Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

ВЕЛИМИР ХЛЕБНИКОВ

ЗВЕРИНЕЦ

о Сад, Сад!
Где железо подобно отцу, напоминающему братьям, что они братья, и останавливающему кровопролитную схватку.
Где немцы ходят пить пиво.
А красотки продавать тело.
Где орлы сидят подобны вечности, оконченной сегодняшним еще лишенным вечера днем.
Где верблюд знает разгадку Буддизма и затаил ужимку Китая.
Где олень лишь испуг цветущий широким камнем.
Где наряды людей баскующие.
А немцы цветут здоровьем.
Где черный взор лебедя, который весь подобен зиме, а клюв — осенней рощице — немного осторожен для него самого.
Где синий красивейшина роняет долу хвост, подобный видимой с Павдинского камня Сибири, когда по золоту пала и зелени леса брошена синяя сеть от облаков и все это разнообразно оттенено от неровностей почвы.
Где обезьяны сердятся и выказывают концы туловища.
Где слоны кривляясь, как кривляются во время землетрясения горы, просят у ребенка поесть влагая древний смысл в правду: хоууа! поесть бы! и приседают точно просят милостыню.
Где медведи проворно влезают вверх и смотрят вниз ожидая приказания сторожа.
Где нетопыри висят подобно сердцу современного русского.
Где грудь сокола напоминает перистые тучи перед грозой.
Где низкая птица влачит за собой закат, со всеми углями его пожара.
Где в лице тигра обрамленном белой бородой и с глазами пожилого мусульманина мы чтим первого магометанина и читаем сущность Ислама.
Где мы начинаем думать, что веры — затихающие струи волн, разбег которых — виды.
И что на свете потому так много зверей, что они умеют по-разному видеть Бога.
Где звери, устав рыкать, встают и смотрят на небо.
Где живо напоминает мучения грешников тюлень с неустанным воплем носящийся по клетке.
Где смешные рыбокрылы заботятся друг о друге с трогательностью старосветских помещиков Гоголя.
Сад, Сад, где взгляд зверя больше значит чем груды прочтенных книг.
Сад.
Где орел жалуется на что-то, как усталый жаловаться ребенок.
Где лайка растрачивает сибирский пыл, исполняя старинный обряд родовой вражды при виде моющейся кошки.
Где козлы умоляют, продевая сквозь решетку раздвоенное копыто, и машут им, придавая глазам самодовольное или веселое выражение, получив требуемое.
Где полдневный пушечный выстрел заставляет орлов смотреть на небо, ожидая грозы.
Где орлы падают с высоких насестов как кумиры во время землетрясения с храмов и крыш зданий.
Где косматый, как девушка, орел смотрит на небо потом на лапу.
Где видим дерево-зверя в лице неподвижно стоящего оленя.
Где орел сидит, повернувшись к людям шеей и смотря в стену, держа крылья странно распущенными. Не кажется ли ему что он парит высоко под горами? Или он молится?
Где лось целует через изгородь плоскорогого буйвола.
Где черный тюлень скачет по полу, опираясь на длинные ласты с движениями человека, завязанного в мешок и подобный чугунному памятнику вдруг нашедшему в себе приступы неудержимого веселья.
Где косматовласый «Иванов» вскакивает и бьет лапой в железо, когда сторож называет его «товарищ».
Где олени стучат через решетку рогами.
Где утки одной породы подымают единодушный крик после короткого дождя, точно служа благодарственный молебен утиному — имеет ли оно ноги и клюв — божеству.
Где пепельно серебряные цесарки имеют вид казанских сирот.
Где в малайском медведе я отказываюсь узнать сосеверянина и открываю спрятавшегося монгола.
Где волки выражают готовность и преданность.
Где войдя в душную обитель попугаев я осыпаем единодушным приветствием «дюрьрак!»
Где толстый блестящий морж машет, как усталая красавица, скользкой черной веерообразной ногой и после прыгает в воду, а когда он вскатывается снова на помост, на его жирном грузном теле показывается с колючей щетиной и гладким лбом голова Ницше.
Где челюсть у белой черноглазой возвышенной ламы и у плоскорогого буйвола движется ровно направо и налево как жизнь страны с народным представительством и ответственным перед ним правительством — желанный рай столь многих!
Где носорог носит в бело-красных глазах неугасимую ярость низверженного царя и один из всех зверей не скрывает своего презрения к людям, как к восстанию рабов. И в нем затаен Иоанн Грозный.
Где чайки с длинным клювом и холодным голубым, точно окруженным очками глазом, имеют вид международных дельцов, чему мы находим подтверждение в искусстве, с которым они похищают брошенную тюленям еду.
Где вспоминая, что русские величали своих искусных полководцев именем сокола и вспоминая, что глаз казака и этой птицы один и тот же, мы начинаем знать кто были учителя русских в военном деле.
Где слоны забыли свои трубные крики и издают крик, точно жалуются на расстройство. Может быть, видя нас слишком ничтожными, они начинают находить признаком хорошего вкуса издавать ничтожные звуки? Не знаю.
Где в зверях погибают какие-то прекрасные возможности, как вписанное в часослов слово Полку Игореви.

кто есть кто у нас по азиатскому календарю?

предлагаю флэшмоб.
Теперь модно всё и вся поверять по гороскопам, знакам зодиака, китайскому звериному, друидическому древесному и другим календарям... - В них найдутся самые разные звери, растения, другие уподобления. Думаю, хватит зверей.
- Кто есть кто из наших нынешних публичных персонажей? Без обиды, имиджево, визуально.
Вот "пилотный" номер: Сергей Ервандыч Кургинян. Назову его премудрым сифакой на дубе российской государственности (сифака это лемур. Пожалуйста, ссылка на фото, если что: https://www.reddit.com/r/AnimalPorn/comments/o7bwfx/black_and_white_ruffed_lemur/) Годится?
Путина первым непредлагать. И вторым тоже. Ну, третьим можно:)

ВЕСЕЛЫЕ ПРОВОДЫ БАБУЛИ ОЛДИ

Когда Грабши подошли к родному круглому дому, солнце как раз вставало из-за леса, и в его лучах вспыхнул заброшенный сад, где молодые деревца стали большими деревьями, повсюду сновали морские свинки, а на грядках ковырялись куры. Рулада, узнав старую туалетную палатку в зарослях ноготков, издала радостный клич. Ума нашла старые качели, на которых она тренировалась много лет назад. А когда Олли отперла дверь, под ноги ей ручьем бросились мыши и рассыпались по огороду.
бабуля Олди и Альфредо провели слонов между ревенем и морковной чащей в большой лес, поставили в хлев верблюда и лошадь и заперли львов в пещере. В ней было полным-полно летучих мышей. Их помет кучами высился на полу.
После долгих поисков в высокой траве бабуля Олди разыскала яму, которую Олли в незапамятные времена копала для Грабша. Она причмокнула от удовольствия, спустилась в яму и легла на дно. Могучей и широкой Олди яма пришлась ровно впору. — Альфредо, принеси-ка мою подушечку! — попросила она.
Альфредо принес подушечку, которой она седлала слона, и положил ей под голову.
— Знаешь, Альфредо, — сказала она, — это было великолепное возвращение. Дома стало еще уютнее, чем бывало в мои времена. Ты можешь представить себе, чтобы где-нибудь умирать было приятней, чем здесь — среди зелени, зверей и детей?
— Олди, ты решительно настроена на сегодня? — вздохнул Альфредо.
— Уходить надо на самом интересном месте, дружище, — сказала бабушка Олди. — Но только не на голодный желудок. Что-то я проголодалась от ночного похода. Зови всех сюда. Пусть составят мне компанию за моим последним завтраком.
Альфредо бросился в дом, где бабушка Лисбет и Олли что было сил хлопотали у очага. Олли сбивала масло, Римма крошила петрушку и лук, бабушка Лисбет успела найти в курятнике несколько свежих яичек и жарила шипящую глазунью. По саду плыл кофейный аромат, его-то и учуяла в яме бабуля Олди. Салка резала хлеб, который они привезли из города.
Альфредо что-то зашептал обеим хозяйкам. Те закивали.
— Дети, завтракать будем в саду! — объявила Олли. — Помогите все отнести!
Грабш, вернувшись домой, первым делом полез на мачту ветряка, чтобы включить электричество. Оттуда он и увидел, как его мама ложится в яму, и сразу понял: время пришло. Ветряк мерно застучал, и он тут же скатился на площадку и подбежал к яме, по краям которой расселась уже вся семья, свесив ноги к бабуле Олди. Олли раздавала еду, бабушка Лисбет разливала кофе. Все ели, чавкая и облизываясь. И бабуля Олди чавкала громче всех.
— До чего же вкусно, черт побери! — нахваливала она с набитым ртом.
— Ты не возражаешь, если я лягу рядом с тобой, когда придет и мой день? — поинтересовалась бабушка Лисбет. — Мы ведь отлично ладили в жизни.
— А я — с другой стороны, — быстро добавил Альфредо. Бабуля Олди была не против.
А Грабш подумал и сказал:
— Тогда на это место можно будет не ставить туалетную палатку.
— Попробуйте посадить на мне дыни, — предложила бабуля Олди. — Дети их обожают. Во всяком случае, мне приятно представить, что я скоро превращусь в дыню.
Олли собрала тарелки и чашки, а Грабш отдал львам остатки молока морских свинок.
— Ну что ж, — сказала бабуля Олди, вытирая о траву жирные руки. — Я устала, ужасно устала. Жизнь вышла длинная, и кое-где я дров наломала. Есть о чем пожалеть, правда. Но в целом получилось отлично, и с каждым годом мне все больше везло. А лучше всего было с вами. С моими Грабшами.
— А нам — с тобой, — ответила Олли. — Ты была отличной свекровью.
Она наклонилась, чтобы пожать руку бабуле Олди, но поскользнулась и кувырком полетела в яму.
Грабш выудил ее и посадил к себе на колени. Дети смеялись до упаду. И только Оллу не было смешно.
— Бабуля Олди, а что, собственно, ощущает усопший? — спросил он, поправляя очки.
— Детка, ты совсем разучился говорить по-человечески? — рассердилась бабуля Олди. — Одно могу сказать тебе точно: когда я умру, со мной уже ничего не случится. И это радует.
— У меня было к тебе столько вопросов, — погрустнела Олли, — а сейчас все вылетело из головы…
Веки бабули Олди отяжелели. Она сняла свои десять колец и раздала внучкам. Они были им страшно велики.
— Растите и поправляйтесь! — пробормотала она. — Кстати, можете носить их в носу. Салка, так хочется музыки!
Салка побежала в дом и принесла три трубы, потом встала на краю ямы и заиграла с такой силой, что ей в ответ затрубили слоны и зарычали львы.
— Думают, наверно, что начинается новое представление, — сказала бабушка Олди и тихо рассмеялась. — А ведь так и есть. Ну, прощайте, хулиганье!
А еще через пять минут она прошептала:
— Здорово, что я умираю…
Потом вынула вставную челюсть и подарила ее на память Альфредо.
Вдруг она подскочила в яме и взвыла, как пожарная сигнализация.
— Чапа, — сказал старый лесник Эммерих, притаившийся с собакой в засаде между Чихендорфом и Чихау-Озерным, — слыхала? Не иначе, как один из слонов Грабша!
— Мне что-то колет в спину! — пожаловалась бабушка Олди.
Ромуальд спрыгнул в яму и вытащил мать. Из-под нее высунулся крот и тут же снова зарылся в землю. Грабш в сердцах плюнул в него.
— Мама, теперь тебе никто не будет мешать, — нежно сказал он. Но, опуская ее в яму, он увидел, что она умерла. Тут он залился слезами, и вся семья в голос заплакала вместе с ним. В могилу потекли слезы, вода поднималась и поднимала бабулю Олди.
— Хватит реветь, — постановила Олли, — а то бабулю вынесет из могилы волной.
Она накрыла ее лопухами ревеня, а Грабш принес из сарая лопату.
— Разве она не должна лежать в гробу? — спросил Олл.
— Бабуля Олди никому ничего не должна, — ответил Грабш, как следует высморкался и вытер нос пятерней. — А уж ложиться в гроб — и подавно. Ей там все равно было бы тесно. А тут ей просторно, и если она захочет, то сможет обнять весь наш дом с огородом впридачу.
Он закапывал яму, набрасывал землю сверху, а когда наконец закончил, у пещеры высилась симпатичная грядка в виде холма. Бабушка Лисбет принесла дынные семечки и засадила весь холм, так что он был усыпан дырочками, как веснушками.
Тем временем Олли вскипятила полный котел чаю, потому что от плача у всех пересохло в горле. Львы улеглись в помет летучих мышей, положив головы на лапы, слоны повесили хоботы и не издавали ни звука, а из хлева доносились глубокие вздохи.
— Люди, не грустите, — сказал Альфредо, — у нас подрастают девять новых бабушек Грабш.
— Хоронить людей в саду не разрешается, — сказал Олл, грозя пальцем.
Но его никто не слушал. Девять сестер литрами поглощали чай, потом вымылись под водопадом в подвале и наконец влезли по шесту на чердак и завалились на сено. Они ведь не спали всю прошлую ночь.
А Грабш и Олли уселись на печной дверце у болота.
— С бородой сидеть тут было теплее, — сказала Олли.
— Хочешь, я снова ее отращу? — предложил Грабш.
— Нет уж, — сказала Олли, — ты ведь будешь теперь директором цирка.
— Нет, ты! — испуганно прошептал Грабш.
— Нет, ты! — сердито ответила Олли.
— Нет, ты!
— Нет, ты!

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»

ЦИРК СЕМЕЙСТВА ГРАБШ ВЫСТУПАЕТ В ЧИХЕНАУ, ИЛИ ВЕЛИКОЛЕПНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ БАБУЛИ ОЛДИ

когда Грабши наконец вернулись, Оллу исполнилось десять лет. А куда было им торопиться? Ведь Олли была теперь с ними, и вся семья в сборе.
За это время цирк Грабшей так прославился, что все города мира наперебой зазывали его выступать. О нем писали, его показывали по телевизору.
Жители Чихенау думали-думали и решили простить Грабшу его разбойные вылазки, сделать его почетным гражданином Чихенбургской округи и пригласить на чествование — и Ромуальда, и большое прославленное семейство.
— Наконец-то сообразили, с кем они имеют дело! — басовито высказалась бабуля Олди, читая приглашение от бургомистра Чихенау, украшенное золотым вензелем. — Поехали домой, Ромуальдик. Я хорошо и долго пожила. Хочется с удовольствием помереть дома.
Остальным тоже захотелось домой — хоть ненадолго. Особенно скучала по дому Олли. Давно пора навести порядок в саду, устроить большую уборку в доме!
Поэтому в один прекрасный день их караван — в котором было теперь аж четыре слона — прибыл в Чихенау, и на площади поставили шатер. Жители только диву давались: без бороды Грабш выглядел так непохоже на себя и так похоже на них. Всю Чихенбургскую округу украсили флагами, выступил хор «Гармония», а бургомистр лично встретил Грабша и компанию и торжественно объявил, что отныне в Чихенау появился проспект Грабша. Капитан Штольценбрук явился в парадной форме. Он подарил Грабшу новую, с иголочки, пару сапог сорок девятого размера и обнялся с разбойником, горячо уверяя, что всегда считал его скорее товарищем, чем врагом. Поцеловал руки всем дамам. Олли даже расцеловал в обе щеки.
— Ну а ты, сынок, — обратился он к Оллу, который совершенно не вписывался в компанию Грабшей, такой он был бледный, курносый и близорукий, — кем хочешь стать? Айда в полицейские!
— Я буду почтальоном, — ответил Олл.
Народ съехался в цирк со всей округи, приходили семьи с младенцами и с прабабушками. И Грабши выдали самое грандиозное представление в своей жизни. Они показали все номера, какие умели.
Римма кувыркалась на серой лошади в яблоках и вместе с Руладой ездила по канату на велосипеде-тандеме.
Ума не только крутила невероятные сальто: боковое, спиральное и сальто-мортале, но и качалась на трапеции вниз головой, прямо над капитаном Штольценбруком, и вдруг схватила его за руки, выдернула из публики и стала раскачиваться с ним вместе, взлетая высоко над ареной, а потом аккуратно вернула его на место.
Молли выступала с третьим поколением морских свинок — они выполняли балетные па под собственный аккомпанемент на игрушечном пианино. Играли «Чижика-пыжика» и «Собачий вальс».
Лори жонглировала морскими свинками и ездила на одноколесном велосипеде, держа на плечах бабушку Лисбет, которая прижимала к груди шкатулку с шитьем, аптечку и кассу.
Лисбет-маленькая вызвала бургомистра, он встал к деревянной стенке в центре арены, и циркачка с закрытыми глазами метнула в него двенадцать ножей, которые вонзились в дерево точно по контуру, не задев бургомистра, но пригвоздив его шляпу. Салка играла одновременно на трех трубах.
Олди выступала с четырьмя слонами: они подкидывали ее в воздух и ловили хоботами. Арлоль с Альфредо и верблюдом показывали фокусы и смешили публику так, что чихенбуржцы рыдали от смеха.
Грабш поднял Дзампано за передние лапы и, танцуя медленный вальс со львом, положил голову ему в пасть. Дзампано зарычал (он не любил танцевать на задних лапах), и в шатре все замерли, не дыша. Зато когда Грабш, целый и невредимый, вынул голову из пасти, публика взорвалась, захлопав и затопав от восторга. На бис львы по команде, куря трубки, прыгали через верблюда. А потом Грабш спросил, не хочет ли кто-нибудь из зрителей побороться с ним. Победителю приз — тысячу марок. Но никто из публики не захотел. Даже Штольценбрук. Неудивительно: все ведь знали, что Грабш — самый сильный человек в Чихенбургской округе.
А что же Олли? Она не выступала. Она стала секретарем бабули Олди. Звонила бургомистрам тех городов, куда направлялся цирк, рисовала афиши и расклеивала их на афишных тумбах. И помогала бабушке Лисбет продавать билеты, ведь народу набегало все больше.
Только в конце каждого представления, когда на арену выезжала на Джумбо бабуля Олди в лиловом платье с оборками, Олли присоединялась к труппе. Оркестр играл туш, и вдруг на слона запрыгивали все Грабши. Ромуальд влезал к маме на плечи, на него Олли, на Олли — Салка, на Салку — Лисбет, на Лисбет — все Ромуальдолли, вставали друг на друга, почти до купола цирка. Последним по сестрам карабкался Олл, до самого верха — до Арлоль — и вскакивал ей на плечи. И номер на этом не заканчивался: Джумбо сгибал хобот, на него садилась бабушка Лисбет, и одновременно Альфредо вис у слона на хвосте и корчил рожи.
Нет, такого гала-концерта мир еще не видывал! У чихенбургской публики от удовольствия голова шла кругом. А после цирка, когда артисты отправились на рыночную площадь, где для них было выставлено угощение, зрители выстроились по сторонам улицы и махали флажками. Вместе с Грабшами и их друзьями за стол сели бургомистр Чихенау с супругой и капитан полиции Штольценбрук с супругой. Позвали и Антона Шпехта. И пожарную команду, и всех полицейских, и лесорубов, и всех жителей округи, которых когда-либо грабил Грабш. А Олли пригласила всех своих бывших коллег с фабрики свиней-копилок.
Между Альфредо и бабушкой Лисбет сидели машинист товарного поезда, начальники обеих станций, стрелочник и станционный кассир, а старый лесник Эммерих, который не раз прислушивался в лесу к звукам Грабшей, закусывал теперь рядом с бабулей Олди и гладил Чапу, слепую от старости, которая, недоверчиво рыча, обнюхивала под столом бабушкины оборки.
Не было только Макса. Он не смог отпроситься. Тетя Хильда терпеть не могла цирк и до сих пор не доверяла разбойнику Грабшу, хотя он и перестал разбойничать и прославился на весь мир.
Глубоко за полночь Грабши встали из-за стола, и караван с повозками и слонами направился в лес в сопровождении чихенбуржцев, не желавших расставаться с любимыми циркачами. Самые верные спутники дошли с ними до болота. А там и они повернули назад, в город.
— Возвращайтесь скорее, друзья! — кричали они артистам, а те, оставив фургоны на берегу, вереницей из людей и животных вышли за предводительницей — бабулей Олди верхом на Джумбо — на потайную тропинку.

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»

один против сельвы (22-хлетний израильтянин в Боливии. 1981). - II серия

я бережно сложил рюкзак и взвалил его на спину. Ноги мои горели, и я боялся, что не смогу слишком долго идти.
Я взял таблетку из верхнего ящичка аптечки и проглотил ее. (- скорейвсего, амфетамин. – germiones_muzh.) Эффект был таким, как и я ожидал. Я быстро зашагал, перепрыгивая через камни и поваленные деревья. Я шел без отдыха несколько часов и каждую минуту звал Кевина, но в ответ слышал лишь шум воды внизу. Я не чувствовал ни голода, ни боли в ногах, ни тяжести рюкзака, ни надоедливого непрекращающегося дождя. На холме я увидел огромную впадину, которая образовывала огромную пещеру, открытую со всех сторон, но сверху защищенную выступающей скалой. Внутри лежал сухой ельник, ветки и даже целые деревья. Здесь я мог бы развести большой костер, чтобы подать сигнал Кевину, но я был чересчур нетерпеливым и решил идти дальше.
А затем я зашел в тупик. Гребень, по которому я шел, внезапно обрывался. В двухстах метрах подо мной бежала Туичи. От одного вида захватывало дух. Серебристая река извивалась вдоль плотной растительности джунглей. Я стоял и смотрел в воду, ожидая, что увижу, как течение уносит тело Кевина. Я должен был отыскать его. Без меня он погибнет. У него не было ничего: ни еды, ни спичек. Без моей помощи у него не было шансов.
Словно одержимый я забрался по скале вверх, надеясь, что смогу идти по гребню над моей головой. Но на высоте в сто метров я оказался в ловушке: я не мог забраться выше, но и спуститься не было никакой возможности. Я прыгнул на небольшой выступ, располагавшийся в метре от меня. Как только я сделал это, камень начал крошиться, откалываясь от скалы. Я упал назад, однако меня задержало дерево. Рюкзак смягчил падение, но от удара его металлический каркас изогнулся.
И вновь я чувствовал себя потерянным, ситуация казалась безнадежной. Получается, я зря проделал весь этот путь. Как гора может просто внезапно закончиться? И как Кевин сможет добраться сюда? Мне ничего не оставалось, кроме как вернуться в пещеру, которая попалась мне по пути. Там я разведу костер и приготовлю суп из риса и бобов.
Я вернулся в пещеру и без сил рухнул на землю. Так я пролежал некоторое время, собираясь с силами. Затем я встал и набрал сухого хвороста и веток. Я сложил их определенным образом: мелкие снизу, крупные – сверху. У меня было только несколько спичек, а зажигалку я хотел приберечь на черный день. В рюкзаке лежала любимая книга Кевина. Я вырвал из нее несколько страничек и подложил под хворост. Огонь быстро разгорелся, в считаные секунды охватив большие ветки. От костра исходили тепло и свет.
С водой не было никаких проблем: вся поверхность скалы была мокрой, и вода стекала вниз. Я наполнил консервную банку, положил большой камень в центр костра и поставил на него банку. Вода быстро закипела. Я чувствовал себя виноватым: Кевин нуждается в еде, а то немногое, что было у нас, находилось в моем распоряжении. Я должен экономно расходовать провиант, поскольку он, возможно, понадобится нам обоим. Я отмерил строго одну ложку риса и ложку бобов и бросил все в воду. Я очистил два зубчика чеснока и добавил их в суп вместе с приправами и солью.
В консервной банке было три четверти воды, суп был жидким, но невероятно вкусным. Я выпил несколько чашек, стараясь потреблять только жидкость, чтобы съесть остатки утром. Наевшись, я разобрал вещи. Рис и бобы, впрочем, как и чеснок с овощами, намокли и начали плесневеть. Я разложил продукты на камни вокруг огня. Набрал еще сухих дров, чтобы поддерживать костер всю ночь. Из рюкзака я вытащил москитные сетки и пончо. Я также извлек все необходимое перед тем, как разуться. Наконец я приступил к самому главному, зная, что занятие это не из приятных.
Боль была невыносимой. Носки жутко воняли и покрылись желто-красными точками. Стиснув зубы, я снял их. Ноги выглядели ужасно. БОльшая часть кожи слезла, и между пальцами виднелось месиво из воспаленной плоти, крови и гноя. Я испугался, что не смогу ходить. Я знал, что нужно высушить ноги и нанести какое-нибудь лекарство. Я порылся в аптечке. Поскольку вазелина не было, я решил смазать раны средством от насекомых, которое по консистенции было жирным, как вазелин. Всю ночь я пытался сушить ноги у костра. Боль была нестерпимой, я не мог уснуть.
Утром я почувствовал невероятную слабость. На коленях я выполз из укрытия, чтобы собрать дров для костра. Я добавил воды ко вчерашнему супу и снова нагрел банку. Оставалось еще немного мягких плодов, я не хотел, чтобы они испортились, и заставил себя съесть их. Я сидел у огня, кожа на ногах подсыхала и начала заживать. Я попробовал сделать больше дыма, полагая, что Кевин не увидит пламени при дневном свете, даже если он будет стоять прямо надо мной.
У меня кружилась голова. Мне везде мерещились черные круги, и я поднес ноги еще ближе к костру. У меня началась лихорадка. Со мной творилось что-то непонятное. Возможно, я даже потерял сознание. Я не мог контролировать кишечник и перепачкал нижнее белье. (- должнобыть, амфетаминовый отходняк. – germiones_muzh.) Я гневно выругался. Успокоившись, я снял трусы и подштанники, голым вылез из пещеры и подошел к струе воды, сбегающей с горного склона. Я развесил нижнее белье на выступе, чтобы промыть его водой. Я вернулся к костру и укрылся москитной сеткой, поскольку москиты так и норовили укусить за любой открытый участок тела.
Вокруг меня на деревьях собрались две стаи обезьян: черные маримонские мартышки и крупные коричневые ревуны, которые издают звуки, похожие на рык тигра. Поначалу я испугался, что они собираются расквитаться со мной за ту самую убитую обезьяну. Затем я начал беспокоиться, что они разграбят мои запасы, поэтому я разложил все свои вещи около себя у костра. Я выполз на выступ, чтобы забрать нижнее белье, которое практически отстиралось.
Обезьяны с любопытством наблюдали за мной. В конце концов они перебороли свою застенчивость и подошли ближе, остановившись в нескольких метрах от меня. Казалось, они не замышляют ничего плохого, скорее, они впервые видели такую смешную обезьянку, как я. Я думал лишь о том, как было бы здорово, если бы я смог поймать одну из них. Я бы закоптил ее мясо, и этих запасов хватило бы на целых две недели. Я хотел было закидать их камнями, но понял, что это бессмысленно. Они были слишком быстрыми, а я – слишком слабым. Я несколько часов наблюдал за ними, пока они исполняли акробатические трюки в кронах деревьях прямо над моей головой, надеясь, что одна из них сделает неловкое движение, соскользнет с ветки и ударится головой о землю. Я молился изо всех сил: «Пожалуйста, пусть одна из них упадет, всего лишь одна чертова мартышка», но все было тщетно. Обезьяны безукоризненно справлялись со своей работой.
Начало смеркаться, и меня охватил страх. У меня не было ничего, что могло бы защитить меня, кроме огня. Что, если я засну ночью и костер потухнет? Что, если рядом в засаде меня поджидает ягуар? Что тогда делать? Я хотел найти длинную палку, чтобы сделать из нее копье, но ветки были сухими и ломкими. Я чувствовал себя беспомощным и был напуган. Я набрал еще дров, чтобы поддерживать огонь. А затем меня осенило. В каком-то фильме я видел, что спрей можно использовать в качестве огнемета. Я достал из рюкзака средство для защиты от насекомых и зажигалку. Держа зажигалку в левой руке, я нажал на распылитель правой и чиркнул кремень. Сработало. Жидкость загорелась, и вперед вырвался столп пламени. Я подготовил свой арсенал: защитный спрей, зажигалку, фонарик и сыворотку от змеиного яда.
Ночь я провел рядом с костром.
Я снова бредил: из темноты на меня вышел Кевин. Он увидел огонь и заметил, что я сплю. Он знал, что я ел рис и бобы.
«Нужно делиться, Йоси. Всегда нужно делиться, – прошептал он, – на двоих здесь не хватит еды. Ты что, думал, что сможешь выбраться без меня?»
Он ухмыльнулся, поднял мачете и размозжил мой череп.
Нет! Нет!
Я проснулся в холодном поту, я был жутко напуган, а сердце бешено колотилось.
Кевин, Кевин, пожалуйста, найди меня. Верь мне, я не бросил тебя. Я дождусь тебя. Я больше не прикоснусь к еде.
Я дрожал и скулил. Пламя отбрасывало зловещие тени. За светом, исходящим от огня, были только джунгли и темнота. Я был напуган. «Надо действовать, надо действовать», – шептал я себе, кутаясь в москитную сетку.
Вот уже пять дней я провел в джунглях в полном одиночестве. Я никогда не чувствовал себя настолько отрезанным от людей. Это было невыносимо. Впервые в жизни я осознал, насколько мне нужна компания другого человека. Я вспомнил одну книгу, которая критиковала песню Барбары Стрейзанд о том, что «людям нужны люди». По словам автора, люди якобы должны научиться жить самостоятельно, быть независимыми от других. Счастье и уверенность должны исходить изнутри. Когда я читал книгу, я был полностью согласен с этим мнением, но сейчас я понял всю истинность песни. Сидя в своем пентхаусе, писателю было легко изображать из себя циника. Посмотрел бы я на него, окажись он на моем месте.
Мне нужно было продолжать путь. Лихорадка прошла, и ноги подживали. Я добавил в суп еще ложку риса и ложку бобов и съел все до последней капли.
Я сидел у костра и изучал карту. Я пришел к выводу, что Куриплайя находится примерно в десяти километрах от меня. Я рассчитывал добраться туда за день, а там дождаться Кевина. Это казалось мне логичным. Скорее всего, Кевин тоже направится туда. Он так же, как и я, знал, что там есть кров и еда. Поэтому мы встретимся в Куриплайе. Если, конечно, Кевин еще жив.
Я уже почти перестал на это надеяться. Возможно, он не в состоянии идти, утонул в реке или сломал себе что-то. И даже если он не утонул, его одежда намокла, но он не может развести костер, как я. А его ноги? Я был уверен, что он страдает тем же недугом, что и я, только у него не было таблеток. И еды. Он мог умереть от голода. Бедняга дрожит от холода каждую ночь. Я чувствовал себя ужасно.
Впервые за долгое время я погрузился в свои мысли. Я воображал, что меня спасли и я направляюсь в Ла-Пас, а оттуда лечу в Майами. Из Майами я еду в Орегон, где живет семья Кевина. Я уже позвонил им и рассказал о его смерти, но теперь я собирался рассказать им лично о том, что случилось. Самым сложным было встретиться с его родителями.
Вот я сажусь на рейсовый автобус из Майами в Орегон, дорога занимает три дня. Каждые несколько часов автобус совершает техническую остановку, чтобы дать пассажирам сходить в туалет и перекусить в «Макдоналдсе», «Бургер-Кинге» или «Джек-ин-зе-Боксе». Я иду в кафе вместе с остальными пассажирами, но когда подхожу к кассе, заказываю четыре биг-мака, пять филе-о-фиш, шесть порций картошки, два больших шейка и три кусочка яблочного пирога. Кассир думает, что я беру еду для группы людей, но я сажусь за столик один. Я вгрызаюсь в бургер, плавленый сыр вытекает наружу, слышится хруст лука и соленых огурчиков. Я быстро и с удовольствием пью молочный коктейль. Попутчики глядят на меня в недоумении. Они еще не видели, чтобы кто-то ел так, как я.
Наконец я стою у дома родителей Кевина.
«Я не виноват. Пожалуйста, поверьте мне. Я ждал его пять дней. Я ждал, но он так и не объявился. Я берег для него еду, я не съел все запасы в одиночку. Я звал его. Я ждал и ждал, но он не пришел. Мне нужно было двигаться дальше. Поверьте мне, у меня не было другого выбора».
Родители Кевина плачут, и я плачу вместе с ними. Я смотрю в их глаза и жду, что они будут винить меня, но они лишь просят меня рассказать им обо всем, что произошло с нами. Я рассказываю о том, как мы начали наше путешествие, как мы сблизились, почти став братьями. Я рассказываю им о том, что Кевин поведал мне о своей семье и о том, что он любил повторять снова и снова историю о Санта-Клаусе и об охоте и рыбалке в лесах Орегона.
После прощания, наполненного эмоциями и волнением, я чувствую себя лучше. Они не винят меня в его смерти. Вновь я сажусь на рейсовый автобус до Майами и снова заказываю гигантские порции еды на каждой остановке.
Я предавался мечтаниям в течение нескольких часов, смаковал каждый кусочек пищи, до тех пор, пока у меня от голода не потекли слюни и живот не заурчал. Я выпил еще одну чашку жидкого супа и решил прекратить мучить себя.
До вечера еще оставалось немного времени, и я расписал маршрут до Куриплайи. Над моей головой вдалеке возвышались горы, их вершины сходились в непрерывную ломаную линию. «Я мог бы добраться до вершины, – думал я, – там практически нет растительности. Оттуда мне нужно будет двигаться строго по прямой так, чтобы река всегда оставалась по левую руку. Тогда я дойду быстрее».
Я надел ботинки и попытался аккуратно пройтись, наступая на пятки и правую сторону ступни, поскольку сами сту́пни болели. Я дошел до расселины, откуда стекала вода, медленно, капля за каплей сбегая вниз. Я подставил банку под струю воды и уже собирался вернуться в пещеру, но заметил двух улиток, присосавшихся к влажной каменной скале. Я схватил добычу и, вернувшись к огню, бросил их в суп. Теперь я буду более внимательным, ведь вокруг меня полно еды.
Я снял ботинки и осмотрел ноги. Я мог идти, но в некоторых местах еще виднелись открытые раны, и я чувствовал сильное жжение.
«Выбора нет, – упрямо повторял я себе, – завтра я отправляюсь в путь. Если ноги не выдержат или же я снова зайду в тупик, я спущусь к берегу реки и дождусь помощи».
Карл говорил, что всегда лучше ждать на берегу, и помощь придет.
Я достал из рюкзака небольшой блокнот и ручку, как обычно, вытянул ноги к костру и принялся писать. Я записал все: от перелета из Ла-Паса до первого декабря, когда Ипурама разделила нас с Кевином. Я писал об отношениях внутри нашей четверки и о том, как все изменилось. Я писал о нашем крушении и о том, как я висел на волоске от смерти, но чудом выжил. Я писал о своем одиночестве и закончил так: «Когда я думаю о Кевине, я схожу с ума. Сможет ли он выжить с одним только мачете? Как он сушит вещи? В каком состоянии его ноги? Сможет ли он развести костер? В нем сила трех человек. Я молюсь за нас обоих. В рюкзаке лежит кошелек, а в нем – карманная книга дяди Ниссима».
Наступило пятое декабря.

На рассвете я сложил в рюкзак весь свой боевой арсенал вместе с остальными вещами. Я аккуратно надел ботинки, свободно завязав шнурки. Попробовал пройтись по лагерю: было больно, но ходить я мог. Я взвалил рюкзак на спину и отправился в путь. Я был уверен, что в тот же день дойду до Куриплайи, а оттуда всего лишь несколько дней пути до Сан-Хосе. Там я смогу собрать спасательную группу и отправиться на поиски Кевина.
Я был настроен решительно двигаться прямо вдоль горного кряжа. После нескольких неудачных попыток я наконец нашел место, откуда можно было забраться наверх, но рюкзак тянул меня вниз, и я боялся снова упасть.
Только бы не пораниться. Что бы ни случилось, только бы не пораниться. Меньше всего сейчас хочется растянуть лодыжку.
Я положил рюкзак на землю, привязал к нему леску и начал аккуратно лезть вверх, вымеряя каждый шаг и каждый уступ. Я отпускал леску так, чтобы немного ослабить ее. Я медленно полз вверх, останавливаясь, чтобы перевести дух, а затем подтягивал рюкзак. Он был легким, но леска все равно врезалась в ладони.
Так я лез несколько часов. От нагрузки я выбился из сил, влажность зашкаливала, а жара была невыносимой. Я весь пропотел. Но самым худшим было то, что меня мучила жажда, а воды под рукой не было. Уйти от реки было серьезной ошибкой.
Наконец вдалеке я услышал шум бурлящей воды. Рев был настолько громким, что я был уверен в том, что вышел к реке, которая по величине не уступала Туичи. Звук становился громче, и вскоре я увидел ручей. Он был узким, но стекал с вершины горы, ниспадая каскадом и вливаясь в огромный водопад высотой порядка тридцати метров. Сверкающий поток ударялся о скалу с оглушительным шумом. Поверхность скалы поросла мхом и зелеными лианами. От такого невероятного вида у меня перехватило дыхание. Я был удивлен, что в подобных обстоятельствах я все еще мог оценить красоту природы.
Я лег на живот, сделал глоток чистой воды и около получаса нежился в прохладе тени. Наученный горьким опытом, я наполнил две консервные банки водой. Это означало пять лишних килограммов за спиной, но по крайней мере теперь меня не будет мучить жажда.
Восхождение стало более опасным. Я осторожно продолжил путь наверх и молился о том, чтобы добраться до вершины целым и невредимым. Впереди виднелся кряж. Он был совсем близко, оставалось преодолеть последний подъем.
Меньше чем через час я взобрался на вершину. Дул сильный ветер, но укрыться было негде. Теперь мне нужно было двигаться строго прямо, так чтобы река оставалась по левую руку. Но где она, эта река? В какую сторону нужно идти? Я осмотрелся: со всех сторон пейзажи были идентичными, и я не мог вспомнить, куда прошлым вечером садилось солнце.
Я пребывал в замешательстве. Куда бы я ни смотрел, везде виднелись только усыпанные деревьями склоны. Только сейчас я осознал, какую глупую ошибку совершил. Издалека кряж казался непрерывным, и я полагал, что смогу идти прямо, никуда не сворачивая, но на самом деле вместо хребта я столкнулся с отдельно стоящими горными пиками, и чтобы двигаться вперед, мне пришлось бы спускаться с одного склона и подниматься на другой.
Меня охватила паника, и страх сдавил грудь. Я побежал вперед, отказываясь признавать свою ошибку. Мне понадобилось несколько минут, чтобы взять себя в руки и трезво все осмыслить. Завтра я спущусь обратно к реке, и если у меня получится идти вдоль берега, так я и сделаю. Если же нет, я останусь на берегу и буду ждать. Возможно, кто-то придет мне на помощь. Маркус и Карл уже завтра или послезавтра будут в Ла-Пасе, а пятнадцатого декабря Лизетт позвонит в посольство Израиля. До этого времени я смогу продержаться.
Смеркалось, а я по-прежнему не мог найти укрытия: не было ни выступов, ни утесов, ни пещер, ни расселин. Где же я буду ночевать? Мне нужно было выбрать место для лагеря как можно быстрее и развести костер, пока еще окончательно не стемнело. Я нашел небольшое плоскогорье, расчистил его от мокрых листьев и укрыл землю новыми сухими листьями. Я вытащил москитную сетку и с помощью лиан закрепил ее на четырех пнях, оставшихся от деревьев, так, чтобы получился длинный, узкий, прозрачный навес зеленого цвета. Я огляделся в поисках сухих дров, но ничего не нашел. Я набрал немного веток, попытался разломать их и извлечь сухую сердцевину, но без мачете сделать это было невозможно. Мои попытки разжечь костер не увенчались успехом, я лишь потратил жидкость в зажигалке и пришел в отчаяние. Я неохотно забрался под тент из москитной сетки, обернувшись второй сеткой и закутавшись в пончо. Из рюкзака я достал свой боевой арсенал: фонарик, зажигалку, спрей от насекомых и сыворотку от змеиного яда. К имеющимся предметам я добавил консервную банку и ложку. Если ко мне приблизится дикий зверь, я начну бить ложкой по банке, и громкий звук отпугнет его. По крайней мере так я считал.
Я попытался закрыть глаза и погрузиться в мечты, но я был слишком напряжен и чувствовал себя не в своей тарелке. В животе урчало от голода, так как я не ел весь день. Однако со страхом было справиться куда сложнее. Я находился в самом сердце джунглей, абсолютно беззащитный: у меня не было ни оружия, ни пещеры, где бы я мог спрятаться, ни огня. До меня доносился рев диких животных, крик птиц и жужжание насекомых. Я закрепил края москитных сеток камнями, чтобы внутрь не заползли змеи, и положил рядом с собой фонарик. Я вцепился в него, испугавшись, что не смогу отыскать его в темноте. Вдалеке я слышал зловещий вой, от которого кровь стыла в жилах. Должно быть, ягуар поймал обезьяну или какую-то другую добычу…

ЙОСИ ГИНСБЕРГ. ДЖУНГЛИ. В ПРИРОДЕ ЕСТЬ ТОЛЬКО ОДИН ЗАКОН - ВЫЖИВАНИЕ

ГЕНЕРАЛЬНАЯ УБОРКА В ВОРОНОВОМ ЛЕСУ

времена изменились, и Грабш чувствовал себя лучше некуда. Жизнь снова была полна приключений. Львы слушались его с полуслова, оставалось разучить только один номер: класть голову в разинутую пасть Дзампано так, чтобы лев ее не откусил. — С этим трюком, — торжествовала бабуля Олди, — с этим трюком ты будешь настоящим дрессировщиком.
А выучить его для Грабша было — пара пустяков.
Дети тоже времени не теряли: Римма научилась вставать на голову на спине у бегущей лошади. Рулада ходила по канату, протянутому от ветряка до оконной рамы, балансируя кружевным зонтиком. Лори жонглировала чашками и ложками. Ума исполняла трюки на качелях, которые смастерил ей Альфредо и повесил на высокое дерево у пещеры. Лисбет оказалась лучшей метательницей ножей. Салка играла на трубе. Олди-маленькая танцевала на хоботе слона. Молли отобрала двенадцать самых сообразительных морских свинок и научила их ходить на задних лапах и служить, как собачки. А что Арлоль? Ей больше всего хотелось быть маленьким клоуном. Они были неразлучные друзья с большим клоуном — Альфредо.
Даже бабушка Лисбет не могла устоять против цирковых фокусов. Она очень полюбила верблюда. И тренировалась тайком. Бабушка сидела, судорожно вцепившись в горб, а верблюд прикрывал глаза, выпячивал нижнюю губу и послушно шагал вокруг дома. Но если семеро Ромуальдолли видели любимую бабушку в таком виде, они тоже требовали, чтобы их пустили на верблюда, так что терпеливому зверю приходилось возить всех восьмерых — впереди горба, сзади горба, на горбу, а у бабушки на шее восседала Арлоль и корчила рожи. При виде таких наездниц бабуля Олди хохотала до упаду и говорила: «Это номер на ура!»
И только Олли не хотела ни в чем участвовать. Общими усилиями они все-таки научили слона выдергивать на грядках морковь, редиску и свеклу. Но пропалывать он не мог. Он выдирал все подряд, нужное и ненужное, и проку от этого не было.
А Олли взвалила на себя уйму новой работы. Она перебралась на тот берег, захватив ведро, мыло и щетку, и отмыла оба цирковых фургона внутри и снаружи. Она отмачивала и отскребала застарелую грязь и, к сожалению, смыла вместе с нею и надпись «ЦИРК». Она постирала занавески на окнах фургонов, простыни Альфредо и бабули Олди, выбила из прикроватного коврика — тигровой шкуры — всех тигровых блох. Даже львов и верблюда она собиралась посыпать порошком от блох и отмыть под водопадом!
Бабуля Олди, которую трудно было удивить или напугать, побледнела, услыхав об этом плане, и сказала:
— Верблюда можешь стирать, если он тебе разрешит. Мне все равно, можешь даже повесить его сушить. У Джеки и Джанни давно нет зубов. Но Дзампано? Тоже вздумала остаться без ушей, Олли?
Конечно, Олли этого не хотела. Но и терпеть блох в саду и в доме тоже не могла. И она не успокоилась, пока Грабш не вызвался держать пасть Дзампано, а она посыпала рычащего льва порошком и выливала на него ведра воды. Пришлось Грабшу мыться за компанию. При этом Дзампано снова тяпнул его когтями, на этот раз — по спине, и располосовал ему второе ухо. Олли аккуратно зашила ухо розовой ниткой.
— А все твоя страсть к чистоте, — вздохнул Грабш, когда операция завершилась. — Чистюлечка моя, на все руки мастер, даже штопаешь уши…
Теперь, когда удобрять помогали и бабуля Олди, и Альфредо и можно было собирать лошадиные «яблоки» и львиный, верблюжий и слоновий навоз, сад и огород у Олли разрослись еще пышнее. Слон больше не объедал листву с деревьев в лесу и питался горами сорняков. А урожай чуть не засыпал семейство с ног до головы. Бабушка Лисбет и Олли кипятили сиропы, варили варенье и закручивали банки, пока от них самих не повалил пар и ягодный сладкий дух, а бабуля Олди пробовала желе, варенье и джемы, облизывала все десять пальцев и знай нахваливала.
Бабушки отлично ладили друг с другом. Вечерами, после работы, они сидели у пещеры и рассказывали друг другу истории из жизни.
Обычно они говорили одновременно. Но с ними сидел Альфредо, который внимательно слушал обеих. Бабушка Лисбет штопала детям носки, а бабуля Олди терла морковку и сыр для беззубых львов. Иногда они играли в канасту, тогда Олли приходилось бросать работу и присоединяться, потому что в канасту играют вчетвером, а Грабш не годился для карточных игр.
Они очень привыкли друг к другу, и, будь воля Олли, так продолжалось бы всю жизнь. Хотя ей больше нравилось, когда Ромуальд не львов дрессировал, а пилил дрова. Но по крайней мере львы отвлекали его от разбойничьих мыслей. И с тех пор как приехала мама, у него было превосходное настроение. А это дорогого стоило.
А дети? Их, конечно, за уши было не оттащить от цирковых тренировок, и, когда Олли звала их помыть посуду, прополоть грядку или последить за супом, они недовольно ныли. Но Альфредо обучил их не только трюкам, он научил их читать и писать.
Каждый день он собирал их: летом в тени гигантских лопухов ревеня, зимой — на теплом сеновале, — и вскоре все они так поумнели, что даже семеро Ромуальдолли научились читать свои имена и писать их пальцем на песке или в сенной пыли. Салка с Лисбет взахлеб читали «Чихенбургские ведомости», которые бабушка Лисбет иногда приносила с рынка.
— Ха-ха-ха, — дразнили они Грабша, — мы умеем больше тебя!
— Что вы там бормочете, головастики? Скажите еще, что можете положить голову в пасть Дзампано! — обиженно ворчал он.
— По сравнению с чтением это ерунда! — дерзко ответила однажды Лисбет.
Тут Грабш рассердился не на шутку. Он покраснел, надулся, борода оттопырилась. Он побежал к Альфредо, схватил его за бока, поднял в воздух и злобно прорычал:
— Нельзя, чтобы мои шпингалеты умели больше меня. Сделай так, чтобы они разучились читать!
— Извини, — ответил Альфредо, — тут сделанного не воротишь. Хочешь быть не глупее дочек — сам учись читать и писать.
— Черт тебя побери, тогда начинай учить меня сию секунду! — рявкнул Грабш.
И Олли поняла: без цирка Грабши не смогли бы учиться. Сама она не годилась в учительницы, потому что у нее не хватало ни времени, ни терпения. А у бабушки Лисбет на носу всегда были не те очки.
Олли даже начала немного гордиться. Кто еще в округе мог похвастать, что у него в саду остановился цирк?

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»

ЛЬВЫ В ПЕЩЕРЕ РАЗБОЙНИКА

то-то поднялась суматоха! Все без конца обнимались и целовались! И плакали от радости. Дочки Грабша пришли в восторг: у них появилась вторая бабушка, бабуля-циркачка со слоном и клоуном!
Грабш пукнул и сел.
А бабуля Олди зычно спросила:
— Старик-то еще жив, папа твой?
Грабш замахал руками и покачал головой.
— Так я и думала! — ответила она и усмехнулась. — Значит, теперь я вдова!
Она огляделась вокруг, увидала пещеру, протянула к ней руку и воскликнула:
— Вот же она, совсем как в былые времена! А почему вы съехали из нее, черт побери?
Грабш закашлялся и посмотрел на Олли.
— Там слишком сыро, — запинаясь, ответила та. — Слишком сыро для детей.
— Да-да, нынешняя молодежь, — прогудела бабуля Олди, — слабаки! Им подавай где тепло и сухо!
Бабах — и она упала в яму, которую Олли выкопала давным-давно. Раскатисто хохоча, она сама вылезла наружу.
— В мои времена ее еще не было, — сказала она, и Грабш рассказал, откуда взялась яма.
— Мой размерчик, один в один! — объявила она. — Ром, чур, я бронирую ее для себя.
Она посадила девятерых внучек на слона и медленно повела его вокруг дома. А клоун вскочил на серую лошадь в яблоках, выехал впереди слона и корчил рожи, так что дети визжали от восторга.
Началась общая суета: Грабш сбегал за разбойничьим ножом и бросился в сад нарезать дынь, пузатых, как бочки. Бабушка Лисбет побежала к плите и поставила на огонь кастрюлю с их фирменным сыром для фондю. А Олли не знала, за что хвататься, и мучительно ломала голову: где разместить всех гостей на ночь? Она взяла метлу и побежала в пещеру выметать помет летучих мышей.
— Только не суетись ради нас! — великодушно гаркнула в ее сторону бабуля Олди. — И пожалуйста, замети обратно мышиное дерьмо. Они с пещерой созданы друг для друга!
Теперь все стулья были заполнены — кажется, даже двух не хватало. Олли посоветовалась с Грабшем, и он придумал, что делать: вынул из шкафа два ящика, вытряхнул содержимое и приставил ящики вертикально к столу. Получились сносные табуретки для двух маленьких Грабшей. А их неустойчивость только смешила детей, и они вдевятером чуть не дрались за них.
— Ого, вот так номер! — сказала вдруг бабуля Олди, заметив под столом вставную челюсть, которая осталась с праздника святого Николая и в которую играли дети.
Она подобрала ее, тут же сунула в рот и энергично задвигала челюстями, так что в них что-то хрустнуло, щелкнуло, и протез встал на место. Она всадила его намертво, и он отлично прослужил ей всю оставшуюся жизнь.
— Кому везет — тому везет! — постановила она, стукнув кулаком по столу, так что подскочили тарелки. (- зачотная тетка. Челюстуху ябы всёже помыл. – germiones_muzh.)
Отпраздновав встречу шумным застольем, отведав сырного фондю с дынями, угостив слона, верблюда и лошадь садовыми лакомствами, налив львам по глотку молока морских свинок, гости удобно устроились на ночлег: бабуля Олди со львами и клоуном дружно уснули в пещере, верблюд и лошадь — в хлеву, а слон в лесу под деревьями.
Несколько дней бабуля Олди рассказывала о цирке, и Грабш с Олли узнали, что, сбежав из Воронова леса, она сначала сидела на кассе, потом укрощала львов, а потом весь цирк перешел в ее собственность. Теперь же цирк разорился, ушла наездница, трое воздушных акробатов, жонглер, эквилибристка и огнеглотатель. Разбежались все, кроме клоуна.
И тогда на бабушку Олди навалилась тоска по дому. Она вдруг вспомнила сынишку, Которого бросила много лет назад. Сидя в пустом шатре, обнимаясь со львами, она сидела и плакала:
— Ну почему я не взяла его с собой? Кто знает, каким он вырос у этих извергов? Сидит, может быть, в тюрьме! Мой Ромуальдик!
Львы лизнули ее в нос, и тогда она свернула шатер и покатила с остатками цирка домой, в Воронов лес.
— А как тебя встретили в Чихенау? — с нетерпением спросила Олли. — У них, небось, глаза на лоб полезли, когда ты проехалась по улицам на слоне?
Но оказалось, что бабуля Олди не проезжала Чихенау, а приехала с другой стороны, пройдя насквозь весь Воронов лес.
— А разве с той стороны есть что-нибудь? — изумился Грабш. — Я всегда думал, где кончается лес, там кончается и земля, и надо идти осторожно, чтобы не упасть.
— Вот тебе раз! — вздохнула бабуля Олди. — А ты не знал, что земля не плоская, как блин, а круглая, как дыня? Мы с цирком сделали полный круг. Вижу, с тех пор как я уехала, ты перестал учиться. Вот что я скажу тебе, молодой человек: для тебя и всего семейства начинается время учебы.
— Только не для меня! — заявила Олли. — Я хорошо училась в школе.
— При чем здесь школа? — замахала руками бабуля Олди. — Речь идет о жизни. О жизни и цирке, у них вообще много общего. Можно даже сказать, жизнь — это цирк. Во всяком случае, я не представляю жизни без цирка. А когда я вижу вас, Грабшей, в голове вертится столько планов…
Скоро Грабши узнали, что имела в виду бабуля Олди. Она не жалела сил, чтобы приучить львов слушаться Грабша, а Грабша — подавать команды львам. Он научился громко цокать, подзывая львов: Джеки, Джанни и Дзампано, — и командовать, чтобы они прыгали через хлыст. Однажды, когда Олли позвала обедать, он пришел, обливаясь потом. Поперек волосатой груди кровоточили царапины, ухо наполовину оторвано. Олли вскрикнула.
— Невестушка, только не паникуй, — сказала бабуля Олди. — Маленькая производственная травма, не о чем говорить.
Старик Дзампано дал волю нервам. Никогда раньше не встречал бородатых мужиков. Я его накажу, сегодня посидит в яме. А Джеки и Джанни уже привыкли к твоему мужу. У него талант, дорогая, настоящий талант…
Дочки Грабша тоже учились. Они обожали учиться, но не у бабули Олди, а у Альфредо — так звали клоуна. Альфредо был веселый человек небольшого роста, с кожей кофейного цвета, лысый и молчаливый. Он говорил только самое необходимое, а все остальное передавал мимикой и жестами. Он никогда никому не мешал и был почти незаметен. Дети его полюбили. У него была приятная улыбка и смех. Да что говорить! Он сажал маленькую Римму на лошадь и водил их по кругу. Девочка визжала от удовольствия. Он научил всех девятерых делать колесо и стоять на голове. Он так ловко чистил картошку, что кожура разлеталась длинными стружками. Салка показала ему свою трубу, и тут выяснилось, что он великолепный трубач. Мало того: он научил играть на трубе и Салку, пока бабуля Олди учила остальных метать нож с трех шагов: сначала надо было попасть в тыкву, потом в яблоко и под конец — в редиску. В гигантскую редиску, конечно.
— Зачем ей все это надо? — растерянно спросила Олли у мужа, когда поздно вечером они закопались в сено и дети заснули. — Какая от этого польза?
— Это так здорово, — промычал Грабш. — Попробуй сама что-нибудь. Может, огнеглотание?
— А кто за меня будет полоть огород, готовить еду и стирать? — шикнула Олли и отвернулась.
Он напрягся, подумал как следует, а потом обнял Олли и сказал:
— Может, научим Джумбо полоть сорняки и дергать морковку?
— Ромуальд! — сказала Олли и села. — А у тебя бывают отличные мысли!
Грабш так обрадовался комплименту, что перекувырнулся в сене, не выпуская из рук Олли. И чуть не придавил Арлоль.

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»

недолюбленные

так называет 20-летних (+-) наша бухгалтерша Света Владимировна, русская красавица, добрая мама и любящая жена. За их равнодушие, лень и жестокость. В последнее время и я всёбольше вижу, сколько среди них "радикалов" всех партий и направлений, сколько наркоманов и суицидников. Есть, конечно, и очень мимими.
Юная анархистка М. (симпатичная "рязанская морда", как она самасебя называет, восемь тату, 4 года амфетаминовой зависимости впереди и всётакое) собирается поработать в приюте для бездомных животных. - Животных она вообще очлюбит. Но бродячих кошек считает необходимым всех стерилизовать... Я вспомнил как деревне ко мне приходила полудикая киска Пума у которой утопили малят, ложилась рядом, а я гладил и утешал. Такая была потерянность в глазах. И подумал, что без котят кошкам жить, наверное, незачем. Стерилизовать?
- А что, если и вас? - спросил я вдруг М. Она поняла.
- А я умею предохраняться, - ответила Маша.