцелькина" (- шепелявая Щелкина. – germiones_muzh.) тоже первая, только с другого конца.
Мамочка и папочка очень довольны остались моими отметками и сейчас же со мной честно расплатились. У нас по условию за каждое двенадцать на неделе -- гривенник полагается, a за каждое двенадцать в четверти -- полтинник. Их y меня оказалось целых три, a потому я и с мамочки, и с папочки по полтора рубля получила, да еще по полтиннику за все остальное вместе, итого четыре рубля -- целый капитал (- да, хорошая сумма. Генерал или тайный советник всего по 500 рублей жалования получали. Царский рубль стоил более 1500 наших. – germiones_muzh.).
A тетя Лидуша что выдумала! Она знает, как я давно мечтаю попасть в оперу, ведь никогда в жизни не была, вот она мне сюрприз и устроила -- раздобыла билет на "Демона" (- опера Рубинштейна по Лермонтову. – germiones_muzh.). Завтра едем. Я страшно--страшно рада!

ВЕРА НОВИЦКАЯ (1873 - ?)