Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

папка, мамка, баб и другие (Зауралье. СССР, конец 1940-х)

не написавшая за всю свою жизнь по доброй воле и двух строчек (даже письма Николаю на фронт за нее писала Евгения Ивановна, хотя Устинья и сама грамоту кой-как знала), Тайкина мать бранилась:
— Бумагу только переводишь! Нет, чтобы сесть за пяльцы, как девушке следно быть, или взять спицы, так она какие-то дурацкие письма пишет!
А Тайке очень уж хотелось рассказать подружке о чрезвычайном событии, случившемся в деревне. Да беда, нет Наташи рядом, вот хочешь не хочешь — пиши. А тут еще мать… Тайка, умудренная опытом прежних откровений с нею, соврала:
— Я, мамка, не письмо, а сочинение. Задали нам на вольную тему. Видишь, уже сколько написала! — и важно пошуршала страницами.
Не потрудившись проверить, правда ли делом занимается дочь, Устинья протопала в горницу. Заваливаясь в постель, наказывала:
— Да не жги керосин-то зря. Какую вам норму задали? Поди, уж хватит писать-то? Тайка, дак заодно и отца накорми. Да смотри у меня без фокусов!
Бабушка отозвалась с печи:
— Не заботься ты, Устинька, я ведь не сплю. Мне так и так сусло караулить надо.
(- сусло может убежать. - germiones_muzh.)
— Ой, бабуня, кулага будет! — Тайка обрадовалась и посадила в тетрадь кляксу.
Да, если бы вы знали, что за блаженство эта кулага, вы бы посадили кляксу, может быть, даже побольше Тайкиной. А между тем кулагу делать очень просто. Хоть попробуйте сами. Испарьте в глиняном горшке в русской печи на вольном духу сахарную свеклу да заквасьте потом сладкий тягучий сироп солодом, а потом заправьте хмельную коричневую массу ржаной мукой да дайте ей попариться в печи, а как остынет, вот вам и кулага. Лучше и духовитей всякого магазинного повидла. И сытная — потому что хлебная.
Поскольку муки надо на кулагу разве что чуть поменьше, чем на квашню, то было сие лакомство в ту пору, о которой рассказывается, еще большей редкостью, чем чистый, из гольной муки хлеб. Ясное дело, дрогнула Тайкина рука от радости. Клякса девчонку расстроила. Хотела Тайка вырвать испорченный листок, но сообразила, что мать еще не уснула и, если услышит треск раздираемой бумаги, непременно задаст трепку. Поэтому Тайка просто перевернула страницу. На чистой начала сызнова:
«Наташа! Пропишу я тебе про ваш дом…»
И остановилась. Вот ведь какое дело… Поселилось недавно в доме Калинкиных одно… чучело. Не чучело, конечно, человек, художник. Но иначе, как чучело, его и не назовешь. Дед, сказывают, у него когда-то здесь жил. Плотничал на три деревни. Дом после него оставался, да сгорел дом-то. А художник не знал про то, пожить приехал. Какую-то картину рисовать. Хотел уж было уезжать, раз сгорел дедов дом, да узнал, что есть другой, пустой, Калинкиных. Вот и поселился там. Съездил в Белое Крыло, испросил у Наташиной бабушки позволения и поселился. Расколотил первым делом ставни, двери, разрисовал их всякими узорами. Теперь на этот дом со всей деревни бегают смотреть. И хохочут. Он, поди бы, и стены измазал, да, видать, краски не хватило. Ходит Чучело в шапке. А у шапки той длинные-предлинные, до пояса, уши. Носит железные очки и летчицкие мохнатки (- перчатки с раструбом и, верно, откидными рукавицами намеху. – germiones_muzh.). Говорят, в экспедиции какой-то на Севере участвовал… Долговязое Чучело, как коломенская верста. Звать — выговаривать надорвешься. Как-то там Рюрикович? Аристрах, кажись. Аристарх ли, Аристрах ли, просто Страх ли, все равно страшило — Чучело! Надо же, Аристарх Рюрикович! В деревне решили просто по батюшке величать — Рюриком. А Тайкина бабушка и того проще — Юриком. Попросил художник бабушку молоко ему носить. А вчера она хворала и велела Таиске заменить ее.
Тайку отвлек от размышлений стук в окно. К стеклу прижалось улыбающееся красное лицо с заиндевелыми бровями.
— Папка! — взвизгнула Тайка, будто не виделась с отцом целый год, и бросилась отпирать двери.
Отец сунул ей за шиворот комочек снега. Тайка вереща вкатилась в избу. Мать спросонья сказала:
— Давно драли тебя!
Бабушка хотела слезть с печи, но Тайка замахала на нее руками:
— Я сама, сама! Лежи, баба! Папка, сейчас я в рукомойник горячей воды налью.
Отец умывался. Тайка, сдвинув на край стола свои тетрадки, резала хлеб. Правда, темного, поколовшегося, иногда с блестками соломки, все же вдосталь было в Тайкином доме хлеба. Потом вытащила из печки картовницу — наструганную узкими столбиками и запеченную в молоке с яйцом картошку. А к картошке подала соленый арбуз и свекольник — густой пахучий свекольный квас. Поставила все это, и вроде не видна стала крестьянская послевоенная скудость. Отец вытереться не успел, а уж у Тайки все готово. И сама она возле лампы сидит и рукой щеку подперла. В платочке своем, до ветхости застиранном, ни дать ни взять бабушка Пантелеевна. Отец с удовольствием расчесал влажные кудри и сел напротив.
— Быстро работаешь! Молодец! — похвалил он дочь. Потянулся погладить по голове, но Тайка увернулась. — Постой, постой, — присвистнул отец. — Чего это ты в платок закуталася? И голова у тебя с кукишку стала вдруг! Остриглась?
Тайка сдержанно зафыркала.
— Ну-ка, сымай тряпку!
Тайка повиновалась.
Голова была страшная, в неровных длинных ступеньках, над ухом влажный еще порез. Отец озадаченно почесал правую бровь. Тайка глядела из-под косой челки с судорожной улыбкой. Отец взял девочку за подбородок, повернул к свету. Тайка, закусив нижнюю губу, смотрела на отца не мигая. Вдруг по левой ее щеке пробежала крупная капля. Тайка вырвалась, убежала на голбец (- вход в подпечье, возвышенье такое. – germiones_muzh.), зарылась в отцовский рабочий полушубок.
— Ага, мать уже всыпала, — догадался отец.
Ничего говорить дочери он не стал, а, отодвинув ужин, не поленился сходить к соседям за машинкой, пока спать не легли. Принес и несердито сказал Тайке:
— Теперь проведем чистовую обработку твоей бедовой головушки. Садись-ко, красавица! — махнул полотенцем по табуретке, прибавил в лампе огня.
Тайка села, все еще шмыгая носом. Отец заклацал машинкой.
— Механизм тупой, — предупредил он, — если где щипнет, не реви.
Тайка следила за отцом влюбленными глазами.
— Дери, дери ладом, — посоветовала из горницы мать, — чтоб в другой раз неповадно было.
Отец не отвечал, знай делал свое дело. Закончил и стал придирчиво рассматривать этот голый шарик на тонкой шее. Вспомнилось, шел как-то летом в бригаду. Показалось, будто кто-то шлепает сзади. Повернулся круто — и правда: тащится за ним тощий круглоголовый пацан. Старые штаны на одной лямке. Ноги в цыпках. Глаза — по плошке. Так и едят. Спросил подавленно Николай:
«Чего тебе?»
Мальчик пожал худым плечом: мол, чудной какой, ничего, конечно.
«В магазин мамка послала. Дядя Степан в гости опять пришел…»
Сунул Николай пацану в карман рубашонки десятирублевую бумажку, все что с собой было.
«Возьми, Петька, малым конфет купишь или книжку какую…» Зашагал прочь, свернул в первый проулок.
Кто его знает! Есть, наверное, эта судьба все-таки! И по сю пору не поймет Николай, отчего тогда Елизавета, Петькина мать, прогнала его, отчего утаила, что должен был народиться ребенок. Работали они тогда, Николай и Елизавета, вместе: он трактористом, она у него прицепщицей. Вдруг, не дождавшись конца уборочной, Елизавета ушла с его трактора и заявила, что никакой свадьбы осенью не будет, что пусть женится на этой купчихе — Устьке. Устинья, единственная дочь у отца, заведующего складами, уж лет пять по нему сохла. До смерти обрадовалась она ссоре Елизаветы и Николая. Николай и сам не знал, почему предложил тогда Устинье выйти за него. От великой обиды на Лизку, должно быть.
Не прогадала Устинья. Заботливым и работящим оказался муж. Только не было в доме особой радости. Николай с соседкой, учительницей Евгенией Ивановной, и то вроде бы охотнее разговаривал. Может, не случись война, потихоньку-помаленьку Николай бы уж давно привязался к Устинье. Только вернувшись с фронта, почувствовал он себя семьянином, главой в доме. Устинья встретила его бела, как ромашка. Ни единым словом не очернила ее молва. Про Лизавету же говорили, что она будто береза в поле. Кто мимо идет, тот и заломает. И бог с ней, с Лизаветой. Да вот первенец ее, Петька, сидит занозой в сердце Николая. И с каждым годом ноет она больше и больше. Очень хотелось Николаю сына. Устинья, не уверенная в том, что крепко держит сокола, не хотела больше иметь детей. Да, а между Тайкой и Петькой разница в целый год. И Петька вполне мог бы быть его сыном. Лизавета отпиралась наотрез. Николай не мог в это поверить. Просил ее отдать мальчика, вон ведь ей как трудно с пятерыми. Петька даже год пропустил в школе, обуть нечего было. Лизавета насмехалась: «Ишь чего! Мою-то опору! Не-ет, не видать вам моего Петечки».
Стриженая Тайка большое сходство имела с Петькой.
Как будто близнецами были. Отец подергал себя за бровь. Под веками вскипело.
Тайка, счастливая участием отца, вилась возле него:
— Садись, папка, ужинай. Простыло все, поди?
Отец нехотя принялся за картошку.
— Холодно тебе теперь, Таисья, будет в шалюшке. Носи-ко ты мою старую ушанку. Великовата, правда, да из большого не выпадешь.
— Не выпаду, — улыбалась Тайка.
— Ты бы мать-то не дразнила. Мать ведь… — устало сказал Николай.
— Я и не дразню, — сразу впала в уныние девчонка. — Это учительница нажаловалась? Рассказать, как дело было?
Отец кивнул.
— Послала давеча меня бабушка Чучелу молоко снести…
— Не смей так говорить. У человека имя есть!
— Да не выговоришь имя это! Ну пусть, Рюрику! А я позвала с собой Петьку Сорокина — одной неловко идти. За ним, ясно, его братья увязались. Рюрик молоко у нас взял, меня по голове погладил: «Какие хорошие у тебя, говорит, косички». (Я без платка бегала.) Парнишки захихикали. А как на улку вышли, Петька прямо как банный лист пристал: «Влюбился он в тебя, что ли, Тайка?» И стали они меня дразнить: «Чучелова невеста!» Ну не дураки, скажи? Я говорю, да если надо, я могу вообще без волосов ходить! И шаровары так же, как вы, носить буду. Потому что не очень-то это интересно — девчонкой быть. Не поверили. Рассказывай, говорят, сказки. Айдате тогда, зову, к нам. (Дома-то уж никого не было. Вы с мамкой на работу ушли, а бабушка тоже куда-то уплелась.) Нашла я овечьи ножницы да и выкромсала себе дорогу поперек головы. А потом уж они меня достригали. Хохоту было. А как достригли, напужалися и бежать. Ну, на уроки я вот такой и пришла, да еще в шароварах… Егоровна как увидала… ну ладно-ладно, Марфа Егоровна как увидала, сразу техничку за матерью посылать! А чего я такого сделала? Мальчишки вон каждый день в штанах ходят, она же на них не жалуется!
— Вот хватила! Да если ты девчонкой родилась!
— Дак я виновата, значит? «Родилась»! Кто меня спросил. Я, может, вовсе и не хотела девчонкой! Не залезь никуда, не прыгай! Вот смотри, подол всегда рваный! И мать мне за него все уши вытянула — скоро как у осла станут.
Отец засмеялся:
— А шут с тобой! Ходи в пацанах! Да не смей учительницу обижать. Так уж и быть, разобъясню я ей завтра все про тебя.
Отец закурил козью ножку, а Тайка стала мыть посуду.
— Все поважаешь ее, — окончательно засыпая, пробормотала мать. — Исповадил, совсем исповадил девчонку.
В избе было тепло и покойно. Посапывала на печи бабушка. Ветер наваливался на окна, и в такт его накатам качалось в лампе пламя. Тень отца маялась, будто что-то искала на стене. Дым махорки мешался с керосинным угаром и кислым запахом свекольника. Тайка успокоилась, и улыбка не сходила с ее довольной рожицы.
«Письмо допишу завтра», — решила она. Кое-как затолкала в сумку книжки и тетради и полезла к бабушке на печку. Отец сидел у стола, обхватив голову руками.
* * *
Недели через две как-то пришла с улицы мать и сказала, что только что разговаривала с Чучелом, и он просил зайти получить деньги за молоко, творог и сметану, которые он выбрал за месяц. Так пусть Тайка пойдет сейчас и заберет эти деньги.
— Чего сама-то не зашла! — насупилась Тайка. — Не пойду я деньги выпрашивать! И чего ты его Чучелом зовешь? У человека имя есть!
— Н-но! За свое, кровное, получить ей стыдно! Да некогда мне! Вишь, бабы ждут с подводой, на дойку ехать надо.
Тайка поплелась.
— Гляди-кося, мать учить вздумала. «Имя есть»! Да уж хотя бы имя — надсмешка одна! — ворчала Устинья ей вслед.
— За деньгами я! — отпыхиваясь и краснея, объявила художнику Тайка. — Мать велела…
— Прекрасно. Как же тебя звать, малыш?
— Я не малыш! — И тут Тайку осенило: — Андрей я! — с ходу назвалась она именем старшего двоюродного брата.
— Вот, Андрюша, держи денежки. Скажи низкое спасибо бабушке Пантелеевне. Восхитительный творог у нее получается. Я такой только в детстве, у своего деда едал. А ты рисовать любишь? Вот и приходи ко мне, Андрюша, я тебя учить буду.
— Я и так умею, — старалась говорить погрубее Тайка.
— Ты покажешь мне свои рисунки?
Такого поворота Тайка не ожидала. Хотя по рисованию у нее стояли пятерки, но она знала, что цена им невысока. Марфа Егоровна, умевшая рисовать только лютики-цветочки, не скупилась на баллы. Не то что Евгения Ивановна, у той пятерочку-то потянись, заработай! Тайка вспомнила, что на тумбочке прибрана целая кипа подобранных ею в брошеном доме Калинкиных рисунков. Наташиных, наверное? Может выручить любой из них, и согласилась:
— Ладно! Завтра принесу!
А сама залилась маковым цветом и, боясь новых вопросов и удивляясь, как это получается: вроде и врать-то не собираешься, а один раз скажешь неправду, а потом она сама так и прет, словно грибы-поганки из-под земли, насупилась, и, «до свидания» даже не сказавши, скомкала деньги в кулаке и поскорее выскочила за дверь.
Дома Тайка и не подумала искать Наташины рисунки. Может, он еще забудет, художник-то, про ее басни. А когда вечером следующего дня снова пришла пора нести для художника молоко, Тайка переполошилась. Самой нести — вдруг опять про рисунки спрашивать станет, если бабушка пойдет — вообще весь обман может раскрыться. Тогда Тайка, неизвестно на что надеясь, удрала к матери на ферму. Мать вовсе не обрадовалась девчонке.
— Во! Явилась! А бабушке кто помогать будет управляться? Все уж на нее свалили: и дойку, и мойку, и квашню, и стряпню. Иди хоть телушке пойло приготовь да корове сена дай.
Тайка нехотя выкатилась в обратную дорогу. По пути не утерпела, поиграла с подружками на горе. А потом забежала к Петру Сорокину посмотреть на щенят. Кто-то из девчонок сказал, что у Сорочонка Пальма ощенилась. Один из щенков, самый рыжий с черным пятном на глазу, Тайке особенным показался.
— Петро! Этого я заберу! — заявила Тайка.
— А чего взамен дашь? — несмело попробовал торговаться Сорочонок.
— Гляди-кося! Взамен! Да ведь вы все равно небось их утоплять будете!
— Не, у нас мать никогда никого не утопляет: ни собачек маленьких, ни котятков.
— Да вам же самим лопать нечего! — глумливо сказала Тайка.
— «Нечего»! — оскорбился Петька. — К вам есть-пить не ходим! Пусть и нечего, да мы не жадные. Я ведь так про взамен-то, как все ребята, по привычке. А ты уж испугалась! Бери ты этого рыжего задаром. Это у твоей матери в феврале снегу со двора не выпросишь.
— Да, да?.. — задохнулась Тайка. — Да если хошь знать, дак она… Она сама мне велела принести вам полведра пшеницы! И масло мы вчера пахтали, дак и масла! Ком цельный, во какой!
Тайка врала с жаром, на ресницах у нее блестели слезы, и Петька поверил ей.
— Я откуда знал! Все ж в деревне говорят про тетку Устинью, что она жадина, — сказал он примирительно.
— Вот как дам по башке, узнаешь, какая жадина! — закричала Тайка. Хлопнула изо всей мочи дверью, рысцой припустила в свою Верховку.
Домой явилась — вся семья уже в сборе была, за столом сидела. Тайку будто не заметили. Мать так нарочно еще и щами пришвыркнула, будто уж, кроме щей, для нее в этот час ничего на свете и не было. Так и знай, отец настропалил их не замечать ее, Тайку. И то ладно, хоть не ругают. Тайка повесила пальтишко на гвоздик, ушанку в рукав сунула, скинула пимы (- это валенки. – germiones_muzh.) и положила их на лавку подошвами к печке, а сама мигом вскарабкалась на полати, свернувшись в клубок в дальнем углу.
За столом растерялись, переглянулись.
Мать не выдержала урока, который хотел, по всей вероятности, преподать всем отец.
— Не отощает! — сердито сказала она. — Утром больше съест!
Тетка Устинья испытывала великую досаду, оттого что не могла понять Тайкиных «выкрутасов», как-либо разумно объяснить их для себя, чувствовала свою беспомощность перед замкнутостью и упрямством дочери. А жалость к ней, голодной, застывшей, еще более разжигала досаду.
Отец посмотрел на бабушку:
— Мама, вы уберете со стола?
— Идите, идите на покой, робята! Здесь и уборки-то — говорить не об чем! Идите! — И сама прикрыла дверь в горницу за Устинькой и Николаем. А потом повозилась в кути (- передпечкой в переднем углу. – germiones_muzh.) с берестяным туеском, погремела ложкой, пошуршала бумагой и вот уж полезла к Тайке с чашкой и кулечком. — Таюшка-горностаюшка! Чего я оставила-то тебе! Ha-кося покушай, дитятко, пахты с пряничками. (- пахта это обезжиренные сливки, побочный продукт при сбивании масла. – germiones_muzh.) Свежие прянички, мятные. Сватьюшка из города в гостинец выслала. Куль цельный, а я вот тебе кулечек отсыпала.
— Баб! Ложися со мной нынче, а? — попросила Тайка, принимая от бабушки еду.
— Сейчас, милок, поставушки-то мало-мало разбросаю! За вечер-то черепков да мисок наставили гору великую — убраться надо.
Еле дождалась Тайка, пока бабушка освободится. Но наконец вымыта и перевернута на чистую тряпку последняя ладка (- посуда для готовки. Не тарелка. – germiones_muzh.), и молочные ополоски вылиты в телячье пойло, и пол подметен, и изба проветрена на ночь. Бабушка аккуратно развесила на матицу полатей свою юбку, кофту, платок, сверху положила вынутые из волос гребенку и шпильки, и с блаженным стоном вытянулась возле внучки.
— Ох, погоди, Таюшка, с разговором, дай косточки расправить. Ба-атюшки, какие у старых-то людей дни долгие! Кажный — в год, ей-богу. Ну, чего там у тебя стряслося, милок? — Бабушка повернулась на бок и погладила Тайку по стриженой голове. — Вот сейчас бы косоньки на ночь распускала! А то! Ох ты, мое горюшко!..
— Баб! А мамку в деревне жадиной дразнят.
Бабушка тяжело вздохнула.
— Кто это тебе наболтал такое?
— Нет, ты говори, за что?
— Кажному-то слову не верь, может, кто и со зла сказал. Верно, она хозяйственная, экономистка твоя мать. Строгая, одним словом. Может, кому из соседок в долг чего не дала — не угодила, дак обиделись!
— Обязательно ждать, чтобы попросили в долг? А если есть, дак и так бы отдала, без отдачи. Жалко, значит? Вот потому и зовут — жадина! Сорочата вон, мал мала меньше, полуголодные всегда и одеты — ремок за ремок! (- ремки – полосы. Отсюда и «ремень». – germiones_muzh.) А у нас белье старое скорее на тряпки рвать да половики ткать. Отдали бы людям одежей. А когда к нам заходят ребятишки на Новый год или другой какой праздник — никогда не угостите! Добро бы нечем было! Сорокиных вот голодранцами называете, а зайди к ним — картошку на плите пласточками пекут и то всегда скажут «садися с нами». А Евгень-Ванна с Наткой вообще на одном пайке жили, да не бывало такого, чтобы к ним зашел, а они едят да за стол бы не посадили! А мамка нищенке кусок хлеба не подаст!
— Что говорить, Таиска, люди — разные. А другой такой, как Евгенья Ивановна, уж не будет.
— А я не хочу, не хочу, чтобы мамку дразнили.
— Ты зато сама добрее к людям будь, внученька. За двоих: за себя и за мамку. Только ты не приметила, должно быть, Таиска, что в твоей мамке свое хорошее есть: работящая она у нас, честная…
— Да? Работящая? А может, жадная. Все больше, больше ей трудодней надо. Больше! А честная? Дак не хватало бы, чтобы она еще чужое брала. Велика честь, что не ворует!
— Таисья! Ладно ли с тобой? Чего это ты озлилася? Честная — это прямая, значит. В глаза другим правду говорит. А правду немногие любят.
— А она сама любит, когда ей правду говорят? И не честная она, а грубая, вот! Не люблю я ее. Папку люблю, тебя! А ее не люблю.
— Тише ты, тише, горюшко! — Бабушка пригнула Тайкину голову к себе.
— Пусть слышит, пусть! — заплакала Тайка. — Вечно ее защищаешь. Меня за то, что остриглась (подумаешь, великое горе!), вон как отхлестала! Дак ведь оттого, что я лысая, никому ни жарко ни холодно. (- простынуть можешь, дурра. Антибиотиков-то нету. – germiones_muzh.) Куском хлеба с голодным не поделиться — вот чего стыдно-то! А она на ферме еще хвастается перед бабами: «У-у, нищие и цыгане мой дом за семь верст обегают!»
Скрипнула комнатная дверь. Пантелеевна испуганно прижала внучку к себе. Но никто не вышел в кухню. Постоял только у двери и вернулся обратно.
Бабушка вздохнула. А Тайка похлюпала-похлюпала носом да и заснула крепко. Легко спится, когда на родном плече выплачешься.
«Ладно, бог уж с ней, не стану бранить ее за Рюрика. Чего это она ему нагородила. Ничего не поймешь… Прости ее, господи! Маленькая ишшо, вырастет — поумнеет», — подумала бабушка.

НАТАЛЬЯ ТЮЛЕНЕВА «ТАЙКА»

один против сельвы (22-хлетний израильтянин в Боливии. 1981). - IX серия, заключительная

…смеркалось, и я остановился. Я оставил рюкзак у ствола дерева и отправился на поиски пальмовых листьев. Я шел медленно и в конце концов упал на колени и начал ползти, как раненый медведь. Я доковылял обратно до места, которое я выбрал для ночлега, волоча за собой несколько пальмовых листьев.
«Этого хватит, чтобы заночевать. Это самая последняя ночь в джунглях. В любом случае нам не нужно много листьев, мы прижмемся друг к другу и согреемся теплом наших тел».
Я начал расчищать полянку для нас обоих, чтобы мы могли лечь в полный рост. Она должна быть шире, чем обычно, ведь я буду спать не один. Я убрал все мокрые листья и поломанные ветки.
«Давай, ложись рядом и обхвати меня покрепче».
Внезапно я осознал, что подготовил место для двух человек.
«Идиот, ты же здесь один».
Я лишился рассудка. Я бредил. Нужно взять себя в руки. Если я не вернусь к реальности, я сойду с ума.
Я один. Я один. Я один.
Я разложил пальмовые листья и свои вещи в небольшой нише между корнями, торчащими из-под земли, и лег на холодную землю. Шел дождь, тяжелые капли по-прежнему скатывались с высоких деревьев. Я стянул ботинки с ног. В носки забилась земля, но я не решился снять их. И даже если бы мне это удалось, я бы не смог потом натянуть их, поэтому я просто оставил их на ногах вместе с грязью, кровью и всем остальным. Я вытащил все из водонепроницаемого мешка и аккуратно, миллиметр за миллиметром, натянул его на ноги до колен. На пальмовых листьях я разложил москитную сетку, завернулся в нее и сверху укутался другой, подоткнув края. Я укутался в пончо так, чтобы оно закрывало меня с головы до пят и защищало меня от влаги, грязной земли и стекающей сверху воды. Как обычно, лицо я спрятал в капюшон. Руки мои были мокрыми, а все тело покрывали раны, царапины, раздражения и сыпь. Я прижал руки к подмышкам, чтобы согреть их.
Я хотел занять чем-то свои мысли. Я жаждал поговорить с ней, но сдерживался.
Я попытался предаться своим обычным мечтам (побывать в Лас-Вегасе, Бразилии или на ранчо в Галилее), но не мог сосредоточиться на них. Воображение не работало.
В голове засела единственная мысль: проснуться после хорошего, долгого сна в своей мягкой постельке в доме еврейской общины в Ла-Пасе, принять душ и приготовить завтрак. Я нарезаю лук кубиками и обжариваю его на сковороде с маслом. Я довожу лук до золотистого цвета, он шипит, а капли масла летят в стороны. Я посыпаю лук тертым сыром, который тут же плавится на сковороде. Я вдыхаю его великолепный аромат. Затем в сковороде я взбиваю яйца и делаю сочный омлет, который жадно поглощаю.
Я никак не мог выкинуть эти мысли из головы. У меня болел живот. Все мое тело молило о еде, которой у меня не было. Бобы стали твердыми как камень. Рис намок и пах настолько плохо, что даже грязь выглядела аппетитней. Если бы только я мог развести костер. Сделаю это завтра. Завтра я доберусь до Пляжа Ягуаров. Я был уверен в этом. Ведь несмотря на то что я полз с черепашьей скоростью, я прошел довольно приличное расстояние, значит, Пляж Ягуаров совсем близко.
Время тянулось медленно. Я пытался избавиться от мыслей о вкусном омлете. Внезапно я почувствовал, что хочу в туалет. Обычно я делал это перед тем, как лечь и укутаться в сетки и пончо, затем дожидался утра и повторял процедуру утром, но сейчас я просто не мог терпеть. Вставать было больно, и мне совершенно не хотелось этого делать: вытаскивать ноги из пакета, вылезать из-под вещей, которыми я укрылся, выбираться из-под пальмовых листьев, расстегивать пряжку и проржавевшую молнию джинсов, а затем снова укутываться. В том положении, в котором я находился, я бы просто не смог сделать этого. Тело наконец-то отдыхало, и я начинал согреваться. Почему бы тогда не сходить под себя?
Да что с тобой? Ты что, совершенно потерял уважение к себе? Сходишь в штаны и будешь вонять, да и от мочи начнется раздражение. Сделай над собой усилие, Йоси, вставай.
Нет, не могу. Не могу, и все.
Мне не хватало решимости, и я просто лежал не двигаясь и мочился. От теплой мочи мне стало хорошо, она стекала по ногам к животу. Штаны и москитные сетки стали мокрыми. Я чувствовал ее запах. Затем я сходил под себя еще дважды, и, откровенно говоря, мне это даже понравилось: я ощущал тепло, и от этого мне становилось хорошо.
Прошел еще час. Должно быть, я пролежал полночи, но так и не мог заснуть. Я попытался занять чем-то мысли до наступления утра. Мне хотелось подумать о чем-то приятном: о людях, о своем спасении, о самолете, вертолете и еде. В животе заурчало.
«Ой!»
Что-то кольнуло меня в бедро. Испугавшись, я вытащил руку из подмышки и нащупал место укола. Что-то впилось в кожу и не желало вылезать. Это была не пиявка, а какой-то жучок, порядка дюйма в длину. У меня никак не получалось вытащить его. Я начал тянуть сильнее, но он лишь еще крепче вцепился своими лапками в мое бедро. Мощное тельце извивалось между моих пальцев. Это был какой-то гигантский и невероятно сильный муравей. Я свернул ему шею, и искалеченное тельце наконец прекратило биться. Я отпустил его, и он упал между ног, голова вышла из-под кожи. Мелкий паразит! Должно быть, заполз внутрь, пока я готовил спальное место.
Под коленкой и на боку я обнаружил еще укусы. Я попытался избавиться от этих мелких тварей как можно быстрее. Муравьи глубоко впивались в кожу. Я отрывал голову, наслаждаясь тем, как хрустит мелкое тельце.
«Как вы вообще попали сюда, гаденыши? Я убью вас!»
Я герметично укутался в две москитных сетки и пончо, так что пробраться внутрь они не могли. Может, они жили на пальмовых листьях и просто свалились на меня. Но чего тогда они ждали раньше? Почему начали кусать меня только сейчас?
У меня не было времени размышлять над этим вопросом, поскольку я подвергся очередному нападению, и меня охватила паника. Я почувствовал укусы сразу в нескольких местах, муравьи впивались в кожу, и было невероятно больно. Жжения, как от укуса огненных муравьев, не было, однако эти твари были больше и сильнее. Своими лапками они врезались мне в кожу.
Я как сумасшедший ловил их, расчленяя одного за другим. Мне хотелось встать и бежать, но куда? Было темно, и на мне не было ботинок. Куда бежать? Мне не удастся найти другое укрытие. Я не могу уйти, поэтому придется остаться и бороться. Муравьи атаковали меня по всем фронтам, один за другим, и я отчаянно боролся с ними. Мне некуда было девать их трупы, и между ног образовалась кучка муравьиных тел.
Так продолжалось всю ночь. Весь этот ужас невозможно описать словами. Муравьи кусали меня со всех сторон: впивались в лицо, шею, грудь, бока и бедра. Один из муравьев вцепился мне в пятку, и я не мог залезть в пакет и достать его. Укус за укусом он вгрызался в кровавую плоть.
«Давай, еще чуть выше. Давай, подойди поближе, и я разорву тебя в клочья».
Я начал убивать сразу по нескольку муравьев, растирая их ладонями и бросая их мертвые тельца между ног. У меня не было ни секунды покоя. Я забыл о голоде и боли в ногах. Я был зол, меня переполняли отвращение и жажда мести. Я срывал их с век, ушей, волос, рук и ног. Груда тел была огромной, мне даже пришлось расставить ноги, чтобы свободного места стало больше. Я уже привык к жгучей боли от их укусов и убивал их пачками, но, казалось, что этот кошмар никогда не кончится.
Как только стало светать, я заставил себя принять сидячее положение и почувствовал огромное облегчение. Я откинул пальмовые листья и застыл в недоумении. Вокруг меня земля словно ожила и кишела насекомыми. Москитные сетки, как и ствол дерева за моей спиной, были красными от роящихся на них паразитов. Они ползали по моим ботинкам. В радиусе трех метров вокруг меня территорию заполонила целая армия, но не муравьев, а термитов. Все мое тело было покрыто ими. Я пребывал в состоянии шока, но вскоре понял, что случилось: термиты полакомились сетками и пончо, прогрызли себе путь через нейлоновую ткань и оставили дыры там, где они проползали.
В ужасе я одним прыжком поднялся на ноги. Я забыл о боли и побежал, ногами давя термитов. Я остановился в двадцати метрах от места ночлега и уничтожил тварей, которые все еще висели на мне. Мое тело превратилось в решето, по всей коже выступили капельки крови. Было страшно смотреть на дерево, под которым я лежал: красно-серые термиты съели все мои пожитки. Я приблизился к ним на пару шагов, остановившись, чтобы набраться смелости, затем метнулся в самую гущу, схватил рюкзак, отбросил его как можно дальше и рванул наутек. Термиты уже успели проделать несколько дыр в рюкзаке. Я несколько раз встряхивал рюкзак и добивал прицепившихся к нему паразитов. Я вернулся и вырвал у армии термитов сначала один ботинок, затем другой, а потом пакеты с едой, сетки, пончо и свою трость. Я бросил все вещи как можно дальше от жутких насекомых.
Я тщательно осмотрел каждый предмет, давя пальцами термитов и растаптывая их. Нейлоновые сумки с едой все были изъедены, а стайка термитов все еще грызла мой ботинок. Я стряхнул их и раздавил ногами. Я испытал огромное облегчение, когда вновь надел ботинки и вырвал у термитов свои вещи, избавившись от них.
По вони, исходящей от меня и сеток, я понял, что произошло. Каким же я был дураком! Почему я раньше не подумал об этом? Моча. Все из-за нее. Карл рассказывал, что моча привлекает насекомых. Должно быть, где-то поблизости был муравейник, и они сбежались на запах свежей мочи, чтобы полакомиться посреди ночи. Я взглянул на кишащих насекомых, и по спине пробежали мурашки. Зрелище было пугающим. Как мне удалось выжить? Откуда у меня взялись силы? Я взвалил рюкзак на спину и попытался убраться оттуда как можно быстрее.
Мне казалось, словно я иду босиком по углям, с каждым шагом мои ноги пронизывала боль. Я опустил голову, оперся на трость и на автомате побрел вперед.
Только бы добраться до пляжа.
Там я лягу, буду отдыхать и ждать помощи. Если кто-то найдет меня, я спасен. А если нет, я умру спокойно.
Я полагаю, что в тот день погода была хорошей, но мне было все равно. Я безразлично шагал вперед, карабкаясь на четвереньках по склонам. Локти и колени сбились в кровь, но из-за грязи, толстым слоем прилипшей к телу, ран видно не было. Я заставлял себя идти вперед, цепляясь за кусты и корни. На мгновение я просто лег и распластался на земле. Я слышал реку, но не видел ее.
Нужно идти дальше, нельзя сдаваться.
Я увидел кусты крапивы, подошел к ним и вцепился в них обеими руками. Острая жгучая боль позволила мне забыть о моих искалеченных ногах. По пути мне встретилось дерево, на ветвях которого я заметил огненных муравьев. Должно быть, я сошел с ума, потому что я потряс ветки, стряхнув муравьев. Они падали мне на голову, ползли по затылку, спине и забирались под джинсы. Я шел, и муравьи кусали меня по всему телу, а я получал странное удовольствие от боли. В любом случае это было лучше, чем думать о ногах.
Я был слаб и умирал с голоду. Время от времени я наклонялся к ручью, который попадался мне на пути, чтобы попить воды. Ближе к полудню я сбился с пути и наткнулся на очередное болото. Трясина медленно затягивала меня сначала по колено, затем по пояс. Я вновь попытался выбраться и даже смог вытащить одну ногу из ботинка, но не из грязи.
Я больше не думал о семье, а просто хотел умереть. Потом я снова изменил свое решение. Я начал бороться и каким-то невероятным образом опять выбрался из болота, словно меня освободила невидимая рука, поскольку сил у меня больше не осталось. Я был убежден, что произошло настоящее чудо.
Я добрел до пересохшего русла глубиной порядка трех метров. Оно казалось знакомым, но я не мог вспомнить откуда. Спускаясь вниз, я упал в воду, поранившись о камни. Лезть вверх было проще. Я вскарабкался на четвереньках, затем встал и снова зашагал. Я был уверен, что Пляж Ягуаров недалеко, возможно, прямо за изгибом реки. Погрузившись в свои мысли, я едва не наступил на огромную черепаху. Она быстро взглянула на меня и спряталась в панцирь. Это была большая сухопутная черепаха, и весила она порядка пяти килограммов. Я был измучен голодом и просто стоял и смотрел на нее. Она то и дело высовывала голову, чтобы понять, не ушел ли я, а затем снова прятала ее в панцирь. Я думал привязать ее к рюкзаку и взять с собой на пляж, но она была слишком тяжелой. Я мог бы ударить ее валуном, расколоть панцирь и съесть живьем. Черепаха снова высунула голову и посмотрела на меня грустным взглядом. Я вспомнил, как совсем недавно моя жизнь чудом была спасена.
«Живи, черепаха», – великодушно произнес я и продолжил свой путь.
Следующий изгиб реки вывел меня к пляжу, но не к тому, который я искал. Пляж был широким и каменистым, а в центре стояла одинокая хижина. Она накренилась набок, словно собиралась вот-вот упасть. Кроме нее и нескольких свай на пляже больше ничего не было. Меня охватило странное чувство. Хижина означала, что здесь были люди. Что это за место? И как так вышло, что первый раз я не заметил его и прошел мимо?
Я не тратил время на то, чтобы понять, где я. Я добежал до хижины, прислонил рюкзак к одной из свай и лег на землю. Так я пролежал около часа и благодарил Бога за то, что он вывел меня к этому месту. Посередине пляжа я разложил пончо. Оно все было в дырах, оставленных термитами. Я прижал его камнями, а затем отправился к реке. Я опустил ноги в воду и смысл грязь с ботинок. Затем я набрал воды в консервную банку и побрел назад к хижине. Я практически добрался до нее, когда решил взглянуть, какое расстояние я прошел, и за соломенной крышей я увидел бревно, на котором было высечено слово «Пэм».
Я не поверил своим глазам. Я понял, что за странное чувство охватило меня в самом начале: я вернулся в Куриплайю.
Внезапно меня осенило. Буря снесла три других хижины и практически разрушила эту, вот почему я сразу не узнал это место. К тому же наводнением наверняка смыло четыре островка, по которым я собирался опознать Пляж Ягуаров. Возможно, и сам пляж размыло или затопило, и я, отчаянно пытаясь найти его, проделал долгий путь обратно к Куриплайе. Теперь я понял, почему мы с Кевином не заметили ни пляжа, ни острова перед входом в каньон: возможно, год назад их так же затопило водой, просто Карл не знал об этом.
Я нашел доски из пальмы и, подперев их тростью, соорудил себе кровать. Я лег на твердые доски, которые стали настоящим блаженством для моей спины, и до самого вечера лежал неподвижно, шевелясь лишь для того, чтобы укутаться сеткой. Моча высохла, но сетка все еще воняла и была вся испещрена дырами, оставшимися от вчерашнего приключения. И все же сетка не давала мухам и москитам укусить меня. Я знал, что мне предстоит сделать кое-что еще, справиться с непростым заданием. Я боялся, словно меня собирались оперировать без наркоза. Мне нужно было снять носки. Некоторое время я откладывал это мероприятие, собираясь с силами.
В конце концов я сел на деревянные доски и снял ботинки, что уже само по себе было ужасной мукой. Затем медленно, постепенно, превозмогая боль, я стянул носок с одной ноги. Было невероятно больно, такого я не испытывал никогда. Но то, что я увидел, было намного хуже: красная свежая плоть. На ноге не осталось ни единого кусочка кожи, но даже это было не самым ужасным. Пальцы слиплись под слоем дурно пахнущего месива из спекшейся крови, гноя и грязи. Без носков ноги были настолько чувствительными, что даже от легкого дуновения ветерка мне казалось, что в мою гниющую плоть вогнали сотни мелких игл. Хорошо, что я не снимал носки по дороге. Если бы я увидел, в каком состоянии были мои ноги, возможно, у меня не хватило бы сил дойти.
Я сделал небольшую передышку, а затем стянул носок со второй ноги, которая была в таком же состоянии. Я бросил носки в банку с водой, чтобы смыть с них гной и грязь. Я свернул вторую сетку и подложил ее под ноги, чтобы они отдохнули. Я не мог накрыть ноги сеткой, поскольку даже легкое прикосновение было невыносимым. К счастью, стемнело, и москиты прекратили донимать меня. Я лежал и смотрел на заходящее солнце. Ослепляющий блеск Туичи сменился матово-серебристым оттенком, затем река потемнела, а затем и вовсе скрылась из виду в темноте. В общем, я был доволен, что добрался до берега. Тем не менее самолета в тот день я не видел. Неужели они прекратили поиски? Если так, я умру здесь. Я не ел практически неделю. Я был изможден и изранен.
Скоро я умру…
Я быстро выкинул эту мысль из головы. Человек не может просто лежать и вот так вот умереть. На самом деле шансов выжить у меня было довольно много. Если завтра не будет дождя, я встану на четвереньки и отправлюсь за хворостом для костра. У меня еще остались рис и бобы. Я поем, высушу мои несчастные ноги на солнце, и все наладится. В любом случае я был уверен, что они не сдадутся так быстро. Кевин не позволит им сделать этого, да и посольство тоже. В конце концов, я ведь гражданин Израиля. Было девятнадцатое декабря, девятнадцатый день со дня происшествия. Я быстро просчитал в уме, что, должно быть, сегодня суббота. Неудивительно, что я не видел самолета, ведь у пилота есть своя семья и дети. Посольство было закрыто, а даже если и нет, кого бы они отправили на поиски в выходной день? Все чиновники наверняка отдыхали дома, и конторы были закрыты. Даже позвонить было некому. Значит, и завтра они искать меня не будут, поскольку завтра воскресенье. Но я не сомневался, что в понедельник они точно продолжат поиски.
На лбу я нащупал твердую круглую шишку. Я не помнил, откуда она взялась, но периодически она заставляла меня ежиться от боли.
Только бы не заболеть. Мне нужно продержаться еще пару дней. Легкий ветерок колол пятки, но в то же время сушил их. Под одной сеткой я очень замерз. Пончо лежало на камнях, а у меня не было пальмовых листьев, чтобы укрыться. Я накрыл лицо водонепроницаемым пакетом, но все равно дрожал от холода. Я начал мечтать, но ни о чем не мог думать, кроме как об омлете с сыром и луком в своем пристанище в Ла-Пасе. Я не мог выкинуть сковородку с кипящим маслом из головы, а мой пустой желудок требовал еды.
Я так погрузился в мечты, что не заметил, как встало солнце. Я вернулся к реальности, но мое внимание привлек отнюдь не свет, а звук вертолетов. Я слышал рев турбин. Затаив дыхание, я сел, ожидая, что звук станет громче и появится вертолет, но понял, что это всего лишь разыгралось мое воображение. Расстроившись, я лег обратно на доску. Суббота, двадцатое декабря. Я провел в джунглях в полном одиночестве вот уже порядка трех недель. Завтра, двадцать первого декабря, подоспеет помощь. Они должны возобновить поиски завтра или послезавтра, или послепослезавтра, и так далее, может, во вторник или в среду. Но ведь четверг – это двадцать четвертое декабря, канун Рождества, а затем снова выходные. То есть если до четверга они не найдут меня, они прекратят поиски. Еще неделя, и будет месяц, как я нахожусь в джунглях в полном одиночестве. Никто не поверит, что я жив. Я и сам с трудом верил, что мне удалось выжить. Только мой брат, Мойша, был единственным человеком, кто продолжил бы поиски и после Рождества, но я сказал ему не беспокоиться до начала января. К тому же ему потребуется время, чтобы понять, что случилось, и добраться до Боливии. Скорее всего, к тому времени я буду уже мертв.
Я пытался побороть свои страхи и думать позитивно. Я боялся, что они прекратят поиски, и тогда я и сам сдамся и потеряю всякую волю к жизни. Я пытался придумать другой план действий. Сначала я хотел еще раз пройти сквозь джунгли и попытаться добраться до Сан-Хосе, но быстро отмел эту идею. Даже если ноги заживут до того, как я отправлюсь в путь, скорее всего я снова покалечу их в дороге, ведь сезон дождей продлится еще три месяца и мне негде будет укрыться от ливня. Затем я подумал о том, чтобы попытать удачу, сплавляясь по реке. Я мог бы скрепить два бревна и привязать себя к ним. Однако я тут же понял, что об этом плане не может быть и речи, поскольку доверяться течению было смертельно опасной затеей. Воспоминания о том, как меня несло бурлящим потоком, било о камни, о том, как я едва не захлебнулся в темной бездне, были еще слишком свежими, чтобы вновь пережить подобное. Я вернусь к реке, только если буду знать, что смерть близко. Тогда я брошусь в воду. А пока я жив, даже если я смогу продержаться еще полгода, я не полезу в реку. Полгода в джунглях? Интересно, возможно ли пережить сезон дождей и дождаться, пока сюда придут горняки?
Мой мозг лихорадочно работал, рождая все новые и новые идеи и пытаясь усовершенствовать старые. Ко мне постепенно возвращалась надежда. Я в течение нескольких часов размышлял над сложными и запутанными планами: чем больше было подробностей, тем лучше я себя ощущал. Я был настолько охвачен этим процессом, что он помогал мне отвлечься от сковороды с кипящим маслом, больных ног, урчащего живота и дурацкой шишки на лбу.
Во-первых, до Рождества я останусь здесь и подожду самолет. За это время я попытаюсь развести костер и вылечить ноги. Я просушу рис и бобы, приготовлю суп и восстановлю силы. Двадцать четвертого декабря я достану из рюкзака все вещи. Я точно знал, что нахожусь в нескольких часах ходьбы от Турлиамоса с замечательным пляжем, уютной пещерой и тамариндовым деревом на берегу. Я дойду туда, набью рюкзак фруктами и вернусь в Куриплайю. На фруктах я смогу прожить пару недель, а если потребуется еще, вернусь к дереву. Я попытаюсь по минимуму расходовать рис и бобы, буду готовить их только тогда, когда не смогу найти еду в джунглях. На холме я построю себе жилище, где буду хранить все свои пожитки на случай наводнения. При необходимости я и сам смогу спрятаться там. В то же время я укреплю свою хижину, например, возведу стены, чтобы укрыться от ветра. Я соберу много дров про запас и оставлю их в хижине. Я разведу костер и не дам пламени затухнуть. Костер будет гореть постоянно: и денно, и нощно.
Я стану Робинзоном Крузо боливийских джунглей, я буду жить один и ежедневно буду выполнять две простые задачи: пережить этот день и найти достаточно еды, чтобы продержаться следующие сутки. Я был уверен, что справиться с этим не так уж сложно. Постепенно я изучу джунгли и пойму, где растут фруктовые деревья, где живут кролики и куда олени ходят на водопой. Я найду прочную палку, смастерю орудия из камня, как пещерный человек. Сначала я убью змею, а потом черепаху или лягушку. На вершине холма я наверняка найду птичьи гнезда.
У меня появилась блестящая идея: я буду искать гнезда диких куриц, в каждом из которых обычно можно было найти по пять-шесть яиц, однако яйца я трогать не буду. Вместо этого я отмечу, где располагаются эти гнезда, и каждые несколько дней буду проверять их. Пять-шесть гнезд – это порядка тридцати яиц. Спустя несколько недель из яиц вылупятся птенцы. Я дам им немного подрасти, а затем, вооружившись москитной сеткой и леской, отправлюсь на охоту. Из сетки я сделаю капкан: растяну сетку над гнездом, с одной стороны подперев ее палкой. К палке я привяжу леску и спрячусь. Когда курица вернется к цыплятам, я потяну за леску, выбив палку, и птицы окажутся в ловушке. Рядом с лагерем из бамбуковых стеблей я сделаю курятник, в котором и буду держать их, подкармливая червями и фруктами. Они вырастут, отложат яйца, и я наконец смогу приготовить столько омлетов, сколько захочу. А еще лучше раз в неделю, на Шаббат, я буду жарить курицу, как синьор Левинштайн из еврейской общины. У меня будет своя куриная ферма.
Скучать будет некогда. Каждый день я буду придумывать себе разные занятия: ходить на охоту, заниматься фермерством или рыбачить (у меня все еще осталась удочка и один крючок). Я смастерю рогатку. Я вырою ямы и прикрою их ветками. Так, возможно, я смогу поймать дикого борова, тапира или даже ягуара. Если мне попадется ягуар, я сдеру с него шкуру, и у меня будет отличное теплое меховое пальто.
Я стану королем джунглей, как Тарзан. Я по-прежнему буду один, но я не лишусь рассудка, не позволю одиночеству свести меня с ума. Я буду предаваться мечтаниям, рассказывать самому себе истории, позволю разуму бесконечно блуждать в собственном мире и никогда не буду терять надежды. Затем наступит лето, дожди закончатся, и я снова окажусь среди людей. Я стану знаменитым. Современный Робинзон Крузо прославится на весь мир. Кто-нибудь напишет обо мне книгу, по которой снимут фильм, и я разбогатею. Я построю большой дом, у меня появится собственное ранчо и все, что я захочу.
Ну а пока… пока все, о чем я мечтаю, – это всего лишь омлет, пусть даже без лука и сыра. Я мечтал часами, строил невероятные планы, как вдруг меня снова охватило желание съесть этот чертов омлет. Все тело затрясло от боли, и голод начал подтачивать меня. Лоб горел от жара. Боль была странной, словно что-то разъедало меня изнутри. Снова подул прохладный ветерок, и я почувствовал жжение в ногах. Настроение мое ухудшилось. К черту славу и богатство. Не хочу быть героем, просто хочу выбраться отсюда. Хоть бы меня спасли завтра.
Солнце садилось, и я морально готовил себя к очередной мучительной ночи. Я думал забраться под пончо, но оно было так далеко. Я попытался устроиться поудобнее. От истощения у меня отовсюду торчали кости, которые упирались в деревянные доски. Затем у меня дико заболел живот. За последние десять дней я ничего не ел, и боль пронзила кишечник. Я скатился с кровати и пополз на четвереньках, стараясь держать ступни как можно выше над землей. Я присел на поваленное дерево и попытался облегчиться, но у меня был запор. От потуг напряглась прямая кишка, отчего рана от палки на пояснице, которая недавно затянулась, снова открылась, и пошла кровь. Я попытался остановить кровотечение пальцами, и это помогло мне частично испражниться. Фекалии мои темно-зеленого, едва ли не черного цвета были твердыми как камень. Я дополз до кровати и с облегчением лег.
Солнце село, и меня начал окутывать сумрак, как вдруг вдалеке я услышал гул. «Самолет», – подумал я, но тут же заставил себя выкинуть эти мысли из головы. Было уже темно, а я устал от вымышленных самолетов и вертолетов. Но гул становился громче.
Шум напоминал не столько рев самолета, сколько жужжание пчелы, и он звучал все громче и громче. Я укрылся москитной сеткой, но жужжание было настолько громким, что я решил, будто пчела залетела под сетку и кружилась прямо над моим ухом. Только не это, только не в лицо. У меня и без этого проблем хватает. Шум доносился со всех сторон, и я резко встал. Я откинул сетку, но никакой пчелы не было. Гул нарастал и казался вполне реальным. Я взглянул на реку и ахнул.
Господи боже мой, люди!
Я с трудом различил четыре силуэта, которые высаживались на берег с каноэ. Я рванул к берегу, не чувствуя боли. Меня переполняли радость и приятное волнение.
«Эй! Эй!» – хотел закричать я, но не мог произнести ни звука.
Высокий кудрявый парень стоял рядом с каноэ. Он смотрел на меня, разинув рот и на мгновение застыв. Затем он крикнул: «Не двигайся, Йоси! Стой, где стоишь! Я иду». Это был Кевин. Он стремглав побежал ко мне и обнял меня. Так мы стояли в объятиях друг друга некоторое время и шептали что-то невнятное. Впервые в жизни я плакал. Я был не в состоянии сдерживать крупные теплые слезы, которые стекали по щекам. Я наяву обнимал Кевина, это был не сон. Теперь я был в безопасности. Кто-то и впрямь приглядывал за мной сверху. Слезы продолжали литься из глаз. Кевин тоже плакал. Мы вцепились друг в друга так крепко, что никак не могли разжать объятий.

ЙОСИ ГИНСБЕРГ. ДЖУНГЛИ. В ПРИРОДЕ ЕСТЬ ТОЛЬКО ОДИН ЗАКОН - ВЫЖИВАНИЕ

один против сельвы (22-хлетний израильтянин в Боливии. 1981). - VII серия

…идти было тяжело. Одежда намокла, стала тяжелой, и я неуклюже ковылял по грязи. Я чувствовал воду в ботинках и знал, чем это обернется для моих ног. Земля была илистой и скользкой, а ветер пронизывал меня до костей. Чем дольше я находился здесь, тем больше я впадал в уныние. Не помогали даже походные песни, и я решил мысленно сбежать в Бразилию, в Сан-Паулу, город, о котором я столько слышал.
Я представил, что там живет мой дядя, вот я навещаю его, и мне там нравится. Почему бы немного не погостить у него? Я уже продумывал, как бы остаться там. Я встречаю своих ровесников, все они студенты. Я провожу с ними много времени и тайно выведываю информацию о самой богатой семье в городе. Есть ли у них дочь? Разумеется, есть, и, разумеется, она умная и красивая. Но как мне встретиться с ней? Как пригласить ее на свидание? Нужно найти способ. Может, взять машину у дяди и врезаться в нее. Иногда в фильмах это работает. Может, мне просто нужно ждать ее у дома, а затем покорить своей искренностью? А может, она не сможет устоять перед моим обаянием? Наконец я придумал. Я доберусь до дочери через ее мать. Сначала я решил, что она должна сбить меня, как в фильме «Эффект присутствия», но это довольно рискованно. План «Б» – спасти ее от уличных хулиганов. Вот что я сделаю.
– Эй, малой, подойди-ка на минутку!
– Я тебе не малой, следи за языком или…
Он был уличным мальчишкой, который постоянно ошивался в округе.
– Спокойно, парень, я не хотел тебя обидеть. Я просто решил спросить, не хочешь ли ты заработать немного денег.
– Еще бы. Но смотря как.
– Звучит странно, но…
И я рассказываю ему свой план. Мы долго торгуемся, но в конце концов я соглашаюсь заплатить ему больше, чем я рассчитывал, зная, что игра стоит свеч. Меня беспокоит лишь то, что он может надуть меня.
– Не пытайся сбежать и надуть меня.
– Вы, синьор, совсем нас не знаете. Мы всегда держим свое слово.
Вот ее мама выходит из большого торгового центра в красивом платье с красивой сумкой. Она одета очень элегантно, настоящая аристократка. Она идет по улице так, словно улица эта принадлежит ей, и все, разумеется, провожают ее восхищенными взглядами. А затем происходит нечто, что заставляет ее спуститься с небес на землю. Темнокожий мальчик невысокого роста подбегает к ней, грубо толкает ее, вырывает сумочку из рук и убегает.
– Вор! Вор! Держите его!
Она смотрит на толпу, моля о помощи, но темнокожий мальчишка знает свое дело. Он быстро исчезает в толпе, просачиваясь сквозь людей словно уж.
И тут вступаю я. Как мы и договаривались, за углом мальчишка отдает мне сумочку. Я наклоняюсь, он бьет меня в нос и убегает.
Я возвращаю сумку ее владелице. Она с благодарностью обнимает меня и достает чистый платок, чтобы остановить кровотечение. Затем она достает кучу чеков и предлагает их мне. Я смотрю ей прямо в глаза и отказываюсь взять деньги. Тогда она начинает расспрашивать меня:
– Синьора, говорите, пожалуйста, помедленнее, я не так хорошо знаю ваш язык.
Мы болтаем, и я понимаю, что произвожу хорошее впечатление.
– Может, придете поужинать с нами сегодня, – говорит она, – мой муж и дочь будут рады познакомиться с вами.
– Ну, я не знаю… –
– Пожалуйста, приходите.
Вечер оказывается просто незабываемым. Она представляет меня своей дочери. Это особый момент, наполненный ожиданиями и надеждами на будущее. Я знаю, что когда-нибудь она станет моей женой.
Мы садимся за круглый стол. Слуги в ливреях подают бесподобный ужин: салаты, суфле, мясо на вертеле, овощи и запеченный картофель. Стол ломится от всевозможных яств, и я не пропускаю ни единого блюда. Я пробую все так, чтобы никто не заметил моего обжорства.
Когда приходит время прощаться, я набираюсь смелости и приглашаю мать и дочь навестить меня в моей съемной квартире в городе. В день встречи, подробно изучив всевозможные рецепты, я решаю приготовить пиццу, лучшую пиццу, которую они когда-либо ели. Я раскатываю тесто и подбрасываю его в воздух, как настоящий профессионал. Вместо томатной пасты с орегано я готовлю соте из лука, тушенное в сковороде с целыми очищенными томатами. Я добавляю зеленые перчики и много чеснока. Я кладу в соус специи и пропитываю им корж. Затем я посыпаю пиццу толстым слоем ароматного тертого сыра. Сыр плавится еще до того, как я ставлю пиццу в духовку.
Ужин удался на славу. Мы пьем вино. И вскоре после этого мы играем с ней свадьбу…
В животе заурчало. Мечты о Бразилии были прекрасными, но от них у меня начал выделяться желудочный сок. Не важно, когда-нибудь мои мечты осуществятся. А сейчас нужно найти какую-нибудь еду.
Идти было невероятно тяжело. Дождь лил изо всех сил. В джунглях было темно и мрачно, и я шел медленно. Однако двигаться по дорожке было немногим лучше: частенько путь мне преграждали заросли, а сама тропинка вела в глубь джунглей, где я чувствовал себя брошенным и беспомощным. Небольшие ручейки выходили из берегов, и перебраться через них было сложно, а взбираться по скалам, нависающим над пересохшим руслом, или же лезть по крутым склонам было опасно. В ботинки забилась грязь, и я часто поскальзывался. Я был измотан и навалился на «трость». Я чувствовал слабость и умирал от голода, но боялся выпить еще один амфетамин. Судьба насмехалась надо мной: по пути мне встретилось еще одно фруктовое дерево, усыпанное горными яблоками, которые, разумеется, находились слишком высоко. Несколько плодов сорвались с веток от дождя и ветра и упали в грязь. Я подобрал их, выбрал самые лучшие и съел. БОльшая часть яблок была изъедена червями. Если бы я только мог забраться на верхушку дерева или срубить его, мне хватило бы еды на целых два дня.
Знаешь, Кевин, будь ты здесь с мачете, с твоей силой мы повалили бы это дерево меньше чем за час. А знаешь, что еще, Кевин? Будь ты здесь, ты бы тащил этот чертов рюкзак, а не я.
Но я был один, а фрукты были слишком высоко, так что я не мог достать их. Рюкзак был тяжелым, а дождь не прекращался.
Я больше не чувствовал, что кто-то сверху приглядывает за мной, но продолжал молиться: «Пожалуйста, сделай так, чтобы дождь прекратился. Помоги мне добраться до Сан-Хосе. Пусть прилетит самолет и спасет меня. Сделай хоть что-нибудь».
Ничего не происходило, и я на автомате продолжал идти вперед, но вынести этого я больше был не в силах. В своих мечтаниях я уже садился на самолет до Лас-Вегаса.
Вот я прибываю ночью. Дует жаркий сирокко. В отеле я принимаю душ, привожу себя в порядок и отправляюсь в казино, гладко выбритый и одетый с иголочки. Последний раз я был здесь, когда возвращался с Аляски и проиграл тысячу долларов в блек-джек. Но теперь настал Судный день, и я снова здесь, чтобы отомстить.
Боже, какие у меня карты! Я набирал блек-джек в каждом коне. Я повышал ставки и давал дилеру щедрые чаевые. Я играл азартно, не обращая внимания на карты дилера. У меня четырнадцать очков, и он достает шестерку.
«Еще», – говорю я ему.
Другие игроки смотрят на меня с неодобрением, но каково же их удивление, когда дилер вытаскивает семерку. Что тут еще скажешь?
Все собираются, чтобы посмотреть на молодого карточного шулера. Я начинаю ставить с двух рук и все время обыгрываю дилера.
К моему столу подходит распорядитель и с беспокойством наблюдает за игрой. Лицо его не выражает ничего, но я могу прочесть его мысли: «Давай, дорогой, продолжай играть. Я вас знаю. Вы не умеете вовремя остановиться и выйти из-за стола. Ты оставишь здесь все свои деньги».
Разумеется, он ошибается. Моя удача неиссякаема. Банк все растет, суммы просто астрономические. Приходится звать менеджера, чтобы поднять лимиты. Менеджер некоторое время наблюдает за мной сквозь стеклянный потолок. Он дает добро, и игра продолжается.
Официантка с большим вырезом, пытаясь напоить меня, предлагает мне напитки.
«Не сейчас, милочка, спасибо. Мне только кофе. Можешь добавить в него немного Гран Марнье, но только чуть-чуть».
Сзади меня появляется великолепная «киска», которая делает мне массаж и трется грудью о мою спину.
«Я знаю, зачем ты здесь, малышка, – говорю я себе, – не из-за моей обворожительной улыбки, конечно, но я не в обиде. Я не ханжа. Еще пару рук, и затем мы отлично проведем с тобой время».
Я ухожу из-за стола с 300 000 долларов фишками. Менеджер лично подписывает мне чек. Я должен признать, что они довольно благородные неудачники. Он жмет мне руку и сообщает, что мои вещи уже перевезли в номер люкс. Он выдает мне карту на бесплатное пользование всеми услугами отеля, а ведь в этом отеле есть все: шоу в ночных клубах, бары, рестораны, девочки. Только скажи, и все будет. Я обещаю, что вернусь завтра и выиграю втрое больше. Мы оба счастливы.
А теперь – за дело. Я беру свою новую подружку с прелестными формами и веду ее в самый дорогой ресторан в казино. Кредитка творит чудеса. Нам предлагают фантастическое спецобслуживание. Все уже наслышаны обо мне. Вокруг нашего столика толпятся официанты.
Ребрышки в кисло-сладком соусе, сэр? Вальдорфский салат? Хотите попробовать наши новые блинчики? Вино? Рыба в масле с чесноком? Стейк на кости с картофелем фри? Чем хотите заправить салат от шефа? Рокфор? Да, сэр, сейчас сделаем. Банана-сплит или мороженое? С шоколадом и клубникой? Да, конечно, сэр. Вы знаете, что заказывать.
Официантом воздалось сполна за их лесть – я никого не оставил без внимания. Они все приглашали меня вновь посетить их ресторан. Если я стану завсегдатаем казино, буду ходить только сюда.
Можете быть уверены, друзья, я вернусь к вам очень скоро…
Позже вечером я сильно удивился, обнаружив, что путь мне преградила еще одна река. Она была довольно широкой, как минимум тридцать метров в ширину, но сильно пересохла. Ниже по течению спокойный поток воды, текущий по узкому руслу, впадал в Туичи. Сама Туичи выглядела довольно опасной. Вода была черной от грязи, бревна, ветки и выкорчеванные кусты неслись по быстрому течению. Не хотел бы я оказаться в воде. Я со страхом беспомощно смотрел на обе реки. Я точно знал, что на этом берегу перед деревней Сан-Хосе на карте не было отмечено никакой другой реки, впадающей в Туичи. Я выучил карту наизусть и, согласно ей, другая река на правом берегу была уже после Сан-Хосе. Неужели я прошел деревню и даже не понял этого? Сан-Хосе был расположен на холмах, и снизу, от реки, деревню видно не было. Я должен был заметить ее по широкой тропинке, ведущей к поселению, и бальзовым плотам на берегу. Возможно, я упустил их, когда углублялся в джунгли, вместо того чтобы идти вдоль берега.
А может, эта река просто не была отмечена на карте. Но как такое возможно? Ведь на карте я видел и Ипураму, и Турлиамос, а они не крупнее этой реки. На карту нельзя было полагаться. Возможно, эта река не удостоилась внимания, поскольку была слишком мелкой. Я не знал, что думать: вернуться назад и поискать заданные ориентиры на другом берегу реки или продолжать идти, не имея ни малейшего представления о том, где нахожусь. Наконец я решил двигаться дальше и прошагать еще день. Поскольку я еще не дошел до деревни, я должен был оказаться там на следующий день. И если этого не случится, я вернусь назад.
Оставшаяся часть пути сквозь джунгли только подкрепила мою версию о том, что я еще не добрался до деревни. Узкая и труднопроходимая тропинка шла дальше, уводя меня от Туичи. То, что я увидел там, удивило меня и вселило надежду: следы лагеря (два шеста, связанных лианами и укрытых пальмовыми листьями). Здесь раньше был лагерь. Лианы, как и пальмовые листья, засохли.
«Я не мог пройти мимо Сан-Хосе, если наткнулся на лагерь», – уверял я себя. Кроме того, это значило, что Сан-Хосе не так близко, как я думал. Зачем кому-то разбивать здесь лагерь, если до деревни оставалось несколько часов пути? Я сделал вывод, что мне придется идти как минимум еще день. Это было бы логично. Этой дорогой местные жители добираются до Куриплайи. Было бы резонно предположить, что они выходят утром и через день пути ставят лагерь. Значит, до Сан-Хосе еще день. Я решил, что это, должно быть, первый лагерь, который они разбили по дороге.
Настроение мое улучшилось. Я был уверен, что это их первый лагерь. Я ведь уже иду на протяжении четырех дней, значит, завтра я дойду до деревни.
Ты это сделал, Йоси. Молодец. Ты сделал это. Завтра ты уже не будешь ночевать в джунглях в полном одиночестве. Ты досыта наешься. Тебя не будет беспокоить дождь и другие опасности. Еще один день, Йоси, еще один.
Дождь прекратился. Тропинка вела вдоль лагеря, затем становилась все менее различимой и в конце концов пропала совсем. Я решил, что здесь местные жители переходят через Туичи. Место для переправы было удобным. Пересохшее русло было илистым, в середине протекал ручей, глубиной не более чем в полметра. Я перебрался на другую сторону.
Ландшафт здесь был плоскогорным и лесистым, без холмов или крутых склонов. Джунгли были густыми, и с деревьев, растущих среди кустов и тростника, свисали лианы. Я не мог идти вперед и не видел тропинки. Я искал сломанные ветки или зарубки от мачете, но тщетно. Я вернулся к берегу, пытаясь найти то место, откуда местные жители могли бы продолжать свой путь, там, где была бы хоть какая-то тропинка. Вдруг я услышал раскат грома, от которого содрогнулись джунгли. Господи, сейчас же польет. Лучше бы мне найти укрытие. Я мог бы остановиться в старом лагере на другой стороне реки. Это означало, что я впустую потрачу два часа, хотя дождь все равно задержит меня. Завтра погода наверняка будет более благосклонной, и я ускорюсь.
Я пересек реку и вернулся в лагерь. Прогремел гром, и молния озарила небо. Поднялся ветер. Вот-вот начнется буря. Я быстро принялся укреплять то, что осталось от лагеря. Я заменил старые лианы свежими и отправился в джунгли на поиски пальмовых листьев. Дождь уже начался, я никогда не видел такого ливня. Падающие капли больно жалили. Я нарвал около двадцати листьев. Я измучился, но не сдался. Я разложил листья на шестах внахлест и закрыл все трещинки, куда мог просочиться дождь. Я знал, что нужен толстый слой листьев, чтобы влага не попала внутрь. Джунгли затопило, казалось, что грядет апокалипсис. Издалека Туичи выглядела мрачной и беспокойной.
Я поспешил вернуться в укрытие. Кое-где оно протекало, но выйти наружу я не решился. Я попробовал переложить листья изнутри. Я достал все, что было нужно для ночлега: пакет из риса и бобов в качестве подушки, водонепроницаемую сумку, чтобы спрятать в ней ноги, москитные сетки, которыми можно было укрыться, и пончо, в которое я собирался укутаться. Я снял ботинки и отжал носки. До сих пор состояние моих ног было удовлетворительным. Мне оставался всего лишь день пути, и я молился, чтобы ноги не подвели меня.
Тяжелые капли просачивались сквозь дыры в крыше, падали на пончо и стекали на землю. Снаружи я слышал, как бушует буря. Вскоре земля превратилась в грязное илистое месиво. Я лежал в своем укрытии, мокрый до нитки. Я чувствовал себя жалким, дрожал от холода и страха. Мне оставалось только молиться.
Буря усиливалась, и ветер начал срывать листья с моего укрытия, оставляя в крыше прорехи, сквозь которые затекала вода, попадая прямо на меня. Мне хотелось ныть и плакать. Я желал оказаться как можно дальше от этого ужаса.
Ну почему, почему это случилось именно со мной? Боже, пожалуйста, помоги мне. Я не хочу умирать.
Минуты казались вечностью, мне некуда было бежать. Мне потребовались невероятные усилия, чтобы сосредоточиться и погрузить себя в мечтания. На этот раз я отправился домой.
Вот я женат, у меня есть дети. Вместе с братом, Мойшей, на большом участке земли в Верхней Галилее мы строим свое ранчо. Мы привозим туда первоклассный скот (такого в Израиле не найти), который я покупаю в Боливии и Аргентине. Большую часть мяса Израиль импортирует из Аргентины, но ведь у нас в стране мягкий климат и большие пастбища. Почему бы нам не попробовать вырастить скот самостоятельно?
Мы с братом упорно работаем, и ранчо процветает. Мы возводим огромный дом, в котором живем всей семьей: брат, его жена, Мири, его дочь, Лилак, и другие его дети, а также я с женой и детьми.
Наши дети ходят в местную школу в ближайшем кибуце…
«Ай!» – закричал я, возвращаясь в реальность. Я услышал оглушительный грохот, от которого содрогнулась земля. Деревья, которым не за что было зацепиться корнями, падали вокруг меня одно за другим. Когда валилось большое дерево, оно тащило за собой еще несколько деревьев.
Боже, помоги мне. Спаси меня. Господи.
Рев стих, и земля подо мной застыла. Теперь я слышал лишь стук дождя и шум Туичи. Я вымок до нитки и весь вспотел, но заставил себя снова вернуться к мечтам о Галилее.
Мы с братом встаем в шесть утра, пьем кофе из больших кружек, заедая его толстыми кусками пирога. На лошадях мы скачем на ранчо. Мы проверяем забор, пересчитываем скот и осматриваем беременную корову. В девять часов мы едем домой. Дети уже позавтракали и ушли в школу, и теперь кухарка готовит завтрак нам. Она делает омлет, салат, режет сыр, толстые ломтики хлеба с маслом, подает овсяную кашу или рисовый пудинг и свое фирменное варенье.
Не знаю, что за несчастье приключается с нами, но наша великолепная кухарка почему-то решает уйти от нас. Мы размещаем объявление в газете: «Ищем повара, который умеет вкусно готовить. Адрес: домик на ранчо в Галилее. Хорошие условия, достойная оплата».
Многие хотят устроиться к нам на работу, и мы проводим собеседования, за которые отвечаю я. Я сижу в своем кабинете на ранчо и встречаюсь с потенциальными работниками. Каждый в деталях описывает, какие деликатесы он умеет готовить. Я собеседую их одного за другим, выслушивая всевозможные рецепты. Об этом я любил мечтать больше всего, поскольку во всех подробностях мог обдумать каждое блюдо и способ его приготовления: марокканская и европейская кухня, острые и пряные блюда, польская кухня, китайская еда и экзотическая стряпня. Желающим занять вакантную должность и идей различных рецептов не было конца.
Казалось, что снаружи сбылись все библейские пророчества, и я был единственным человеком в джунглях, брошенным на произвол судьбы. Ни души. Ни единого поселения. Только Сан-Хосе где-то там, на вершине холмов, на противоположной стороне реки, а меня в любой момент может убить падающим деревом. Да, это может случиться в любую секунду, и только это способно усмирить джунгли, вернуть им былое спокойствие. Они хотели отторгнуть надменного чужака, который посмел думать, что выживет в джунглях.
Я предавался мечтаниям до самого рассвета. Время от времени меня охватывала паника, и я возвращался к реальности, полагая, что конец мой близок, но несмотря ни на что, кто-то по-прежнему приглядывал за мной сверху. Утром ничего не изменилось. Все еще лил сильный дождь. Ветер завывал, шатая хрупкие шесты, но они стойко держались. От моего дыхания под пончо мокрое тело согрелось, и я продолжил мечтать, однако мне хотелось подняться и идти. Нужно было выбираться из джунглей во что бы то ни стало. Я встал на колени и принялся собирать вещи, затем взвалил рюкзак на спину, взял трость и вышел из-под укрытия.
Боже, какой же сильный ливень. Я развернулся, чтобы пойти в направлении реки, и застыл на месте. Вода заполнила пересохшее русло реки, поднявшись на три метра. Невероятно. Мелкий ручей, который практически пересох, за одну ночь превратился в широкую реку, которая едва ли не выходила из берегов. Туичи, которая протекала в пятидесяти метрах от того места, где я находился, выглядела угрожающе. Вода в ней была черной, а течение настолько быстрым, что казалось, словно кто-то заснял реку на пленку и теперь показывал все в ускоренном режиме. В реке было столько огромных поваленных деревьев, что воду под ними едва было видно. Река вышла из берегов, унося с собой все, что лежало на песке. Я решил, что знаки о моем местоположении, которые я так тщательно выкладывал, также смыло водой. Я проклинал этот день.
Как теперь перейти через реку? Я удалялся от Туичи, шагая вверх по течению незнакомой мне реки, но далеко уйти мне не удалось. Я не нашел ни дорожки, ни места для перехода через реку и вынужден был вернуться к своему укрытию.
Я злился на самого себя. Если я останусь здесь, значит, проведу еще одну ночь в джунглях, а не в Сан-Хосе. Я так сильно надеялся добраться туда. Однако я ничего не мог поделать. Мне ничего не оставалось, как ждать, пока гроза стихнет и вода уйдет, тогда я смогу пересечь реку и продолжить путь.
Я снова лег. Мой пустой желудок уже не просто урчал или ревел. Я чувствовал голод во всем теле, необходимость удовлетворить свою базовую потребность в еде, но все, что у меня было, – это мое воображение.
Прошло порядка получаса, когда я осознал, что по спине и плечам бежит вода. Но как это возможно? Крыша устлана плотным слоем листьев. Холодная вода добралась до ног и ягодиц…

ЙОСИ ГИНСБЕРГ. ДЖУНГЛИ. В ПРИРОДЕ ЕСТЬ ТОЛЬКО ОДИН ЗАКОН - ВЫЖИВАНИЕ

ИНГРИД ЙОНКЕР (1933 – 1965. африканерка – «бурка» сказать неверно. аборт-дурдом-утопилась)

***
Я не хочу больше звать к себе в гости
на чашку чая кофе эспрессо а тем более бренди
Я не хочу слышать как они ждут окрылённых посланий
Я не хочу слышать как та коротает бессонное время остановившееся в глазницах
а эта спит раскинувшись как горизонт вокруг ресниц
И на что мне знать об их всё тех же болезнях
что у одной удалили яичники а у того лейкемия
что ребёнок мечтает о шарманке а старец
давно уже позабыл что он глух
зелёная улица прихотям смерти
люди на берегу моря словно в Сахаре
предатели жизни с лицами богов и трупов
Я хочу оставаться собою странствуя со своим одиночеством вместо дорожного посоха
верить
что я всё ещё ни на кого не похожа

один против сельвы (22-хлетний израильтянин в Боливии. 1981). - V серия

…у меня все получится.
Мои надежды на хорошую погоду не оправдались: лил сильный дождь, но это не остановило меня. Я собрал вещи, взвалил рюкзак на плечи, затянул ремень и лямки, прихватил свою новую «трость» и отправился в путь.
И хотя поначалу дорожка была широкой и отчетливой, через несколько минут пути она стала значительно уже, и мне пришлось идти по зарубкам на деревьях, сделанных мачете. Тем не менее тропинка пролегала параллельно Туичи, и даже если я сбивался с пути, я просто двигался вдоль берега и вскоре снова выходил на тропинку.
Я привык идти под дождем и пребывал в замечательном настроении. Мне казалось, что я двигаюсь быстро и, если не случится никакого форс-мажора, я буду в деревне уже через четыре дня. Пока шел, я напевал песню. Она была не новой и не слишком воодушевляющей, зато помогла мне убить время. Я взял известную израильскую мелодию «По дороге к Бейт-Шеану», изменил название и громко напевал:
По пути к Сан-Хосе.
По пути, оу-оу, по пути к Сан-Хосе.

Так я пробирался сквозь джунгли в приподнятом настроении.
Я шел практически по плоскогорью: то и дело попадались холмы, но они были не крутыми. Самым большим препятствием стали ручьи. Множество ручейков вливались в Туичи, образовывая широкие бассейны, через которые перейти было невозможно. Мне приходилось идти вверх по течению, углубляясь в джунгли до тех пор, пока я не находил удобное для перехода место. Зарубки, сделанные мачете, служили отличными указателями. Они вели прямо к тем местам, где ручей можно было перейти вброд. Иногда, следуя им, я отдалялся от реки, но затем понимал, что таким образом срезаю путь.
В какой-то момент я набрел на широкий песчаный пляж, который подошел бы для романтического пикника. Песок был мягким и чистым, а пляж находился в тени деревьев. На берегу лежала куча бревен, прибитых течением. У меня появилась идея. Спасатели могли прилететь за мной на самолете или вертолете, поэтому я должен был подать какой-то сигнал, заметный с воздуха. Я натаскал бревен и больших камней и разложил их в форме стрелки, направленной вниз по течению. Рядом с ней я выложил букву «Й», инициал своего имени, и дату – число 12. Я гордился своей изобретательностью и был уверен, что мой рисунок заметят сверху. Откровенно говоря, я все еще не хотел, чтобы кто-то меня спасал. Я бы очень расстроился. Ведь я был уверен, что нахожусь так близко к своей цели, что было бы стыдно не добраться туда самостоятельно.
Ближе к вечеру я наткнулся на ручей, впадавший в узкое ущелье. Я быстро спустился по каменной стене, но забраться наверх по противоположному склону было сложно, и трость только мешала мне. Я забросил ее наверх и, хватаясь за кусты и выступающие камни, полез к вершине. Там я подхватил трость и продолжил путь. Вскоре на поваленном дереве я заметил гнездо, в котором лежали четыре коричневых яйца в крапинку. Они были чуть меньше куриных и еще не успели остыть. Должно быть, мать совсем недавно оставила гнездо. Я был благодарен, что наткнулся на сытную пищу. Я разбил яйцо и уже почти вылил в рот содержимое, когда заметил внутри крошечного птенца, свернувшегося комочком. Съесть его или нет? Нет, я не мог заставить себя сделать это. Я положил яйцо обратно в гнездо к его собратьям.
Если кто-то сверху присматривает за мной, я обязательно найду другую пищу.
Не прошло и пяти минут, как я набрел на плодоносящее дерево. Плод под названием трестепита круглый и желтый. Когда разламываешь его, он распадается на три равных части. В каждой части по двадцать косточек, похожих на зернышки лимона, однако они покрыты сладкой и склизкой мембраной. Мякоти в нем было немного, но я высосал весь сок.
Оперевшись на ствол поваленного дерева, я достал консервные банки, выбросил тамаринды и собрал в них плоды трестепита. Дерево было невысоким, поэтому чтобы добраться до плодов, достаточно было нагнуть ветки. Я не оставил ни единого плода.
Я продолжил путь к Сан-Хосе с новыми силами. На этот раз тропинка уходила в глубь джунглей. Я настолько отдалился от реки, что больше не слышал шума воды. Я шел довольно долго и в конце концов оказался среди высоких деревьев. Я потерялся и не знал, куда идти. Я не понимал, где находится север или с какой стороны течет река. Тропинка выглядела странно. Она стала невероятно узкой, и мне приходилось двигаться очень медленно, чтобы не потерять ее. Часто путь мне преграждали заросли или поваленные деревья. Не похоже было, что несколько месяцев назад здесь кто-то шел. Я пробирался сквозь джунгли, надеясь снова выйти к реке, но прошло два часа, и начинало смеркаться. Наконец я услышал знакомый рев реки. Я испытал огромное облегчение от того, что двигался в верном направлении.
Я вышел к реке в том месте, где в нее впадал один из ручейков. Он был небольшим и протекал по узкому ущелью. Я застыл в изумлении: прямо на земле я увидел след от подошвы, которая точь-в-точь напоминала мою. Боже, должно быть, это Кевин! Он жив! У него большой размер ноги, и он носил такую же обувь, что и я. Кто, если не он, мог оставить этот след? Меня переполняла радость. Я снова взглянул на след. Интересно, почему его не смыло дождем?
Забраться по другой стороне ущелья было непросто. Отвес был практически вертикальным. Мне снова пришлось забросить наверх трость. Несмотря на то что за день пути я ужасно утомился, я чувствовал в себе невероятную силу. Отталкиваясь коленями и подтягиваясь на руках, я добрался до вершины. Но что-то показалось мне странным. Пять минут спустя я наткнулся на поваленное дерево, рядом с которым лежала гора тамариндов, а также шкурки и косточки от плодов трестепиты. Я все понял. В расстроенных чувствах я рухнул на землю, едва не плача. Этот след оставил не Кевин, этот след оставил я сам. Я ходил кругами и потратил на это больше трех часов. Тропинка вывела меня туда, откуда я начал свой путь.
Меня охватило отчаяние. Я хотел сдаться и вернуться в Куриплайю, ведь до нее было всего лишь два-три часа пути. Я мог бы вернуться к хижине и удобной кровати. Однако мысль о том, что поблизости может быть деревня с едой и людьми, помогла мне превозмочь минутную слабость. Я допустил ошибку, но ведь это не конец света. Я просто извлеку из этого урок. Теперь я буду двигаться по тропе, только если она будет идти параллельно реке. А если я забреду в джунгли, я пойду своим путем до тех пор, пока не окажусь у берега реки.
Я был измучен и умирал от голода, поэтому я достал плоды из рюкзака. Правда, удовлетворить мой зверский аппетит они вряд ли могли. Осталось лишь несколько пустых косточек, на которых не было мякоти. Я стиснул зубы и зашагал к ущелью. Там я нашел то, что искал. Мать, должно быть, покинула гнездо, поскольку яйца стали холодными. Я разбил их и выел все до последней капли вместе с неродившимися птенцами. Я думал, меня стошнит, но было довольно вкусно.
Солнце скрылось за тучей, а затем снова озарило землю яркими лучами. Сегодня я могу продвинуться еще немного. Я заблудился, но не потерял целый день, что в общем-то было не так уж плохо.
«Это пустяки, это пустяки», – принялся напевать я.
Мы пели эту песню, когда я еще был бой-скаутом. Она казалась очень глупой, но почему-то прочно засела в моей голове:
Ох, мама, в какой передряге я оказалась.
Я беременна.
Пожалуйста, скажи, что это неправда.
Скажи, что я не умру.
Скажи, что это пустяки.

Я пел без остановки. Затем я стал разыгрывать ее по ролям, придумывая героев и дурацкие реплики. «У тебя будет ребенок, но это пустяки. Все хорошо, ты не умрешь, но твой отец не оставит твоего парня в покое. Ты не умрешь, а вот парню твоему не повезло. Отец убьет его».
Я продумывал сценарий, позабыв о собственных трудностях и времени, проведенном в пути.
После этой песни я вспомнил еще одну:
Пожалуйста, скажи, что ты согласна.
Он сделал мне предложение.
Хочешь ты того или нет, мы поженимся.
Пожалуйста, скажи, что ты согласна.

И эту песню я также мысленно разыграл по ролям. Главными действующими лицами были девушка, юноша и злая тетка. И вновь я выдумывал реплики для каждого из героев.
Я устал и вымок до нитки. Я начал искать место для лагеря, но вокруг не было ни расщелин, ни булыжников, ни поваленных деревьев, под которые можно было бы забраться. Наконец я выбрал огромное дерево, его корни выступали из-под земли, хаотично разветвляясь в различных направлениях. Я выбрал пару корней, между которыми можно было лечь в полный рост, убрал с земли мокрые листья, снял рюкзак и, взяв трость, отправился собирать листья, из которых можно было сделать подстилку.
Мне попадались кусты, деревья и растения всех видов. Флора поражала своим разнообразием и красотой. Я набрал крупных листьев, похожих на банановые, и расстелил их между корнями, служившими мне укрытием. Кроме того, я нашел несколько пальмовых деревьев, но без мачете добыть листья было непросто. Я надломил их у самого конца, а затем принялся выкручивать их до тех пор, пока мне не удалось сорвать их с дерева. Так я собрал порядка двадцати листьев, симметрично сложив их друг на друга между корнями так, чтобы все они смотрели в одну сторону, а затем забрался под них.
Я не могу развести костер, и ноги мои были мокрыми. Я снял ботинки и отжал носки. Я достал из рюкзака водонепроницаемый мешок, всунул в него ноги и укрыл их до самых колен. Затем я, как обычно, укутался в москитную сетку и пончо. Перед тем как накинуть капюшон, я съел еще несколько плодов трестепита. Меня мучили мысли о Кевине. Я понимал, что нет ни единой причины полагать, что он мертв. На самом деле у него было даже больше шансов выжить, чем у меня. Конечно, у меня была еда и возможность развести огонь, но ведь я не раз ночевал без костра, а рис и бобы практически не ел. В джунглях можно было найти яйца и фрукты, кроме того, у Кевина был мачете. С его помощью он мог валить фруктовые деревья и лакомиться пальмовой сердцевиной. И даже если это все, что у него было, он не умер бы с голоду. В джунглях рядом со мной было полно пальм, но я не мог добыть пальмовую сердцевину – я знал, что в этом случае потрачу больше энергии, чем в итоге получу. Кроме того, Кевин был сильнее и выносливее меня. Он привык к одиночеству и изнурительным походам. У него было оружие, и ему не нужно было таскать тяжелый рюкзак за спиной. Черт, ведь у него и правда больше шансов выжить, чем у меня. Я даже не удивлюсь, если он уже добрался до обитаемой территории, где его спасли. Чем больше я думал об этом, тем больше убеждался в том, что Кевин жив. Я просто надеялся, что с ним ничего не случилось в воде.
Пальмовые листья были отличным покрывалом, не пропускающим влагу. Капли дождя просто стекали с них, и я даже смог согреться под ними. В мешке ногам было комфортно. Единственное, что доставляло мне неприятные ощущения, были камни, которые впивались в спину, но с этим я ничего не мог поделать. Трость лежала рядом. Ночью ее вместе с консервной банкой, ложкой и фонариком можно было использовать в качестве оружия. Я помолился и попросил прощения за то, что съел неродившихся птенцов. А затем я отдался на волю мечтаниям и пролежал так до самого рассвета.
Я снова взвалил рюкзак на спину, взял вещи и двинулся в путь. Ноги были сырыми, но сыпи не было. Дождь временно прекратился, но затем пошел снова. Однако он не смог мне помешать, и я продолжал следовать по намеченному пути. Я шел, напевая те же самые песни, что и в предыдущий день, а когда у меня закончился репертуар, я принялся воображать, что говорю со своей семьей, и снова предался мечтаниям.
Внезапно прямо из-под моей правой ноги что-то выпрыгнуло. Сердце екнуло, но мне удалось вернуть самообладание, когда я увидел, что это была всего лишь дикая курица. Крылья у нее были слабыми, и она с трудом пыталась взлететь, практически не отрываясь от земли. Она убегала от меня, прыгая, что есть мочи. Я побежал за ней через заросли с копьем наперевес. Так мы бегали кругами: я был максимально сосредоточен, а курица кряхтела и визжала. Естественно, я не смог поймать ее, но зато я догадался, что где-то поблизости должно быть ее гнездо. Я вернулся туда, где впервые увидел курицу, и там, на земле за кустом, я заметил большое гнездо, в котором лежали шесть прелестных яиц бирюзового цвета. Они были крупнее, чем яйца домашней курицы. И они все еще были теплыми на ощупь. Я аккуратно разбил одно и вылил содержимое в рот. Вкус был потрясающим, и я тут же съел еще три. Два оставшихся яйца я тщательно обмотал листьями и сложил в банку с фруктами.
Как же мне повезло! Целых шесть яиц. Спасибо, Господи!
Кроме того, по пути мне встретилось фруктовое дерево. Как обычно, до самих плодов достать я не мог, но на земле я иногда находил только что упавшие фрукты, которые еще не успели сгнить или до которых еще не добрались муравьи и черви. Обезьяны пировали в кроне дерева, кидая вниз шкурки, объедки и косточки. Они кричали и трещали без умолку так, словно потешались надо мной. Я проклинал их, надеясь, что хотя бы одна из них упадет и расшибет себе голову. И проклятие сработало, только не на них, а на меня.
Был практически полдень. Я спускался с крутого холма, и трава под ногами была мокрой. Я поскользнулся, кубарем покатившись вниз. Я упал спиной прямо на свой рюкзак, приземлившись на большую сухую ветку, лежащую на земле. Под моим весом ветка разломилась пополам и своим острым концом глубоко врезалась мне в самую поясницу. Меня парализовало от боли. Я закричал, а затем, кряхтя, поднялся на ноги. Боль была невыносимой. Я снова лег, извиваясь на земле. Глаза блестели от слез. Нижнее белье пропиталось кровью. Я орал, выдирая палку из кожи, затем ощупал рану, пытаясь остановить кровотечение. Повязку наложить было невозможно. Так я пролежал еще около получаса, а когда кровотечение остановилось, я начал медленно шагать, стиснув зубы от боли. Я был в ярости.
Я одновременно ругал и успокаивал себя. «Вот, дурак, все-таки поранился. Тупица, как можно быть таким неосторожным! Слава богу, хоть ничего не сломал. Иначе все, конец. Видела бы меня мама, как бы она переживала. Ох, мамочка…»
Во время следующего привала я съел оставшиеся два яйца, которые каким-то чудом остались целыми после падения, и фрукты. Это были мои последние запасы еды, но я был уверен, что мне удастся отыскать еще до вечера.
Тропинка удалялась от реки, и я колебался, стоит ли по ней идти. Так как последний раз я заблудился, я решил не следовать по дорожке, которая уводила меня от воды.
Без протоптанной тропинки и зарубок, сделанных мачете, идти было непросто. Я несколько раз заходил в тупик, оказывался в непроходимых кустарниках, ветках, зарослях бамбука или натыкался на булыжник, который преграждал мне путь. Одежда снова пришла в негодность: нитки, которыми я стянул ее, разошлись одна за другой. Я вышел к густому кустарнику и пригнул ветки, чтобы расчистить дорогу, задев осиное гнездо. Осы в ярости набросились на меня, жаля в лицо. Я застрял в зарослях, и у меня не получалось быстро выбраться. Я чувствовал, как губы надулись, а глаза опухли так, что я не мог их открыть. Некоторое время спустя в полном отчаянии мне все-таки удалось на ощупь отыскать выход, и я рванулся сквозь ветки, практически ничего не видя, спотыкаясь и падая. Я спустился к реке, попил и умылся. Сначала спина, теперь лицо, – день явно не задался. В расстроенных чувствах и жутко злой я продолжил свой путь.
Затем я снова нашел тропинку и радостно зашагал по ней. Вечерело, и вдруг в пяти метрах от меня я заметил группу животных. Я быстро спрятался за деревом и принялся наблюдать за ними: шесть диких боровов, четверо взрослых и два детеныша. Они резвились и весело махали хвостами, удаляясь от меня.
«Если бы только у меня было ружье, я бы пристрелил одного из них», – пробурчал я себе под нос.
Пока они не заметили меня и не почуяли мой запах, я был в безопасности. Я смотрел, как они уходят, и вдруг они остановились и снова принялись играть. Они бегали друг за другом и резвились.
«Проваливайте, идиоты, я же не могу проторчать здесь весь день».
Я открыл рюкзак, достал оттуда ложку и начал искать консервную банку. Услышав глухой звук, они навострили уши, а затем пустились наутек. Я надеялся, что не встречусь с ними у излучины реки.
Я ускорился, чтобы до наступления темноты поскорей убраться с территории, где обитают боровы. Я нашел еще одно куриное гнездо с пятью бирюзовыми яйцами. Съел два, а остальные оставил на утро. Неподалеку я нашел дерево с корнями, торчащими из-под земли, и проделал то же самое, что и предыдущей ночью: сделал на земле подстилку из мягких листьев, а пальмовые листья использовал в качестве покрывала.
Я с удовольствием забрался в свою постель, запихнул ноги в водонепроницаемый пакет и позволил своему усталому телу, поврежденной спине и опухшему лицу отдохнуть…

ЙОСИ ГИНСБЕРГ. ДЖУНГЛИ. В ПРИРОДЕ ЕСТЬ ТОЛЬКО ОДИН ЗАКОН - ВЫЖИВАНИЕ

дыня, фаршированная по-султански

кухня османских султанов была очхороша. - Но неслишком эффектна внешне: всё вкусно, сочно, питательно... и очпрактично. Никаких тебе жареных верблюдов начиненных перепелами, ничего сверхсуперэкстравагантного. Без театра и шума. Блюда приносили пажи-ичогланы (и на кухне работали восновном подростки. Неточно пишут, будтобы янычары: насамделе взятые в науку аджеми-огланы сперва проходили первичное обучение и получали трудовые навыки, а потом распределялись кто в янычары, кто в пажи, кто еще куда). Владыка кушал один; дворцовый лекарь, страховавший его, невсчёт. Прекрасные и безконечно разнообразные пилавы, румяная баранина, дичь, рыба, овощи в сотнях салатов, маринадов и запеканок... В качестве напитков: фруктовый шербет и кофе. - Утилитарно.
Но всёже была откровенная радость и праздник на султанском столе (суфре - это скатерть)! Вот вам рецепт султанской фаршированной дыни.
С дыни срезался верх и удалялась средина с семенами. Нежный говяжий фарш готовился с рисом, луком и пряностями на сливочном масле; замачивались сухофрукты, мололись фисташки и миндаль. Потом закладывалось в дыню - и всёвместе запекалось, меньше чем полчаса. И на суфру. Это пир не для слабых желудков! Я не султан - приглашаю.
- Афьет олсун! Хош гильдын, йи байрамляр.

АЛАН МАРШАЛЛ (австралиец)

АРТЕЛЬНЫЕ ПОВАРА

у стригалей существует неписаное правило: с хорошим поваром лучше не связываться, а с плохим - в зависимости от его комплекции.
Недавно один мой знакомый, стригаль, рассказал мне о плохом поваре на овцеводческой ферме в Новом Южном Уэльсе, где он работает: более шести футов ростом, волосы на груди густые, как ворс ковра, не руки, а сваи.
- Один удар - и тебе крышка, - добавил он.
Этот повар считал, что холодного мяса на завтрак мужчине вполне достаточно. Утро за утром стригалям подавали на завтрак остатки вчерашнего ростбифа. В конце концов им это поднадоело, и в одно прекрасное утро, увидев на столе дежурное блюдо, какой-то стригаль ударил кулаком по столу и крикнул:
- Холодным мясом я сыт по горло!
Услышав протестующий глас, повар выскочил пулей из кухни с половником в одной руке и большим разделочным ножом для мяса - в другой:
- Холодное мясо вам не по вкусу? - зарычал он, обращаясь к сидящим, и хлопнул себя по волосатой груди. - Желаете горяченького? Ну что ж! Подходи!
По словам моего собеседника, ни один стригаль не встал с места.
Чтобы стригали не придумали своему повару прозвище - такого случая почти не бывает.
Так, когда-то в Риверайне одного артельного повара прозвали Синяя Подлива. Он отличался тем, что давал одну и ту же подливу практически к каждому блюду. Это бы еще куда ни шло. Но вдобавок кастрюля, в которой он готовил свою подливу, никогда не мылась, и он превратил ее в посудину, куда ежедневно сливал остатки еды. А в результате, случалось, выуживал поварешкой заблудившиеся куски мяса от прошлых дней. Поговаривали даже, что на дне ее лежали бараньи отбивные трехмесячной давности.
Может, это и преувеличение. Так или иначе, но один из стригалей, возмутившись, на Успение бросил в эту кастрюлю таблетку синьки, чтобы вынудить повара вылить все ее содержимое.
Как бы не так!
Вечером перед каждым стригалем стояло блюдо под синей подливой. Пока они с выпученными глазами смотрели на эту непотребную пищу, повар, просунув голову в дверь кухни, выкрикнул:
- Сегодня на ужин синяя подлива! - И снова захлопнул дверь.
Вот как за ним закрепилось такое прозвище.

один против сельвы (22-хлетний израильтянин в Боливии. 1981). - II серия

я бережно сложил рюкзак и взвалил его на спину. Ноги мои горели, и я боялся, что не смогу слишком долго идти.
Я взял таблетку из верхнего ящичка аптечки и проглотил ее. (- скорейвсего, амфетамин. – germiones_muzh.) Эффект был таким, как и я ожидал. Я быстро зашагал, перепрыгивая через камни и поваленные деревья. Я шел без отдыха несколько часов и каждую минуту звал Кевина, но в ответ слышал лишь шум воды внизу. Я не чувствовал ни голода, ни боли в ногах, ни тяжести рюкзака, ни надоедливого непрекращающегося дождя. На холме я увидел огромную впадину, которая образовывала огромную пещеру, открытую со всех сторон, но сверху защищенную выступающей скалой. Внутри лежал сухой ельник, ветки и даже целые деревья. Здесь я мог бы развести большой костер, чтобы подать сигнал Кевину, но я был чересчур нетерпеливым и решил идти дальше.
А затем я зашел в тупик. Гребень, по которому я шел, внезапно обрывался. В двухстах метрах подо мной бежала Туичи. От одного вида захватывало дух. Серебристая река извивалась вдоль плотной растительности джунглей. Я стоял и смотрел в воду, ожидая, что увижу, как течение уносит тело Кевина. Я должен был отыскать его. Без меня он погибнет. У него не было ничего: ни еды, ни спичек. Без моей помощи у него не было шансов.
Словно одержимый я забрался по скале вверх, надеясь, что смогу идти по гребню над моей головой. Но на высоте в сто метров я оказался в ловушке: я не мог забраться выше, но и спуститься не было никакой возможности. Я прыгнул на небольшой выступ, располагавшийся в метре от меня. Как только я сделал это, камень начал крошиться, откалываясь от скалы. Я упал назад, однако меня задержало дерево. Рюкзак смягчил падение, но от удара его металлический каркас изогнулся.
И вновь я чувствовал себя потерянным, ситуация казалась безнадежной. Получается, я зря проделал весь этот путь. Как гора может просто внезапно закончиться? И как Кевин сможет добраться сюда? Мне ничего не оставалось, кроме как вернуться в пещеру, которая попалась мне по пути. Там я разведу костер и приготовлю суп из риса и бобов.
Я вернулся в пещеру и без сил рухнул на землю. Так я пролежал некоторое время, собираясь с силами. Затем я встал и набрал сухого хвороста и веток. Я сложил их определенным образом: мелкие снизу, крупные – сверху. У меня было только несколько спичек, а зажигалку я хотел приберечь на черный день. В рюкзаке лежала любимая книга Кевина. Я вырвал из нее несколько страничек и подложил под хворост. Огонь быстро разгорелся, в считаные секунды охватив большие ветки. От костра исходили тепло и свет.
С водой не было никаких проблем: вся поверхность скалы была мокрой, и вода стекала вниз. Я наполнил консервную банку, положил большой камень в центр костра и поставил на него банку. Вода быстро закипела. Я чувствовал себя виноватым: Кевин нуждается в еде, а то немногое, что было у нас, находилось в моем распоряжении. Я должен экономно расходовать провиант, поскольку он, возможно, понадобится нам обоим. Я отмерил строго одну ложку риса и ложку бобов и бросил все в воду. Я очистил два зубчика чеснока и добавил их в суп вместе с приправами и солью.
В консервной банке было три четверти воды, суп был жидким, но невероятно вкусным. Я выпил несколько чашек, стараясь потреблять только жидкость, чтобы съесть остатки утром. Наевшись, я разобрал вещи. Рис и бобы, впрочем, как и чеснок с овощами, намокли и начали плесневеть. Я разложил продукты на камни вокруг огня. Набрал еще сухих дров, чтобы поддерживать костер всю ночь. Из рюкзака я вытащил москитные сетки и пончо. Я также извлек все необходимое перед тем, как разуться. Наконец я приступил к самому главному, зная, что занятие это не из приятных.
Боль была невыносимой. Носки жутко воняли и покрылись желто-красными точками. Стиснув зубы, я снял их. Ноги выглядели ужасно. БОльшая часть кожи слезла, и между пальцами виднелось месиво из воспаленной плоти, крови и гноя. Я испугался, что не смогу ходить. Я знал, что нужно высушить ноги и нанести какое-нибудь лекарство. Я порылся в аптечке. Поскольку вазелина не было, я решил смазать раны средством от насекомых, которое по консистенции было жирным, как вазелин. Всю ночь я пытался сушить ноги у костра. Боль была нестерпимой, я не мог уснуть.
Утром я почувствовал невероятную слабость. На коленях я выполз из укрытия, чтобы собрать дров для костра. Я добавил воды ко вчерашнему супу и снова нагрел банку. Оставалось еще немного мягких плодов, я не хотел, чтобы они испортились, и заставил себя съесть их. Я сидел у огня, кожа на ногах подсыхала и начала заживать. Я попробовал сделать больше дыма, полагая, что Кевин не увидит пламени при дневном свете, даже если он будет стоять прямо надо мной.
У меня кружилась голова. Мне везде мерещились черные круги, и я поднес ноги еще ближе к костру. У меня началась лихорадка. Со мной творилось что-то непонятное. Возможно, я даже потерял сознание. Я не мог контролировать кишечник и перепачкал нижнее белье. (- должнобыть, амфетаминовый отходняк. – germiones_muzh.) Я гневно выругался. Успокоившись, я снял трусы и подштанники, голым вылез из пещеры и подошел к струе воды, сбегающей с горного склона. Я развесил нижнее белье на выступе, чтобы промыть его водой. Я вернулся к костру и укрылся москитной сеткой, поскольку москиты так и норовили укусить за любой открытый участок тела.
Вокруг меня на деревьях собрались две стаи обезьян: черные маримонские мартышки и крупные коричневые ревуны, которые издают звуки, похожие на рык тигра. Поначалу я испугался, что они собираются расквитаться со мной за ту самую убитую обезьяну. Затем я начал беспокоиться, что они разграбят мои запасы, поэтому я разложил все свои вещи около себя у костра. Я выполз на выступ, чтобы забрать нижнее белье, которое практически отстиралось.
Обезьяны с любопытством наблюдали за мной. В конце концов они перебороли свою застенчивость и подошли ближе, остановившись в нескольких метрах от меня. Казалось, они не замышляют ничего плохого, скорее, они впервые видели такую смешную обезьянку, как я. Я думал лишь о том, как было бы здорово, если бы я смог поймать одну из них. Я бы закоптил ее мясо, и этих запасов хватило бы на целых две недели. Я хотел было закидать их камнями, но понял, что это бессмысленно. Они были слишком быстрыми, а я – слишком слабым. Я несколько часов наблюдал за ними, пока они исполняли акробатические трюки в кронах деревьях прямо над моей головой, надеясь, что одна из них сделает неловкое движение, соскользнет с ветки и ударится головой о землю. Я молился изо всех сил: «Пожалуйста, пусть одна из них упадет, всего лишь одна чертова мартышка», но все было тщетно. Обезьяны безукоризненно справлялись со своей работой.
Начало смеркаться, и меня охватил страх. У меня не было ничего, что могло бы защитить меня, кроме огня. Что, если я засну ночью и костер потухнет? Что, если рядом в засаде меня поджидает ягуар? Что тогда делать? Я хотел найти длинную палку, чтобы сделать из нее копье, но ветки были сухими и ломкими. Я чувствовал себя беспомощным и был напуган. Я набрал еще дров, чтобы поддерживать огонь. А затем меня осенило. В каком-то фильме я видел, что спрей можно использовать в качестве огнемета. Я достал из рюкзака средство для защиты от насекомых и зажигалку. Держа зажигалку в левой руке, я нажал на распылитель правой и чиркнул кремень. Сработало. Жидкость загорелась, и вперед вырвался столп пламени. Я подготовил свой арсенал: защитный спрей, зажигалку, фонарик и сыворотку от змеиного яда.
Ночь я провел рядом с костром.
Я снова бредил: из темноты на меня вышел Кевин. Он увидел огонь и заметил, что я сплю. Он знал, что я ел рис и бобы.
«Нужно делиться, Йоси. Всегда нужно делиться, – прошептал он, – на двоих здесь не хватит еды. Ты что, думал, что сможешь выбраться без меня?»
Он ухмыльнулся, поднял мачете и размозжил мой череп.
Нет! Нет!
Я проснулся в холодном поту, я был жутко напуган, а сердце бешено колотилось.
Кевин, Кевин, пожалуйста, найди меня. Верь мне, я не бросил тебя. Я дождусь тебя. Я больше не прикоснусь к еде.
Я дрожал и скулил. Пламя отбрасывало зловещие тени. За светом, исходящим от огня, были только джунгли и темнота. Я был напуган. «Надо действовать, надо действовать», – шептал я себе, кутаясь в москитную сетку.
Вот уже пять дней я провел в джунглях в полном одиночестве. Я никогда не чувствовал себя настолько отрезанным от людей. Это было невыносимо. Впервые в жизни я осознал, насколько мне нужна компания другого человека. Я вспомнил одну книгу, которая критиковала песню Барбары Стрейзанд о том, что «людям нужны люди». По словам автора, люди якобы должны научиться жить самостоятельно, быть независимыми от других. Счастье и уверенность должны исходить изнутри. Когда я читал книгу, я был полностью согласен с этим мнением, но сейчас я понял всю истинность песни. Сидя в своем пентхаусе, писателю было легко изображать из себя циника. Посмотрел бы я на него, окажись он на моем месте.
Мне нужно было продолжать путь. Лихорадка прошла, и ноги подживали. Я добавил в суп еще ложку риса и ложку бобов и съел все до последней капли.
Я сидел у костра и изучал карту. Я пришел к выводу, что Куриплайя находится примерно в десяти километрах от меня. Я рассчитывал добраться туда за день, а там дождаться Кевина. Это казалось мне логичным. Скорее всего, Кевин тоже направится туда. Он так же, как и я, знал, что там есть кров и еда. Поэтому мы встретимся в Куриплайе. Если, конечно, Кевин еще жив.
Я уже почти перестал на это надеяться. Возможно, он не в состоянии идти, утонул в реке или сломал себе что-то. И даже если он не утонул, его одежда намокла, но он не может развести костер, как я. А его ноги? Я был уверен, что он страдает тем же недугом, что и я, только у него не было таблеток. И еды. Он мог умереть от голода. Бедняга дрожит от холода каждую ночь. Я чувствовал себя ужасно.
Впервые за долгое время я погрузился в свои мысли. Я воображал, что меня спасли и я направляюсь в Ла-Пас, а оттуда лечу в Майами. Из Майами я еду в Орегон, где живет семья Кевина. Я уже позвонил им и рассказал о его смерти, но теперь я собирался рассказать им лично о том, что случилось. Самым сложным было встретиться с его родителями.
Вот я сажусь на рейсовый автобус из Майами в Орегон, дорога занимает три дня. Каждые несколько часов автобус совершает техническую остановку, чтобы дать пассажирам сходить в туалет и перекусить в «Макдоналдсе», «Бургер-Кинге» или «Джек-ин-зе-Боксе». Я иду в кафе вместе с остальными пассажирами, но когда подхожу к кассе, заказываю четыре биг-мака, пять филе-о-фиш, шесть порций картошки, два больших шейка и три кусочка яблочного пирога. Кассир думает, что я беру еду для группы людей, но я сажусь за столик один. Я вгрызаюсь в бургер, плавленый сыр вытекает наружу, слышится хруст лука и соленых огурчиков. Я быстро и с удовольствием пью молочный коктейль. Попутчики глядят на меня в недоумении. Они еще не видели, чтобы кто-то ел так, как я.
Наконец я стою у дома родителей Кевина.
«Я не виноват. Пожалуйста, поверьте мне. Я ждал его пять дней. Я ждал, но он так и не объявился. Я берег для него еду, я не съел все запасы в одиночку. Я звал его. Я ждал и ждал, но он не пришел. Мне нужно было двигаться дальше. Поверьте мне, у меня не было другого выбора».
Родители Кевина плачут, и я плачу вместе с ними. Я смотрю в их глаза и жду, что они будут винить меня, но они лишь просят меня рассказать им обо всем, что произошло с нами. Я рассказываю о том, как мы начали наше путешествие, как мы сблизились, почти став братьями. Я рассказываю им о том, что Кевин поведал мне о своей семье и о том, что он любил повторять снова и снова историю о Санта-Клаусе и об охоте и рыбалке в лесах Орегона.
После прощания, наполненного эмоциями и волнением, я чувствую себя лучше. Они не винят меня в его смерти. Вновь я сажусь на рейсовый автобус до Майами и снова заказываю гигантские порции еды на каждой остановке.
Я предавался мечтаниям в течение нескольких часов, смаковал каждый кусочек пищи, до тех пор, пока у меня от голода не потекли слюни и живот не заурчал. Я выпил еще одну чашку жидкого супа и решил прекратить мучить себя.
До вечера еще оставалось немного времени, и я расписал маршрут до Куриплайи. Над моей головой вдалеке возвышались горы, их вершины сходились в непрерывную ломаную линию. «Я мог бы добраться до вершины, – думал я, – там практически нет растительности. Оттуда мне нужно будет двигаться строго по прямой так, чтобы река всегда оставалась по левую руку. Тогда я дойду быстрее».
Я надел ботинки и попытался аккуратно пройтись, наступая на пятки и правую сторону ступни, поскольку сами сту́пни болели. Я дошел до расселины, откуда стекала вода, медленно, капля за каплей сбегая вниз. Я подставил банку под струю воды и уже собирался вернуться в пещеру, но заметил двух улиток, присосавшихся к влажной каменной скале. Я схватил добычу и, вернувшись к огню, бросил их в суп. Теперь я буду более внимательным, ведь вокруг меня полно еды.
Я снял ботинки и осмотрел ноги. Я мог идти, но в некоторых местах еще виднелись открытые раны, и я чувствовал сильное жжение.
«Выбора нет, – упрямо повторял я себе, – завтра я отправляюсь в путь. Если ноги не выдержат или же я снова зайду в тупик, я спущусь к берегу реки и дождусь помощи».
Карл говорил, что всегда лучше ждать на берегу, и помощь придет.
Я достал из рюкзака небольшой блокнот и ручку, как обычно, вытянул ноги к костру и принялся писать. Я записал все: от перелета из Ла-Паса до первого декабря, когда Ипурама разделила нас с Кевином. Я писал об отношениях внутри нашей четверки и о том, как все изменилось. Я писал о нашем крушении и о том, как я висел на волоске от смерти, но чудом выжил. Я писал о своем одиночестве и закончил так: «Когда я думаю о Кевине, я схожу с ума. Сможет ли он выжить с одним только мачете? Как он сушит вещи? В каком состоянии его ноги? Сможет ли он развести костер? В нем сила трех человек. Я молюсь за нас обоих. В рюкзаке лежит кошелек, а в нем – карманная книга дяди Ниссима».
Наступило пятое декабря.

На рассвете я сложил в рюкзак весь свой боевой арсенал вместе с остальными вещами. Я аккуратно надел ботинки, свободно завязав шнурки. Попробовал пройтись по лагерю: было больно, но ходить я мог. Я взвалил рюкзак на спину и отправился в путь. Я был уверен, что в тот же день дойду до Куриплайи, а оттуда всего лишь несколько дней пути до Сан-Хосе. Там я смогу собрать спасательную группу и отправиться на поиски Кевина.
Я был настроен решительно двигаться прямо вдоль горного кряжа. После нескольких неудачных попыток я наконец нашел место, откуда можно было забраться наверх, но рюкзак тянул меня вниз, и я боялся снова упасть.
Только бы не пораниться. Что бы ни случилось, только бы не пораниться. Меньше всего сейчас хочется растянуть лодыжку.
Я положил рюкзак на землю, привязал к нему леску и начал аккуратно лезть вверх, вымеряя каждый шаг и каждый уступ. Я отпускал леску так, чтобы немного ослабить ее. Я медленно полз вверх, останавливаясь, чтобы перевести дух, а затем подтягивал рюкзак. Он был легким, но леска все равно врезалась в ладони.
Так я лез несколько часов. От нагрузки я выбился из сил, влажность зашкаливала, а жара была невыносимой. Я весь пропотел. Но самым худшим было то, что меня мучила жажда, а воды под рукой не было. Уйти от реки было серьезной ошибкой.
Наконец вдалеке я услышал шум бурлящей воды. Рев был настолько громким, что я был уверен в том, что вышел к реке, которая по величине не уступала Туичи. Звук становился громче, и вскоре я увидел ручей. Он был узким, но стекал с вершины горы, ниспадая каскадом и вливаясь в огромный водопад высотой порядка тридцати метров. Сверкающий поток ударялся о скалу с оглушительным шумом. Поверхность скалы поросла мхом и зелеными лианами. От такого невероятного вида у меня перехватило дыхание. Я был удивлен, что в подобных обстоятельствах я все еще мог оценить красоту природы.
Я лег на живот, сделал глоток чистой воды и около получаса нежился в прохладе тени. Наученный горьким опытом, я наполнил две консервные банки водой. Это означало пять лишних килограммов за спиной, но по крайней мере теперь меня не будет мучить жажда.
Восхождение стало более опасным. Я осторожно продолжил путь наверх и молился о том, чтобы добраться до вершины целым и невредимым. Впереди виднелся кряж. Он был совсем близко, оставалось преодолеть последний подъем.
Меньше чем через час я взобрался на вершину. Дул сильный ветер, но укрыться было негде. Теперь мне нужно было двигаться строго прямо, так чтобы река оставалась по левую руку. Но где она, эта река? В какую сторону нужно идти? Я осмотрелся: со всех сторон пейзажи были идентичными, и я не мог вспомнить, куда прошлым вечером садилось солнце.
Я пребывал в замешательстве. Куда бы я ни смотрел, везде виднелись только усыпанные деревьями склоны. Только сейчас я осознал, какую глупую ошибку совершил. Издалека кряж казался непрерывным, и я полагал, что смогу идти прямо, никуда не сворачивая, но на самом деле вместо хребта я столкнулся с отдельно стоящими горными пиками, и чтобы двигаться вперед, мне пришлось бы спускаться с одного склона и подниматься на другой.
Меня охватила паника, и страх сдавил грудь. Я побежал вперед, отказываясь признавать свою ошибку. Мне понадобилось несколько минут, чтобы взять себя в руки и трезво все осмыслить. Завтра я спущусь обратно к реке, и если у меня получится идти вдоль берега, так я и сделаю. Если же нет, я останусь на берегу и буду ждать. Возможно, кто-то придет мне на помощь. Маркус и Карл уже завтра или послезавтра будут в Ла-Пасе, а пятнадцатого декабря Лизетт позвонит в посольство Израиля. До этого времени я смогу продержаться.
Смеркалось, а я по-прежнему не мог найти укрытия: не было ни выступов, ни утесов, ни пещер, ни расселин. Где же я буду ночевать? Мне нужно было выбрать место для лагеря как можно быстрее и развести костер, пока еще окончательно не стемнело. Я нашел небольшое плоскогорье, расчистил его от мокрых листьев и укрыл землю новыми сухими листьями. Я вытащил москитную сетку и с помощью лиан закрепил ее на четырех пнях, оставшихся от деревьев, так, чтобы получился длинный, узкий, прозрачный навес зеленого цвета. Я огляделся в поисках сухих дров, но ничего не нашел. Я набрал немного веток, попытался разломать их и извлечь сухую сердцевину, но без мачете сделать это было невозможно. Мои попытки разжечь костер не увенчались успехом, я лишь потратил жидкость в зажигалке и пришел в отчаяние. Я неохотно забрался под тент из москитной сетки, обернувшись второй сеткой и закутавшись в пончо. Из рюкзака я достал свой боевой арсенал: фонарик, зажигалку, спрей от насекомых и сыворотку от змеиного яда. К имеющимся предметам я добавил консервную банку и ложку. Если ко мне приблизится дикий зверь, я начну бить ложкой по банке, и громкий звук отпугнет его. По крайней мере так я считал.
Я попытался закрыть глаза и погрузиться в мечты, но я был слишком напряжен и чувствовал себя не в своей тарелке. В животе урчало от голода, так как я не ел весь день. Однако со страхом было справиться куда сложнее. Я находился в самом сердце джунглей, абсолютно беззащитный: у меня не было ни оружия, ни пещеры, где бы я мог спрятаться, ни огня. До меня доносился рев диких животных, крик птиц и жужжание насекомых. Я закрепил края москитных сеток камнями, чтобы внутрь не заползли змеи, и положил рядом с собой фонарик. Я вцепился в него, испугавшись, что не смогу отыскать его в темноте. Вдалеке я слышал зловещий вой, от которого кровь стыла в жилах. Должно быть, ягуар поймал обезьяну или какую-то другую добычу…

ЙОСИ ГИНСБЕРГ. ДЖУНГЛИ. В ПРИРОДЕ ЕСТЬ ТОЛЬКО ОДИН ЗАКОН - ВЫЖИВАНИЕ

о проблемах гетер

одна весьма молодая девушка в разговоре со мной наивно заявила, что будь она в древ.Греции - сталабы гетерой: и личная свобода-самостоятельность, и красивая жызнь. Работать ненадо, партнеров выбираешь себе сама - да еще и деньги за это большие гребёшь!
- Я должен разочаровать юную леди: у гетер насамделе не всё было такуж шоколадно (да и шоколада тогда еще никакого небыло).
Мы незнаем гражданского статуса всех упомянутых в древгреческих текстах гетер. Но слишком часто случается, что когда об этом заводят речь - оказывается: гетера была рабыней. Первоначально (затем выкупилась или ее выкупили). Складывается впечатление, что свободные родители с какими-никакими но возможностями свою дочку в гетеры нифига не отдавали... Идем дальше. На фактах биографии Неэры из Коринфа делаем вывод: начиная карьеру гетеры в гражданском статусе рабыни, девушка находилась в полной зависимости у старшей своей коллеги, которая посуществу выполняла функции банальной бордель-маман. Ни о каком "свободном выборе партнеров", конечно, речи сперва не идет... Но вот гетера прогремела красой и умом, стала зарабатывать по классу люкс и стала, наконец, личносвободной... - Однако гражданкой полиса нестала! А это было важно. Бедняжка Неэра, попытавшись завязать с профессией и завести семью, жестоко обломалась по причине отсутствия полноправного гражданского статуса. Такчто когда пишут: Лаида Спартанка, Никарета Коринфянка - имеют в видувсеголишь, что девушки родом из этих городов. Не более.
И, наконец, по вопросу свободного выбора партнеров. Из кого и как выбирали гетеры? Об этом даст представление текст Лукиана "Разговоры гетер". Но даж на известнейших примерах можно понять, что самые дорогие гетеры выбирали тех, кто соглашался платить большевсех. А это были: глупые юнцы, рано потерявшие отцов. И стареющие неудачники, готовые на жертвы ради престижа. Нормальный мужык на высокий запрос гетеры отвечал как Аристипп Киренский: "Скока-скока? Не. За такую цену поздние сожаления я непокупаю". Жизнь гетер проходила в вечном выпрашивании подарков и в страхе, что выгодного клиента перехватит соперница...
- Да! И я неговорил, что презираю гетер и считаю их всех корыстными суками. Иные из них прославились преданностью, добрыми делами. Фрина была молодец... - Но и ей, простите за плеоназм, жилось непросто.