Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

АНАТОЛЬ ФРАНС (1844 - 1924)

ЛЮЦИФЕР
e si сompiaсque tanto Spinello di farlo orribile e contrafatto, che si dice (tanto puo alcuna fiata I'immaginazione) che la delta fifgra da lui dipinta gli apparve in sogno, domandandolo dove egli I'avessе veduta si brutta...
Vite de' piu eccelenti pittori, da M. GiorgioVasari. — Vita di Spinello.
и Спинелло получил такое удовольствие, изобразив его страшным и уродливым, что, как говорят (чего только подчас не внушает воображение!), названная написанная им фигура явилась ему во сне и спросила, где он его видел таким гадким...
«Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев» мессера Джорджо Вазари . — Жизнеописание Спинелло.

Тафи, флорентийский мастер живописи и мозаичного дела, очень боялся чертей, особенно в те ночные часы, когда силам зла дано властвовать во мраке. И страхи Тафи не лишены были основания, ибо бесы в те времена имели причины ненавидеть живописцев, которые одной картиной отнимали у них больше душ, чем какой-нибудь усердный брат минорит тридцатью проповедями. В самом деле, желая внушить верующим спасительный трепет, монах старательно расписывал им день гнева, долженствующий, по свидетельству Давида и Сивиллы (в католической мессе Dies Irae упоминаются пророчества античной Сивиллы. – germiones_muzh.), обратить мир во прах. Он возвышал голос и дудел в кулак, подражая трубе архангельской. Но слова его развеивались по ветру. Между тем картина на стене часовни или монастыря, где изображен был Иисус Христос, воссевший на престол, дабы судить живых и мертвых, непрерывно стояла перед взором грешников и, проникая в душу через глаза, исправляла тех, что согрешили глазами или чем иным. То было время, когда искусные мастера изображали тайны божественного правосудия в Санто-Кроче во Флоренции или на Кампо-Санто в Пизе. Эти картины были написаны в согласии с повествованием в стихах, которые Данте Алигьери, человек весьма сведущий в богословии и каноническом праве, оставил о своем путешествии в ад, в чистилище и в рай, куда он проник при жизни благодаря высоким достоинствам своей дамы. Потому-то всё в этой живописи было поучительно и правдиво, и можно сказать, что из чтения самой пространной хроники извлекаешь меньше пользы, чем из созерцания подобных картин. И флорентийские мастера, не щадя трудов, живописали дам и кавалеров, которые в тени померанцевых рощ, на траве, испещренной цветами, рассуждают о любви под звуки лютней и виол, меж тем как смерть с косой подстерегает их. Нет лучше средства обратить на путь истинный людей, повинных в плотском грехе и пьющих с женских уст забвение христианского долга! Чтобы усовестить скупцов, художник как живых изображал чертей, которые льют расплавленное золото в рот епископу или аббатисе, скудно заплатившим ему за исполненный заказ. Вот почему бесы были в те времена врагами живописцев, и главным образом живописцев флорентийских, не имевших себе равных в хитроумной изобретательности.
Особенно досадовали бесы на то, что их изображают в мерзостном виде, с птичьей или рыбьей головой, со змеиным туловищем и крыльями летучей мыши. Злопамятство их станет очевидным из рассказа о Спинелло.
Спинелло Спинелли из Ареццо (1350 – 1410. – germiones_muzh.) был отпрыском знатной семьи флорентийских изгнанников. Его возвышенный ум отвечал высокому рождению, ибо он был искуснейшим живописцем своего времени. Немало крупных работ исполнил он во Флоренции. Пизанцы заказали ему украсить после Джотто стены той святой обители, где мертвецы почивают под сенью роз в земле, привезенной из Иерусалима. Но, проработав долгие годы в других городах и скопив много денег, он пожелал увидеть вновь славный город Ареццо, свою родину. Аретинцы не забыли, что в молодости Спинелло был приписан к братству Милосердия во имя Пресвятой девы и, когда свирепствовала чума 1383 года, посещал больных и хоронил умерших. Жители города были ему благодарны и за то, что своими творениями он прославил Ареццо на всю Тоскану. Поэтому они приняли его с великими почестями. Полный сил, хоть и в преклонных летах, он предпринял большую работу по украшению родного города. Жена говорила ему:
— Ты богат. Отдохни. Пусть молодежь занимается живописью взамен тебя. Когда путь пройден, нужно отдохнуть!.. Кончать жизнь подобает в мирном и благочестивом покое. Без устали предаваться суетным трудам, подобно тем, кто возводил вавилонскую башню, — значит искушать господа. Спинелло, если ты не оторвешься от своих мастик и красок, то неминуемо утратишь покой души.
Так говорила ему старушка жена. Но он не слушал ее. Он думал лишь, как бы приумножить свое богатство и славу. Вместо того чтобы отдыхать, он взял заказ у церковного сонета Сант-Аньоло, подрядившись расписать все хоры храма подвигами архангела Михаила. В эту композицию должно было входить множество действующих лиц. Он принялся за дело с необычайным рвением. Перечитывая те места священного писания, которыми ему следовало вдохновляться, он глубоко вникал в каждую строку и в каждое слово. Рисуя по целым дням в мастерской, он не оставлял работы даже в постели и за столом. А вечерами, когда гулял у подножия того холма, где горделиво высятся стены и башни Ареццо, он продолжал размышлять всё о том же. И можно сказать, что история деяний архангела была целиком написана у него в мозгу, когда он сангвином начал набрасывать составлявшие ее сцены на стенной штукатурке. Быстро закончив набросок, он принялся писать красками ту картину над главным алтарем, которая должна была превзойти величием все остальные, ибо в ней надлежало прославить победу, одержанную главой небесного воинства до начала времен. Итак, Спинелло запечатлел архангела Михаила, поражающим в воздухе змея о семи головах и десяти рогах, а в нижней части полотна надумал изобразить князя тьмы Люцифера в виде страшного чудовища. Образы сами рождались у него под рукой. И преуспел он сверх собственных ожиданий: лик Люцифера был так мерзок, что приковывал к себе взор силой своего безобразия. Этот лик преследовал художника даже на улице и сопровождал его до самого дома.
Когда наступила ночь, Спинелло лег в постель рядом с женой и уснул. Во сне он увидел ангела, столь же прекрасного, как архангел Михаил, но только черного. И этот ангел сказал ему:
— Спинелло, я — Люцифер! Где же ты видел меня, что изобразил в таком гнусном обличье?
Старик художник ответил дрожа, что никогда не видел его собственными глазами, так как не побывал при жизни в аду, подобно Данте Алигьери; но, изобразив его таким, он хотел наглядно показать всё уродство греха.
Люцифер пожал плечами, отчего будто вдруг содрогнулась гора Сан-Джеминьяно.
— Спинелло, не откажи мне в удовольствии потолковать со мной, — сказал он. — Я недурной логик; тот, кому ты молишься, знает об этом.
Не получая ответа, Люцифер так продолжал свою речь:
— Спинелло, ты ведь читал книги, в которых говорится обо мне. Ты знаешь мою историю и знаешь, как я покинул небо, чтобы стать князем мира сего. Это блистательное предприятие могло бы считаться непревзойденным, если бы в свое время гиганты не восстали точно так же против Юпитера, что ты мог видеть, Спинелло, на древней гробнице, где их борьба изваяна в мраморе.
— Верно, — отвечал Спинелло. — Я видел эту гробницу в форме чана в Санта-Репарата во Флоренции. Это поистине прекрасное творение римлян.
— Однако же, — заметил с улыбкой Люцифер, — гиганты не показаны там в обличье жаб или хамелеонов. (Люцифер – а вместе с ним атеист Анатоль Франс лукавят, предлагая «двойную» историю мира сего. И даже в античности гигантов изображали с ногами в виде змей. – germiones_muzh.)
— Но ведь восставали-то они не против истинного бога, — возразил художник, — а всего лишь против языческого идола. Это весьма существенно. А ты, Люцифер, поднял знамя мятежа против истинного царя небесного и земного.
— Я и не отпираюсь, — согласился Люцифер.— В скольких же грехах ты винишь меня за это?
— Тебе следует приписать семь грехов,— ответил художник, — и все семь — смертных.
— Семь, — сказал ангел тьмы, — это богословское число. Всего было по семи в моем бытии, которое тесно переплетается с Его бытием. Спинелло, ты обвиняешь меня в гордыне, злобе и зависти. Я готов согласиться с этим, если ты признаешь, что позавидовал я только славе. Ты почитаешь меня скупцом? Согласен и с этим. Скупость — добродетель для государя. Что же касается чревоугодия и сластолюбия — я не рассержусь, если ты укоришь меня в них. Остается леность.
Произнеся это слово, Люцифер скрестил руки на своем панцире и, подняв темный лик, тряхнул огненными кудрями:
— Спинелло, неужто ты в самом деле думаешь, что я ленив? Ты считаешь меня трусом, Спинелло? Ты полагаешь, что своим бунтом я проявил недостаток отваги? Нет. Значит, справедливо было бы написать меня в образе смельчака с горделивым челом. Никого не надо обижать — даже черта. Разве ты не понимаешь, что оскорбляешь того, кому молишься, давая ему в противники отвратительного гада? Спинелло, ты слишком невежествен для своих лет. Мне очень хочется отодрать тебя за уши, как нерадивого школьника.
Услышав эту угрозу и видя, что длань Люцифера протянулась над ним, Спинелло заслонил голову рукой и взвыл от ужаса.
Старушка жена, вскочив спросонья, спросила, какая с ним приключилась беда. Он отвечал ей, стуча зубами, что видел сейчас Люцифера и испугался за свои уши.
— Недаром я говорила тебе, — сказала жена,— брось расписывать стены всякими образинами, иначе они под конец сведут тебя с ума.
— Я не сошел с ума, — возразил художник.— Я его видел: он прекрасен, хотя печален и горд. Завтра же я сотру мерзостный образ, который нарисовал, и поставлю на его место тот, что видел во сне. Ибо не надо обижать даже черта.
— Лучше постарайся уснуть, — сказала жена,— чем вести безрассудные и еретические разговоры.
Спинелло попытался встать, но без сил упал на подушки и потерял сознание. Он протомился еще несколько дней в лихорадке, а затем умер

я по статистике (- в профиль)

забавно. У меня один аватар (всёже думаю, что портрет. Хотя и темный). Социальный мой капитал - плюсминус семьсот; и это многа: попробуй нынче хоть одного притормозить:) Все прутся галопом безостановы. Мой основной читатель - человек с капиталом меньше 10, значит, любопытный лох:) Ну, это даж лучше. Нелюблю доктринеров и снобов, я уж говорил... Лохов я необманываю, неопасайтесь. Это люди.
- Хватит статистики. Займемся царями?

ДОДО (Монмартр, газета, тёплая решетка). - IX серия

эффект на свою аудиторию я произвела колоссальный. Описать невозможно. Они смотрели на меня, как на героиню, а ведь я была всего лишь убийцей. Я забрала чью-то жизнь, а значит, как бы проявила божественную власть.
Я задала себе вопрос, который относился скорее к области морали: Поль был дерьмовой сволочью, но я-то, я приговорила его к смерти. Это хороший повод для мести. Для мести за него.
Двадцать лет спустя?
И кто? В любом случае не привидение. Кто-то, кто никогда меня не видел и убивает просто наудачу? В моих ушах еще звучал голос Поля. Я его себе вообразила? После того, как давным-давно с корнем вырвала его из своей памяти? И эта фотография Хуго, как чудовищное совпадение, словно жизнь была прямой линией, оборвать которую могла только смерть. Значит, я еще недостаточно заплатила. Я никогда не расквитаюсь со своим прошлым.
Без зазрения совести воспользовавшись безграничной властью рассказчика, я объявила, что продолжение последует завтра, а сейчас устроим передышку и поспим хоть несколько часов.
В их вытаращенных глазах читалось неудовлетворенное желание разобрать по косточкам последний эпизод сериала, но у меня еще были дела.
Мой маленький мирок наконец заснул, а я устроилась в сторонке с кипой газет и Роберовым фонариком, чтобы просмотреть прессу.
Я уже сто лет не обращала внимания даже на обложки «Пари Матч», выставленные за стеклом киосков. На улице у нас в ходу другие новости, и передаются они устным путем, не оставляя следов.
Жизнь обитателей домов, отраженная в журналах, с их событиями, скандалами, трагедиями и разоблачениями, не более материальна, чем облако, чьи очертания расплываются, исчезая в пустоте.
Вначале мне было трудно. Я давно не заглядывала в газеты, и некоторые заголовки разбирала с трудом, словно продираясь сквозь иностранную речь.
В эту ночь я меняла кожу, как настоящая змея, доползшая до конца пути. Я все еще оставалась Додо, но возвращалась и давняя Доротея, а я и не думала гнать ее назад, потому что инстинктивно чувствовала, что мне понадобятся они обе.
Я вырезала все страницы, где упоминался Хуго, а их было столько! Мне пришлось читать все внимательно, чтобы из кучи ерундовых комментариев выудить конкретную информацию, на которую можно опереться. Хуго был представлен как закоренелый холостяк, которому природный шарм и солидное состояние обеспечили классическую карьеру плейбоя. Он создал свою продюсерскую контору на личные средства и финансировал произведения серьезных авторов, что в конце концов окупилось.
В прессе о нем много говорили: в качестве независимого продюсера он недавно запустил мегапроект фильма, который должен был сниматься на английском языке с участием американских и французских звезд благодаря исключительно европейскому финансированию.
Это было настоящее событие.
Что ж, пусть так.
Меня больше заинтересовало слово «холостяк». Как Хуго умудрился скрыть наличие жены и детей? Если бы жена умерла, его называли бы вдовцом.
И потом, у Хуго никогда не было собственного состояния, я это хорошо знала.
А знала ли я это в действительности?
Я всегда верила Хуго на слово. Я сказала себе, что пресса любит творить легенды на манер волшебных сказок.
Тот в высшей степени хвалебный портрет, который создали журналисты, очень походил на образ Хуго, сохранившийся в моей памяти.
Вспомнив, чем это кончилось, я осознала, что рассказанная история стала для меня реальней, чем та, которую я прожила.
Однако Хуго был вполне реален, как и те чувства, что нас связывали.
Так же реален, как и невероятные убийства последних дней.
В этом сценарии для меня места не было. Доротея-бродяжка, мишень для сумасшедшего убийцы. Сценарий. Именно так все выглядело. Сценарий, Хуго. Придется мне с ним встретиться. Возможно, он сумеет помочь, если еще раз поделится со мной своей добротой и умом. И это меня пугало. Та, давняя Доротея еще жила в неприкосновенности в памяти одного человека, и мне предстояло ее уничтожить.
Но с тяжелым сердцем. Жалкое тщеславие.
Я с облегчением заметила первые проблески зари.
Ископаемые, вросшие в камни, прежде чем возродиться к новой жизни, – такими я увидела моих собратьев по улице, вглядываясь в их изломанные силуэты, проступающие из-под картонок в закутке за дверью. Их вид напомнил мне мою первую ночь на тротуаре. Страх, холод, отчуждение и стыд. Прежде всего пришлось превозмочь стыд, который делает тебя уязвимым.
Я быстренько вернулась. Мне предстояло столь долгое путешествие, что не имело никакого смысла собирать прошлое по маленьким кусочкам. Когда отправляешься на Марс, не останавливаешься в ближайшем пригороде. Автобус мне не светит. Придется оторваться от всего и кинуться в великую пустоту с единственной надеждой обрести опору на той стороне.
Я почувствовала на себе чей-то настойчивый взгляд. Робер проснулся и внимательно меня разглядывал.
– Что на тебя нашло, Робер? Хочешь написать мой портрет?
– Ты на себя в зеркало не смотрела?
– Тем лучше для зеркала.
– Дело не в том, а в тебе. Что с тобой случилось? Ты вроде на себя не похожа.
Черт. Старая кожа слезает. Надо быть осторожней.
– Просто бессонная ночь и воспоминания молодости. Это как побелить старую стену. Первые пять минут трещин не видно. Не волнуйся, скоро пройдет.
Со скептическим видом он выбрался из-под картонок, а потом из-под Салли, пригвоздившей его к полу своей здоровенной красной ручищей.
– Мне показалось, ты на меня запал, вот я и пошутила, чтобы сменить тему.
– Скорей уж, чтоб ее похоронить. Во сколько будет продолжение?
Этого только не хватало. Еще немного, и они будут с часами за мной бегать, как в присутственном месте.
Салли захрапела. Несмотря на сомкнутые веки, это означало, что она проснулась, и я заметила, как осторожно приоткрылся подбитый глаз Квази. Виду нее был здорово помятый.
– Не знаю. У нас сегодня куча дел. Ты как, Квази?
– Как будто камней в кишки набили. Урчит ужасно. Бумажки не найдется?
Я протянула ее кусок газеты, и она исчезла за углом террасы.
– Ты теперь газеты почитываешь?
Это уже Робер высказался – с весьма подозрительным видом.
– Ты моим фонариком пользовалась. Ведь так? Дайка его сюда.
– Да на, вот твой паршивый фонарик.
– Черт, я так и знал. Батарейки сели. Вот дерьмо.
У него аж слезы на глазах выступили.
Это кажется пустяком, но у каждого из нас есть две-три вещи, без которых и жить не стоит. У Робера это фонарик и радио. Как курильщик крэка, готовый на все, лишь бы набить свою трубку, он трясся над батарейками, потому что они дорого стоили.
И все же он хватил через край. Одной рукой он вцепился в мое запястье, а другую занес для удара, крича, чтобы я выкладывала все, что у меня есть, иначе он сам это вытрясет.
Краем глаза я заметила, что троглодиты продолжают медленно сбиваться в стаи. Я знала, что Салли не сумеет подняться в одиночку, а Квази рискует задержаться, потому что когда кого-то из наших прихватывает, это надолго… В то же время я понимала, что шантаж продолжением рассказа сейчас бесполезен: Робера закоротило на батарейках, и он пер к источнику питания, не видя ничего вокруг, так что скрытого очарования художественного слова для него более не существовало.
Он отвесил мне первую оплеуху, а я заехала ему своим вещмешком в морду. Он упал на спину – скорее удивленный, чем побитый, и прямо на Салли, которая разразилась серией весьма похабных «э-хе-хе» и обхватила его на этот раз обеими руками. Он задергал всеми членами, как перевернутый на спину жук, а я воспользовалась паузой, чтобы покопаться в своем аварийном запасе, из предосторожности повернувшись к ним спиной, прежде чем расстегнуть молнию и ощупать внутреннюю часть моей левой ляжки. Потом повернулась к ним, держа в руках стофранковую банкноту, и бросила ее ему в морду:
– В любом случае, что до продолжения рассказа – обойдешься! В следующий раз не будешь путать меня с гонгом.
– Ну вот, я так и знал. Всегда одно и то же. Стоит попробовать с кем-то подружиться, тут же шантаж и все прочее.
– Коли так, сиди один.
– Знаешь, До, Робер прав. Все знают насчет батареек. Ты не должна была так с ним поступать.
– Ах так? И ты тоже обойдешься без продолжения.
Кто никогда не слышал, как плачет Салли, тот не знает, какая природная мощь скрывается в человеческом существе. Это все равно что приложить ухо к ревущей сирене. Я подумала, что Робер грохнется без сознания, несмотря на всю свою радиозакалку.
Тем временем вернулась Квази и заорала:
– Это еще что за базар?
Салли проикала, что ее оставили без рассказа, Робер пробормотал, что его тоже, вот ведь сволочь, и Квази, сориентировавшись в ситуации, повернулась ко мне. Я отметила, что ее кожа приобрела желто-фиолетовый оттенок.
– Ты еще долго собираешься строить из себя грошовую командиршу, а, До? Мы тут не в десантных войсках, запомни. Нас ничто не держит. Мы сами ничто. Мы все ничто. На равных. И если ты тоже ничто, ты как мы, а если ты больше, чем ничто, – катись ко всем прочим. Но я-то скажу: ты меньше, чем ничто… Это значит, что ты существуешь еще меньше, чем мы, а что до твоей истории, можешь ее засунуть в свою заплесневелую задницу, там ей самое место. Пошли отсюда.
Я была готова ко всему, только не к бунту. Я просто онемела. К тому же эти два задохлика принялись поднимать Салли, которая продолжала выть и рыдать, что, наверно, добавило ей лишнего веса, потому что она так и не оторвалась от земли.
Квази, которая, справив естественную нужду, не испытала, по всей видимости, никакого облегчения, влепила ей пару пощечин. Та завопила пуще прежнего.
Робер с непроницаемым лицом сгреб радио, фонарик и банкноту и сделал вид, что уходит, чем заслужил от Квази неубедительное:
– Изменщик.
Очевидно, его флюгер еще не выбрал направления, потому что он повернулся и заорал:
– Я изменщик? А кто нашел угол, где спать? Кто держал места для подружек? Кто притащил стеклянную литровку? Кто изображал из себя телохранителя, хотя мог спокойненько сидеть у себя и не высовываться? Ох уж эти бабы. Сыт я ими по самое не хочу.
– Подумаешь, обошлись бы и сами. Нам мужики без надобности… особенно такие, как ты – ржавые гвозди, от которых и толку-то никогда не было.
– Робер не такой, – прорыдала Салли, которая все просекала на лету, несмотря на обстоятельства.
– Извиняюсь, – неторопливо проговорила я.
А поскольку они продолжали свой диалог глухих, я тряхнула Квазиной сумкой с кастрюлями: получилось вроде барабанной дроби, как у сельского зазывалы.
– Извиняюсь, – повторила я. – Оставляю вам весь товар. У Бобура есть торговый ряд. Следующая серия – у Сен-Инносан в обеденное время. Для желающих.
Я присела перед Салли, которая перестала плакать и обхватила меня за шею. Мне удалось поднять ее с первого рывка – лишнее доказательство, что бессонная ночь пошла мне на пользу. Она больше не плакала, только умоляла, чтоб ее не заставляли торговать. Робер заявил, что поможет ей, и она отрывисто захохотала, без чего все бы охотно обошлись, потому что плюется она так, что мало не кажется. Я собралась уходить, когда Квази спросила, куда я иду.
– Мне надо кое-что сделать.
– А мне надо сказать тебе пару слов. Можно я тебя провожу?
Я сделала вид, будто задумалась: пусть не воображает, что я делаю ей одолжение, и наконец бросила «о'кей» с вальяжностью полиглота.

СИЛЬВИ ГРАНОТЬЕ «ДОДО»

Лукас Кранах Старший. Портрет саксонских принцесс Сибиллы, Эмилии и Сидонии (ок.1535)

три милые деффчонки в непринужденной атмосфере. Наряды удобные, стильные и свойские - и вполне огого. Кранах Старший, как я уж говорил, художник игривый; пробавлялся эротикой (обнаженные фемины под "целомудренными" прозрачными покровами - по тем временам прям порнография). И даж вполнеодетых дам изображал в манящем ракурсе, с симпотнокруглыми мордашками. Но принцесски похоже, и сами непрочь. Хотя папа у них Генрих V Благочестивый! И с контрацептивами были проблемы. Значит, флиртовали... Руки держат правда, как благонравные девицы, сложенными на поясе. А декольте корсажей с парчовой каймой и улыбки говорят о другом. На всех на трех золотые чокеры с каменьями и цепи, но разные (Сибилла носит свою как бретели). Эмилия и Сидония в малиновых беретах со страусными перьями. Сибилла и Сидония в перчаточках тонкой кожи телесного цвета, на третьих фалангах пальцев забавная "вентиляция" - умели же делать тогда... Принцесски фигурноносатые, рыженькие, волосы заплетены жемчужными нитями (а у Сибиллы нет!) и подобраны. Эмилия самая огонь, ей пофигу мороз; Сибилла смотрит понимающе и ободряет; Сидония сдержанная. - Но скорее таится.

гравюра "Четыре ведьмы" Дюрера (1497)

некоторые разночтенья в понимании смысла сей композиции у искусствоведов есть - иногда называют эту гравюру просто "Четыре обнаженные жещины". Но они действительно ведьмы. Что подтверждает раззявивший пастку псомордый дьявол (он, в языках пламени, маячит в двери слева от квартета. Справа другая дверь - и что за нею, неведомо). Под ногами нудисток череп и кости - тож тот еще инвентарь. Они стоят тесным корпоративным кружком, лицом подругакподруге. Одна, првда, вполоборота. Возраст вполне е... - короче, нестарые. Телосложение мясистое, но тож ничего... Поскольку одежи практически нет - полуотвернувшаяся к нам только держит у бедер простынку, драпируясь порядка ради: ведьмам полагается летать на шабаш голыми - квалифицировать их формальный статус в социуме тех лет сложно. Но прически говорят о том, что энтузиазтки происходят из разных слоев общества. Две в платочках по-крестьянски, одна в высоком чепце-эннене по-благородному. И последняя без головного убору, с косами заплетенными вкруг маковки...
Чегож интересного в них? - Да совсем разные выраженья лиц. Одна крестьянка откровенно злюща, гримаса застыла, зафиксированная долгим ношением на фейсе. Вторая пейзанка, та что вполуоборот, смотрит на всех свысока, с презреньем. Типа умная. Дама в эннене спокойно-доброжелательна. Какбы скучает и непрочь развлечься. А четвертая, с косами, стоит спиной к нам. Ее лица никак невидно.
- Дюрер дает разные варианты мотивации ведьм. Одна из злобы. Другая из гордыни. Благополучная фрау от скуки. А четвертая? Вот это секрет. Ответа на который художник, возможно, незнает сам:) А что за другой, правой, дверью? - Ну, позитивная альтернатива адскому пеклу слева. Не будьте ведьмами, право слово!

долги и авансы Брейгелей-младших (XVI и XVII век)

для нас, бездельников-эстетов (разницу меж таким - и творцом безжалостно показал Питер Брейгель Старший на рисунке "Художник - и знаток") произведение живописи - это свободный произвольный акт искусства. Свободный "от всего". - А насамделе живопись это мастерская. С учителем и учениками. С преемственностью и обязательствами. С продолжением лучшего. И по-другому нельзя, иначе постоянное возвращение к нулю.
Династия фламандцев Брейгелей властвовала на полотне, гравировальной доске и бумаге 150 лет. (К ней стоит "пристегнуть" их свойственников Тенирсов). Они владели не только родной Фландрией - работали и в Испании, и в Италии: им было чему научить живописцев этих стран. Но прежвсего Брейгели учили своих детей. И дети были благодарны родителям, и доказывали это делом.
Младшие Брейгели перенимали мастерскую и художественные приемы старших. Платили их долги. Брали на себя несделанную работу старших. Питеру Брейгелю Младшему было пять лет, когда умер отец - но он начал работать с его эскизами и делать копии с его полотен. Ян Брейгель Младший, узнав о смерти родителей, сразу вернулся на родину из Италии и дописывал картины отца, деньги за которые тот потратил при жизни... - Снимаю шляпу. Нынче так немогут.
Младших Брейгелей ждала грустная слава "эпигонов" Старших. Но они стоили дороже. И дописав работы отцов, Младшие начинали свои. Вот "Битва Масленицы с Постом" Питера Младшего: этот традиционный сюжет до него включал всего две борющиеся аллегорические фигуры - и пассивную массовку "болельщиков" за каждой из них. Но разве это карнавал? Должен участвовать каждый! И Младший пишет яростно-весёлое противостояние двух партий во главе с предводителями. Толстый Масленица в головном уборе из сарделек поражает худющего Поста вертелом с нанизанным цыпленком - удар приходится в щит: камбалу, подвешенную к груди. Постники лупят масленников по головам связками сушеной рыбы. Один масленник повалив врага, добивает его свиной ножкой как кинжалом. Но из правого нижнего угла картины постник выцеливает напирающего Масленицу из арбалета селёдкой! - Могучее действо пронизывает всё и вся. Оно некончается.
- Как и Брейгели: были, есть и будут. Ибо искусство это не жалкое самовыражовывание раздутого эго, а благодарность. И продолжение вверх.

АЛЕКСЕЙ РЕМИЗОВ (1877 - 1957. купецкий сын. сказочник, художник, каллиграф. изгнанник первой волны)

ЧЕЛОВЕК
старец жил в большом молчании – молчальник. А чтобы не тяготить собой ближних и не клянчить милостыню, занимался он рукоделием: коробочки клеил и всяких чудных доремидошек, – доремидошками и пропитание себе добывал.
Однажды стоял старец на базаре с своею работой, а была большая толкучка, и вот кто-то обронил кошелек – и как раз упал кошелек у ног старца.
А было в кошельке тысяча червонцев!
Старец поднял кошелек и, держа его в руке, сказал себе:
«Кто потерял, явится!»
И долго так стоял и дождался: тот – потерявший пришел, жалкий, он шнырял глазами, жалко смотреть.
Старец взял его за руку – и передал кошелек.
И тот, не зная, что и делать от радости, и не зная, как отблагодарить старца, сунул старцу золотой.
Но старец вернул ему золотой.
И тогда тот гаркнул на весь базар:
– Товарищи! сюда! вот как поступил человек!
И стал сбегаться народ, а старец тихонько лататы с базару – чтобы как на глаза не попасться!
А поступил старец так потому, да не соблазнить человека: всякий ведь подымет его на смех и обзовет дураком, что счастье проглупал.

подвеска "Петух гамбургский" из жемчужины-барокко в золоте с эмалью, рубинами, изумрудами (1600)

прекрасная работа гамбургского ювелира: "юбилейный" петух - порода, один из символов вольного имперского града Гамбурга - из уродливой барочной жемчужины, со скипетром в лапе, горделивоподнятой головой увенчанной рубином изображающим гребень, и распушенным под султан хвостом из эмалевых перьев. - Их всего-то десяток, черных и белых - но какой они создают объём! Какое геральдическое настроение... Птица какбы решительно шагнула - и оперлась на зажатый в пальцах жезл, будто человек. Истинно германское искусство: строгое, со своим ритмом и смыслом.