Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

игрушки будущих рыцарей

специфически "рыцарские" игрушки детей феодалов, сохранившиеся досихпор в изображениях и "во плоти" - это фигурки сражающихся бойцов в полном вооружении. Веку к XIII - XIV относятся старейшие конные фигурки из бронзы - простейшие, с отверстиями подмышкой для продевания деревянного копья. Фигурки цельные - этих рыцарей не спЕшишь, без подставок... В рукописи "Сад утех" (1175) Геррады Ландсбергской находится замечательная миниатюра, на которой два юных отрока-принца играют другсдругом одной механической игрушечной группой: пешие бойцы в шлемах с миндалевидными щитами и мечами, - двигая фигурки сражающихся шнурками-приводами. Постепенно игрушки становятся сложней: конные рыцари уже "сажаются" на спину своих одовянных коней, и их можно выбивать из сёдел; сами кони делаются на колесной платформе. В парадном варианте (дорогие игрушки, как у юного Максимилиана, будущего императора Священной Римской империи германской нации) в XV - нач.XVI века фигурки бойцов разборные, и приводятся шкивами и шнурами, уходящими под платформу коней... - Такие уже легко можно сломать. Тем более, что следы оставленные эксплуатацией игрушек, говорят о том, что сшибались ими рыцарята ненашутку: таких царапин и выбоин деревяшкой несделать! Ломали копья и сталкивали сразгону, лоб-в-лоб, конь-в-конь.

цветА шума

синий шум моря; желтый шум огня (оттенки невсчёт); красный - крови в ушах: ныряли глубоко? подымались вгоры; зелёный лЕса; черный - грозный гул земли; серый - шум ветра; а белый? - Думаю, детский смех и крик. Они присущи белому свету

ВЕСЕЛЫЕ ПРОВОДЫ БАБУЛИ ОЛДИ

Когда Грабши подошли к родному круглому дому, солнце как раз вставало из-за леса, и в его лучах вспыхнул заброшенный сад, где молодые деревца стали большими деревьями, повсюду сновали морские свинки, а на грядках ковырялись куры. Рулада, узнав старую туалетную палатку в зарослях ноготков, издала радостный клич. Ума нашла старые качели, на которых она тренировалась много лет назад. А когда Олли отперла дверь, под ноги ей ручьем бросились мыши и рассыпались по огороду.
бабуля Олди и Альфредо провели слонов между ревенем и морковной чащей в большой лес, поставили в хлев верблюда и лошадь и заперли львов в пещере. В ней было полным-полно летучих мышей. Их помет кучами высился на полу.
После долгих поисков в высокой траве бабуля Олди разыскала яму, которую Олли в незапамятные времена копала для Грабша. Она причмокнула от удовольствия, спустилась в яму и легла на дно. Могучей и широкой Олди яма пришлась ровно впору. — Альфредо, принеси-ка мою подушечку! — попросила она.
Альфредо принес подушечку, которой она седлала слона, и положил ей под голову.
— Знаешь, Альфредо, — сказала она, — это было великолепное возвращение. Дома стало еще уютнее, чем бывало в мои времена. Ты можешь представить себе, чтобы где-нибудь умирать было приятней, чем здесь — среди зелени, зверей и детей?
— Олди, ты решительно настроена на сегодня? — вздохнул Альфредо.
— Уходить надо на самом интересном месте, дружище, — сказала бабушка Олди. — Но только не на голодный желудок. Что-то я проголодалась от ночного похода. Зови всех сюда. Пусть составят мне компанию за моим последним завтраком.
Альфредо бросился в дом, где бабушка Лисбет и Олли что было сил хлопотали у очага. Олли сбивала масло, Римма крошила петрушку и лук, бабушка Лисбет успела найти в курятнике несколько свежих яичек и жарила шипящую глазунью. По саду плыл кофейный аромат, его-то и учуяла в яме бабуля Олди. Салка резала хлеб, который они привезли из города.
Альфредо что-то зашептал обеим хозяйкам. Те закивали.
— Дети, завтракать будем в саду! — объявила Олли. — Помогите все отнести!
Грабш, вернувшись домой, первым делом полез на мачту ветряка, чтобы включить электричество. Оттуда он и увидел, как его мама ложится в яму, и сразу понял: время пришло. Ветряк мерно застучал, и он тут же скатился на площадку и подбежал к яме, по краям которой расселась уже вся семья, свесив ноги к бабуле Олди. Олли раздавала еду, бабушка Лисбет разливала кофе. Все ели, чавкая и облизываясь. И бабуля Олди чавкала громче всех.
— До чего же вкусно, черт побери! — нахваливала она с набитым ртом.
— Ты не возражаешь, если я лягу рядом с тобой, когда придет и мой день? — поинтересовалась бабушка Лисбет. — Мы ведь отлично ладили в жизни.
— А я — с другой стороны, — быстро добавил Альфредо. Бабуля Олди была не против.
А Грабш подумал и сказал:
— Тогда на это место можно будет не ставить туалетную палатку.
— Попробуйте посадить на мне дыни, — предложила бабуля Олди. — Дети их обожают. Во всяком случае, мне приятно представить, что я скоро превращусь в дыню.
Олли собрала тарелки и чашки, а Грабш отдал львам остатки молока морских свинок.
— Ну что ж, — сказала бабуля Олди, вытирая о траву жирные руки. — Я устала, ужасно устала. Жизнь вышла длинная, и кое-где я дров наломала. Есть о чем пожалеть, правда. Но в целом получилось отлично, и с каждым годом мне все больше везло. А лучше всего было с вами. С моими Грабшами.
— А нам — с тобой, — ответила Олли. — Ты была отличной свекровью.
Она наклонилась, чтобы пожать руку бабуле Олди, но поскользнулась и кувырком полетела в яму.
Грабш выудил ее и посадил к себе на колени. Дети смеялись до упаду. И только Оллу не было смешно.
— Бабуля Олди, а что, собственно, ощущает усопший? — спросил он, поправляя очки.
— Детка, ты совсем разучился говорить по-человечески? — рассердилась бабуля Олди. — Одно могу сказать тебе точно: когда я умру, со мной уже ничего не случится. И это радует.
— У меня было к тебе столько вопросов, — погрустнела Олли, — а сейчас все вылетело из головы…
Веки бабули Олди отяжелели. Она сняла свои десять колец и раздала внучкам. Они были им страшно велики.
— Растите и поправляйтесь! — пробормотала она. — Кстати, можете носить их в носу. Салка, так хочется музыки!
Салка побежала в дом и принесла три трубы, потом встала на краю ямы и заиграла с такой силой, что ей в ответ затрубили слоны и зарычали львы.
— Думают, наверно, что начинается новое представление, — сказала бабушка Олди и тихо рассмеялась. — А ведь так и есть. Ну, прощайте, хулиганье!
А еще через пять минут она прошептала:
— Здорово, что я умираю…
Потом вынула вставную челюсть и подарила ее на память Альфредо.
Вдруг она подскочила в яме и взвыла, как пожарная сигнализация.
— Чапа, — сказал старый лесник Эммерих, притаившийся с собакой в засаде между Чихендорфом и Чихау-Озерным, — слыхала? Не иначе, как один из слонов Грабша!
— Мне что-то колет в спину! — пожаловалась бабушка Олди.
Ромуальд спрыгнул в яму и вытащил мать. Из-под нее высунулся крот и тут же снова зарылся в землю. Грабш в сердцах плюнул в него.
— Мама, теперь тебе никто не будет мешать, — нежно сказал он. Но, опуская ее в яму, он увидел, что она умерла. Тут он залился слезами, и вся семья в голос заплакала вместе с ним. В могилу потекли слезы, вода поднималась и поднимала бабулю Олди.
— Хватит реветь, — постановила Олли, — а то бабулю вынесет из могилы волной.
Она накрыла ее лопухами ревеня, а Грабш принес из сарая лопату.
— Разве она не должна лежать в гробу? — спросил Олл.
— Бабуля Олди никому ничего не должна, — ответил Грабш, как следует высморкался и вытер нос пятерней. — А уж ложиться в гроб — и подавно. Ей там все равно было бы тесно. А тут ей просторно, и если она захочет, то сможет обнять весь наш дом с огородом впридачу.
Он закапывал яму, набрасывал землю сверху, а когда наконец закончил, у пещеры высилась симпатичная грядка в виде холма. Бабушка Лисбет принесла дынные семечки и засадила весь холм, так что он был усыпан дырочками, как веснушками.
Тем временем Олли вскипятила полный котел чаю, потому что от плача у всех пересохло в горле. Львы улеглись в помет летучих мышей, положив головы на лапы, слоны повесили хоботы и не издавали ни звука, а из хлева доносились глубокие вздохи.
— Люди, не грустите, — сказал Альфредо, — у нас подрастают девять новых бабушек Грабш.
— Хоронить людей в саду не разрешается, — сказал Олл, грозя пальцем.
Но его никто не слушал. Девять сестер литрами поглощали чай, потом вымылись под водопадом в подвале и наконец влезли по шесту на чердак и завалились на сено. Они ведь не спали всю прошлую ночь.
А Грабш и Олли уселись на печной дверце у болота.
— С бородой сидеть тут было теплее, — сказала Олли.
— Хочешь, я снова ее отращу? — предложил Грабш.
— Нет уж, — сказала Олли, — ты ведь будешь теперь директором цирка.
— Нет, ты! — испуганно прошептал Грабш.
— Нет, ты! — сердито ответила Олли.
— Нет, ты!
— Нет, ты!

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»

ТУАЛЕТНАЯ ПАЛАТКА ПРОСТАИВАЕТ, ИЛИ УРА! НА ДВЕНАДЦАТОМ СТУЛЕ КТО-ТО ЕСТЬ!

ничего не помогало. Прямо на следующий день они уехали, хотя Олли загородила камнями выход из пещеры, а дверь в доме задвинула столом и стульями. Во главе процессии ехала бабуля Олди на Джумбо — великан на великане. Перед ней, сидя на коленях на голове у слона, играла на трубе Салка. А кто ехал, качаясь на хоботе? Конечно, Олди-маленькая, любимица бабули Олди. На закорках бабули Олди держалась Молли. Ее морские свинки высовывали мордочки из двух больших седельных сумок по обе стороны от слоновьего живота. За мощным серым задом шли трое львов. За ними, тяжело дыша под мешком с книгами, шагал Грабш. Покачиваясь меж верблюжьих горбов, ехала бабушка Лисбет. На коленях у нее громоздились друг на друге шкатулка с шитьем, цирковая аптечка и касса. На переднем горбе восседала Рулада, на заднем — Лори. За ними шла серая лошадь в яблоках, а на ней Римма, из-за которой выглядывала Ума. Замыкал шествие клоун Альфредо. У него на шее сидела Арлоль. Рыжие кудряшки блестели на солнце. Она все время оборачивалась и махала Олли, стоявшей на краю болота и глядевшей, как уходят ее Грабши.
Значит, вся семья отправилась в путь, а ее одну оставили сторожить дом! Изверги, а не родственники, а ведь она отдала им всю жизнь! И ни одна дочь не захотела остаться с ней. Даже бабушка Лисбет не согласилась! «Живем один раз», — вот что она сказала, а потом добавила: «Больше у меня такого шанса не будет». А еще она сказала: «Я мечтала о чем-то подобном всю жизнь…»
А Ромуальд? Он сказал, что с радостью посадит ее в мешок, выкинув оттуда несколько книжек, и пронесет вокруг света. Но на все предложения она только качала головой.
На прощание он так закружил ее, что у нее слетели туфли, а потом утешил, как мог:
— Мы же скоро вернемся. Один разок вокруг света — и домой. И если пойдешь нас встречать, имей в виду: обратно мы пройдем через Чихенау.
Бабуля Олди подняла ее к своей великанской груди, прижала, так что косточки затрещали, и громко всхлипнула, как пес в полнолуние. Но из девятерых детей никто и слезинки не проронил. Наоборот: они ждали и не могли дождаться отъезда!
Когда вся процессия, включая цирковые фургоны, скрылась за деревьями и звуки Салкиной трубы стихли в лесной дали, Олли швырнула в болото радио, нетвердым шагом спустилась в подвал, наплакала целую ванну слез и повалилась в нее. Там она продолжила реветь весь день и всю ночь. Когда на следующее утро она вылезла из соленой воды, кожа у нее сморщилась.
В доме Грабшей наступила полная тишина. Слышно было только, как зудят комары, кудахчут куры и возятся морские свинки.
Олли лихорадочно бросилась наводить чистоту. Она вымела из пещеры львиный навоз, перемыла морских свинок, надраила ветряк так, что он стал пускать солнечных зайчиков. Иногда она вздыхала, просто так, чтобы услышать звук, исходящий от человека.
Так проходили дни и недели. Олли почти ничего не ела, и туалетная палатка простаивала без дела. Через некоторое время морковная роща увяла, новая редиска вырастала не крупнее обычных чихенбургских сортов, морские свинки мельчали, а курам становилось все легче нести яйца. Дергать морковку тоже стало намного легче — никакого слона не нужно.
Казалось, весь дом Грабшей съежился. Только сама Олли полнела, несмотря на грусть. Сначала она этого не замечала. Она думала только о Ромуальде и младших Грабшах. Часами она могла сидеть за столом, где пустовали одиннадцать стульев, и придумывать, что могло случиться с ее девятью дочурками: а вдруг в них ударит молния? Налетит саранча? Или нападут злые люди? Ведь детям так легко отравиться, замерзнуть или перегреться, захлебнуться, задохнуться, заболеть от голода или от обжорства. Когда она представляла себе своих крошек среди этих жутких опасностей, она опять не могла сдержать слез и рыдала в три ручья — и эти ручьи, журча, выливались через щель над порогом. Чтобы избавиться от ужасных мыслей, она снова ударилась в работу. Собирала травы для травяных чаев и сушила их — чая получилось больше, чем Грабши могли выпить за всю свою жизнь. Горы полезных трав. Но в гости никто не приходил, и чай пить ей было не с кем. Что-то Макса давно не было… Ах, она была бы рада угостить даже полицию и пожарную команду, она заварила бы им бочку чая — если бы они только зашли в гости!
В конце концов ей пришло в голову самой сходить в гости к кому-нибудь. Пойти в Чихенау она не решалась, там ее слишком хорошо знали как жену Грабша. Тащиться в Чихау-Озерный не было никакого смысла, потому что бабушки Лисбет не было дома. Но в Чихендорфе жила тетя Хильда. Может быть, она успела простить племянницу, сбежавшую в лес с разбойником Грабшем?
Она набила полный рюкзак сушеной мяты и отправилась в путь по лесной дороге — до Чихендорфа было три часа ходу. У дома тети Хильды она остановилась и робко постучала. Но дверь открыла незнакомая женщина: оказывается, тетя Хильда вышла замуж, домик сдала, а сама переехала в город. И жиличка закрыла дверь. Олли остолбенела. Тетушка Хильда вышла замуж? Интересно, за кого? Пришлось ей, уставшей, три часа плестись в обратную сторону.
Вот впереди показался дом и аккуратно прополотый огород, но никто не бежал встречать ее, никто радостно не кричал ей «Олли, привет!»
С тех пор как утром она ушла, в саду и в доме ничего не изменилось. Только куры и морские свинки проголодались, и один сорняк осмелился вырасти под листом ревеня. Она вырвала сорняк и со злостью выбросила его в болото, вывалив туда же и мяту из рюкзака. Потом она задала корм морским свинкам и курам и долго рассказывала им, как ей сегодня не повезло.
Пришла зима. Олли забрала кур и свинок в дом и вместе с ними пережидала холодное, темное время, не отходя далеко от очага. Ночью она спала в маленькой комнатке для родов.
А весной, когда она еще немножечко растолстела, а разговаривать почти разучилась, — в этой комнатке она родила десятого ребенка. Совершенно одна. Без помощи Макса.
Новорожденный был не слишком большой и не слишком маленький, в самый раз, как полагается младенцу, то есть — абсолютно нормальный. Но это был мальчик! Она назвала его Олл, как хотел Грабш.
С этого дня Олли перестала плакать. Теперь у нее опять был кто-то, с кем можно было разговаривать. И она больше не сердилась на Грабша, а только очень скучала по нему и ждала, придумывая для него нежные прозвища вроде «слонозайчик», «звероящерка», «гривастик» и «бородастик».
«Скорей бы он уже вернулся домой, поглядеть на замечательного сынишку!» — думала она.
Олл рос таким мальчиком, о котором много и не расскажешь — был он востроносый, белобрысый и очень послушный. Олли частенько рассматривала его: на Грабша не похож, на нее тоже. Когда сыну исполнился год, он стал щуриться. Олли пришло в голову подобрать ему очки из тех, что Грабш натащил однажды с праздника святого Николая. Она надевала ему одну пару за другой, и вдруг Олл перестал щуриться. В этих очках он и остался, отказавшись их снимать. И тут Олли узнала, на кого он похож: на тетю Хильду!

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»

ЛЬВЫ В ПЕЩЕРЕ РАЗБОЙНИКА

то-то поднялась суматоха! Все без конца обнимались и целовались! И плакали от радости. Дочки Грабша пришли в восторг: у них появилась вторая бабушка, бабуля-циркачка со слоном и клоуном!
Грабш пукнул и сел.
А бабуля Олди зычно спросила:
— Старик-то еще жив, папа твой?
Грабш замахал руками и покачал головой.
— Так я и думала! — ответила она и усмехнулась. — Значит, теперь я вдова!
Она огляделась вокруг, увидала пещеру, протянула к ней руку и воскликнула:
— Вот же она, совсем как в былые времена! А почему вы съехали из нее, черт побери?
Грабш закашлялся и посмотрел на Олли.
— Там слишком сыро, — запинаясь, ответила та. — Слишком сыро для детей.
— Да-да, нынешняя молодежь, — прогудела бабуля Олди, — слабаки! Им подавай где тепло и сухо!
Бабах — и она упала в яму, которую Олли выкопала давным-давно. Раскатисто хохоча, она сама вылезла наружу.
— В мои времена ее еще не было, — сказала она, и Грабш рассказал, откуда взялась яма.
— Мой размерчик, один в один! — объявила она. — Ром, чур, я бронирую ее для себя.
Она посадила девятерых внучек на слона и медленно повела его вокруг дома. А клоун вскочил на серую лошадь в яблоках, выехал впереди слона и корчил рожи, так что дети визжали от восторга.
Началась общая суета: Грабш сбегал за разбойничьим ножом и бросился в сад нарезать дынь, пузатых, как бочки. Бабушка Лисбет побежала к плите и поставила на огонь кастрюлю с их фирменным сыром для фондю. А Олли не знала, за что хвататься, и мучительно ломала голову: где разместить всех гостей на ночь? Она взяла метлу и побежала в пещеру выметать помет летучих мышей.
— Только не суетись ради нас! — великодушно гаркнула в ее сторону бабуля Олди. — И пожалуйста, замети обратно мышиное дерьмо. Они с пещерой созданы друг для друга!
Теперь все стулья были заполнены — кажется, даже двух не хватало. Олли посоветовалась с Грабшем, и он придумал, что делать: вынул из шкафа два ящика, вытряхнул содержимое и приставил ящики вертикально к столу. Получились сносные табуретки для двух маленьких Грабшей. А их неустойчивость только смешила детей, и они вдевятером чуть не дрались за них.
— Ого, вот так номер! — сказала вдруг бабуля Олди, заметив под столом вставную челюсть, которая осталась с праздника святого Николая и в которую играли дети.
Она подобрала ее, тут же сунула в рот и энергично задвигала челюстями, так что в них что-то хрустнуло, щелкнуло, и протез встал на место. Она всадила его намертво, и он отлично прослужил ей всю оставшуюся жизнь.
— Кому везет — тому везет! — постановила она, стукнув кулаком по столу, так что подскочили тарелки. (- зачотная тетка. Челюстуху ябы всёже помыл. – germiones_muzh.)
Отпраздновав встречу шумным застольем, отведав сырного фондю с дынями, угостив слона, верблюда и лошадь садовыми лакомствами, налив львам по глотку молока морских свинок, гости удобно устроились на ночлег: бабуля Олди со львами и клоуном дружно уснули в пещере, верблюд и лошадь — в хлеву, а слон в лесу под деревьями.
Несколько дней бабуля Олди рассказывала о цирке, и Грабш с Олли узнали, что, сбежав из Воронова леса, она сначала сидела на кассе, потом укрощала львов, а потом весь цирк перешел в ее собственность. Теперь же цирк разорился, ушла наездница, трое воздушных акробатов, жонглер, эквилибристка и огнеглотатель. Разбежались все, кроме клоуна.
И тогда на бабушку Олди навалилась тоска по дому. Она вдруг вспомнила сынишку, Которого бросила много лет назад. Сидя в пустом шатре, обнимаясь со львами, она сидела и плакала:
— Ну почему я не взяла его с собой? Кто знает, каким он вырос у этих извергов? Сидит, может быть, в тюрьме! Мой Ромуальдик!
Львы лизнули ее в нос, и тогда она свернула шатер и покатила с остатками цирка домой, в Воронов лес.
— А как тебя встретили в Чихенау? — с нетерпением спросила Олли. — У них, небось, глаза на лоб полезли, когда ты проехалась по улицам на слоне?
Но оказалось, что бабуля Олди не проезжала Чихенау, а приехала с другой стороны, пройдя насквозь весь Воронов лес.
— А разве с той стороны есть что-нибудь? — изумился Грабш. — Я всегда думал, где кончается лес, там кончается и земля, и надо идти осторожно, чтобы не упасть.
— Вот тебе раз! — вздохнула бабуля Олди. — А ты не знал, что земля не плоская, как блин, а круглая, как дыня? Мы с цирком сделали полный круг. Вижу, с тех пор как я уехала, ты перестал учиться. Вот что я скажу тебе, молодой человек: для тебя и всего семейства начинается время учебы.
— Только не для меня! — заявила Олли. — Я хорошо училась в школе.
— При чем здесь школа? — замахала руками бабуля Олди. — Речь идет о жизни. О жизни и цирке, у них вообще много общего. Можно даже сказать, жизнь — это цирк. Во всяком случае, я не представляю жизни без цирка. А когда я вижу вас, Грабшей, в голове вертится столько планов…
Скоро Грабши узнали, что имела в виду бабуля Олди. Она не жалела сил, чтобы приучить львов слушаться Грабша, а Грабша — подавать команды львам. Он научился громко цокать, подзывая львов: Джеки, Джанни и Дзампано, — и командовать, чтобы они прыгали через хлыст. Однажды, когда Олли позвала обедать, он пришел, обливаясь потом. Поперек волосатой груди кровоточили царапины, ухо наполовину оторвано. Олли вскрикнула.
— Невестушка, только не паникуй, — сказала бабуля Олди. — Маленькая производственная травма, не о чем говорить.
Старик Дзампано дал волю нервам. Никогда раньше не встречал бородатых мужиков. Я его накажу, сегодня посидит в яме. А Джеки и Джанни уже привыкли к твоему мужу. У него талант, дорогая, настоящий талант…
Дочки Грабша тоже учились. Они обожали учиться, но не у бабули Олди, а у Альфредо — так звали клоуна. Альфредо был веселый человек небольшого роста, с кожей кофейного цвета, лысый и молчаливый. Он говорил только самое необходимое, а все остальное передавал мимикой и жестами. Он никогда никому не мешал и был почти незаметен. Дети его полюбили. У него была приятная улыбка и смех. Да что говорить! Он сажал маленькую Римму на лошадь и водил их по кругу. Девочка визжала от удовольствия. Он научил всех девятерых делать колесо и стоять на голове. Он так ловко чистил картошку, что кожура разлеталась длинными стружками. Салка показала ему свою трубу, и тут выяснилось, что он великолепный трубач. Мало того: он научил играть на трубе и Салку, пока бабуля Олди учила остальных метать нож с трех шагов: сначала надо было попасть в тыкву, потом в яблоко и под конец — в редиску. В гигантскую редиску, конечно.
— Зачем ей все это надо? — растерянно спросила Олли у мужа, когда поздно вечером они закопались в сено и дети заснули. — Какая от этого польза?
— Это так здорово, — промычал Грабш. — Попробуй сама что-нибудь. Может, огнеглотание?
— А кто за меня будет полоть огород, готовить еду и стирать? — шикнула Олли и отвернулась.
Он напрягся, подумал как следует, а потом обнял Олли и сказал:
— Может, научим Джумбо полоть сорняки и дергать морковку?
— Ромуальд! — сказала Олли и села. — А у тебя бывают отличные мысли!
Грабш так обрадовался комплименту, что перекувырнулся в сене, не выпуская из рук Олли. И чуть не придавил Арлоль.

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»

АЛЕКСЕЙ МУРЗИН

ПРОМАХ

заливные Луга, в широкой пойме Исети, с тех годов как забросили покосы и убавили колхозные стада, совсем заросли и превратились в непролазные дикие дебри.
Тут, в ивняках, осоте и перепутанных травах, нашли, как в те стародавние годы, когда человеком и не пахло, приют и убежище, скрытные коростели, зайцы, косули… Где-то рядом с ними устроили свои потайные логова енотовидная собака и прочие мелкие хищники, вроде колонка и горностая. Всё бы и хорошо, да только весной луга тонут под талой водой, и звери уходят кто куда. А сразу после половодья перебираются обратно в Луга, и до следующей весны живут привольно, нагуливают к зиме вес, растят малышей. Так в своих делах постепенно и забывают про людей, которым тоже совсем стало не до лугов. Только, к осени потревожат ставшие редкими, самые стойкие и верные своему увлечению, охотники. Пробираются к своим заветным озёрам караулить уток. И, конечно же, приглядывают за косулями, или как их ещё зовут - козлами, и такое есть, что уж греха-то таить…
Вот и Петро Стариков, как и многие «козлиную» путёвку (- насамделе нужно три документа: разрешение, лицензия на конкретную дичь и путевка. – germiones_muzh.) не брал уже поди с самых перестроечных пор, когда обозлился на всех депутатов и прочих «народных избранников» и решил, что государство его – честного крестьянина, больше не обманет… За эти годы успел родиться и подрасти сын Колька. Только жалостливый больно получился парнишка. Во всём вроде опора, а даже овечку порешить не может. И уток бьёт, только беда, до первого подранка. А если случится ранит, всё, сразу ружьё разряжает и ходит по берегу, переживает.
Не брал его ещё Петро на козлиную вылазку. Всё сам, или с мужиками. Да только не со всяким пойдёшь. Все знатоки. Спорить начнут, да до последних слов разругаются. Только зря день потеряешь. Потом винят друг–дружку. А всё равно, одному не сподручно, наугад приходится. Тоже находишься за день. Стяжелел Петро, годы всё же, вот и взял в этот раз Кольку, вместе с его закадычным другом - увальнем Мишкой…
- Тише, вы, обормоты, – в который раз, грозно зашептал Петро.
Друзья оборвали какой-то свой разговор. Замолчали, опять заозирались, и, стараясь потише шуметь травой, побрели за ним следом. Петро, как всегда, долго петлял по угадываемым им как-то тропам, огрызался на спотыкающихся ребят, и всё водил и водил их по одичавшим лугам.
- Тут они где-то, - отирая крупный пот со лба и переводя дыхание, наконец, объявил он, - сейчас глядите.
- Да дробь-то убери пока, заряди картечь, – скомандовал он Коле. – Я там четыре патрона в патронташ вставил. (- у него была лицензия на уток. На них картечь не нужна. – germiones_muzh.)
- Ну, сейчас, пойдите, - продолжал громким шёпотом наставлять Петро, - ты, Кольша, вон к той черемшине, а ты, Михалко, туда, к тополине, направься. А я вон там под кустами буду. Если есть кто, всё одно на меня и выйдет.
- Хитёр ты, дядя Петя, – восхитился Мишка.
- Поохотничай, с моё-то, тоже, хитрым будешь. – Петро, опять, чуть покраснел, пытаясь скрыть довольную улыбку.
– Так, значит, туда потихоньку идите, а потом возле кустов на меня. И как обратно пойдёте, лайте, орите, шумите как хочите, только громче, - наставлял он.
Ребята побрели, каждый своим путём прямо, без тропы. Хрусткие травы, спутанные нечёсаными космами, будто хватали за ноги, и оба поочерёдно падали. До черёмухового куста Коля добрался весь в репьях, череде, в мокрой от пота одежде с облипшим пушистыми семенами осота лицом.
- Ну и ладно, – стараясь громче шуршать травой, пробормотал он и побрёл к кустам.
Коля кричал по дурному, гавкал, пел всякую чушь. Так, что в голову придёт. Когда падал, зацепившись сапогом за какой-нибудь особенно крепкий пучок уже росистой травы, громко и неумело ругался. Выстрелов всё не было. «Наверно опять ни кого нету? А может, я и не услышал?» - равнодушно думал Коля.
Орать уже не получалось, было до одури жарко и тяжело дышалось. Коля, молча выбрался на зарастающую плотинку - гать, и, переводя дыхание, остановился посреди глубокой лужи. Дальше шуметь было не нужно, и он просто стоял, по щиколотку в воде, остужая раскалённые, в сапогах болотниках, ноги. Послышался треск, шуршание травы, из куста вывалился раскрасневшийся, мокрый и какой–то жалкий Мишка.
- Ну, что, видел кого-нибудь? – довольно бодро спросил уже отдохнувший Коля.
– Да... кого… тут… увидишь? – Мишка всё пытался отдышаться. - Разогнали всех козлов, открытие-то, когда уж было, – продолжал он озираясь.
– Отец говорил, видел тут одного здорового не так давно, – объяснил Колька, – вот и гоняется за ним пока Федька Ершов с Витькой, не убили. Они тоже в луга каждый день ездят.

Петро ребят уже видел, промелькнули меж кустов пару раз. Идут и болтают как всегда, потёмы. Но он всё равно ждал в своём укрытии, уже так, для порядка: «кто его знает, козла этого? Всё же – зверь». Высоко над его головой просвистела крыльями утиная стайка, где-то далеко в лугах дважды бухнули двенадцатым калибром. «Ершов покастит», - решил Петро. Всё настойчивее гундели комары, а из-за реки всё яснее слышалось далёкое умоляющее мычание деревенских коров и какой–то суетный деловой рокоток трактора. Всё Петра отвлекало, раздражало, что ли. Казалось, и тот – рогатый, которого он уже не первый раз пытается подловить тут в Лугах, тоже затаился и слышит всё то же самое, и его это, наверно, тоже тревожит. И сейчас главное перетерпеть. Кто – кого. А он, наверно, от этого нетерпения, слушал и всматривался уже как-то не так. От сгустившегося тальникового сумрака до боли зарябило в глазах: «Стареешь Петро». Движение он заметил не сразу. Из куста совсем не далеко, тихо возник крупный рогатый косулий самец.
Охотник вскинул ружьё, но прежде чем выстрелить, как всегда, когда добыча знатная, что по правде не раз уже подводило его, залюбовался. (- да, так нельзя: эстетика походу дела. Не зацеливаться. – germiones_muzh.) Матёрый великан, с редкостной короной рогов, опасливо оглядывал плёсо. Напружиненный, готовый отскочить обратно, переступал он на тонких невидимых в травах ногах. Петро точно знал: «Переступает…».
Ребята тоже козла заметили. Миша замер, а Коля как учил отец, вскинул ружьё, прицелился в грудь. Выстрелить сразу что-то не давало. Что-то там, внутри Коли, останавливало от этого несильного движения – нажать спусковой крючок. (- эт понятно. – germiones_muzh.) Но всё же он справился раньше отца. Громыхнул и укатился гулять эхом по лугам выстрел. А Коля точно знал – не попал…
Козёл будто этого и ждал, рванул в куст, из которого вышел. Уже вдогонку грянул выстрел Петра, затем второй. В том месте, где скрылся козёл, ветви ещё качались, и Коля бахнул туда из второго ствола.
- Эй, мазило, ты в кого стрелял, – Петро выбежал из засады, – а я-то, старый дурак, засмотрелся. Иди, ищи, поди, ранили.
Коля побежал к кустам, уверенный: «не ранили». Но всё равно побежал, а что ещё было делать. Миша за ним. Облазили кусты, покос, шумные камыши за ивняками. Ни козла, ни капель крови, ни следов, ничего не нашли и уморённые вылезли обратно к Петру.
- Как провалился, – ворчал, пыхтя, Мишка.
- Как же, будет он тебя ждать? – зло усмехнулся Петро, закидывая почти пустой рюкзак за спину и подправляя лямки, – Всё, шабаш, айда домой.
- Ты, что, Колька? – громко возмущался Мишка, – эх, кабы, у меня ружьё было, я бы уж его…
А Коле стало вдруг легко, спокойно, и как-то даже весело. Однако, стараясь не подавать вида, он всё оправдывался: «Рука дрогнула, вот и промазал».
***
… А Он продрался сквозь тальниковые заросли. По знакомой тропе всё дальше уходя в луга, слыша, как шумно мечутся по кустам, а затем уходят эти странные люди, уносят с собой все непонятные запахи и звуки. Где-то, совсем рядом, схоронилась Она, и Он это тоже чувствовал. А неподалёку тот, молодой не терпеливый, с остренькими рожками, которого непременно надо прогнать. И Он, почуяв его, заревел, бросая вызов в притихшие луга. Далеко разнёсся могучий, не по стати рёв.
Молодой самец услышал его, и, вскипая яростью, огласил Луга ответным боевым кличем. Услышала и самка, и осторожно побрела на зов. Услышали и охотники.
- Вот гад … - ругнулся Петро.
- Ещё и смеётся, собака, – выговаривал Мишка.
«Живой», - тайком обрадовался Колька.
С реки потянуло лёгким пока, прохладным туманом. Трава отяжелела от оседающей холодной влаги. Осторожные утки, дождавшись, наконец, темноты, заспешили, невидимые, в поля на ночёвку, свистом крыльев выдавая себя.
А за протоками, подминая травы, сходились в схватке за жизнь рогатые поединщики…

либо старый куропат, либо молодой медведь... (Тверские леса. 1960-е)

...на пути от реки Гусь объявил, что завтра на рассвете отправится вверх по Сити на целых три дня.
— Тебе хорошо, — вздохнул Сережка. — Куда захотел, туда и пошел.
— А тебя кто держит? От мамкиного подола боишься отпуститься?
Сережка покраснел, но промолчал. За брата заступилась Танька:
— Ты его не подговаривай! Все равно не пойдет. И нечего подолом укорять.
— Не укоряю и не подговариваю. И с собой никого не зову. А то возьмешь такого слабака и тащи его на себе.
— Это меня-то тащить?! — возмутился Сережка, и глаза его округлились. — А помнишь, на Малеевку ходили? А на Мокрое болото…
— Помню, помню!
— И сейчас бы пошел, если бы не к ночи.
— То-то и оно! Без ночевки и дурак пойдет.
— Возьми меня! — вдруг сказал Толька.
— На трое суток пойдешь? — недоверчиво скосил глаза Гусь. Тольку он считал трусишкой и никак не ожидал от него такой решимости.
— А что? Запросто!
— Ох и задаст тебе отец! — сказала Танька.
— Ты-то молчи, тебя не спрашивают! Отец сам рассказывал, что, бывало, неделями в лесу пропадал.
— Он пропадал, а тебе задаст! — подзадоривала Танька, которой не хотелось, чтобы Гусь ушел в лес один на все дни Первомайского праздника.
— Ты что его пугаешь? — обернулся Гусь к Таньке. — Или сама хочешь со мной идти? Идем! Тогда уж никого не возьму! — и засмеялся.
— Дурак! — вспыхнула Танька. — С тобой я и в школу-то одна не пошла бы, не то что в лес!
— Конечно! — хохотнул Гусь. — Я же не моряк с Балтфлота! Тебе ли водиться с оборванцем и шпаной! — Он сплюнул сквозь зубы.
— Бессовестный ты! Нахал! — Танька остановилась, возмущенная. — Девочки! Отстанем от них. Пусть вперед уходят.
Три девчонки, каждая из которых была моложе Шумилиной, заканчивающей восьмой класс, молча обступили обиженную подругу и недружелюбными взглядами проводили ребят.
— Хвастун и зазнайка! Подумаешь, Сить переплыл!.. — презрительно пожала плечами Танька.
Девчонки молчали. Наверно, Танька права, раз так говорит. Она уже почти взрослая, комсомолка, мечтает быть врачом, и все знают, что моряк Лешка Лавков, когда приезжал в январе в отпуск, два раза водил ее в кино, а раз они были в клубе на танцах.
И в то же время всем доподлинно было известно, что мальчишки Семенихи тянулись, липли к Ваське Гусю, за что им дома крепко доставалось, потому что Гусь, по всеобщему мнению взрослых, — шпана и хулиган и ничему хорошему научиться у него невозможно.
— А я бы с Васькой не побоялась идти в лес! — робко сказала Маша Рябова, беленькая девочка с задумчивым маленьким личиком. — Он девчонок не обижает. Он за меня не раз заступался…
Насмешливо, с оттенком досады в голосе Танька ответила:
— Попросись. Может, пожалеет, возьмет!..
Маша покраснела и не нашлась что ответить. В самом деле, что скажешь, если Гусь ей нравится? И никакой он не хулиган и не шпана! Ходит в рваной да перелатанной одежде, так это потому, что сирота, без отца живет, и мать у него инвалид, однорукая, зарабатывает мало…
Разговор не клеился, и дальше шли молча. Танька в резиновых сапожках, плотно облегающих полные ноги, шла впереди, энергично размахивая новеньким портфельчиком; ей было грустно.
Не первый раз Гусь напомнил ей о моряке. А что он знает, этот Гусь, что понимает? Лешка-моряк и вправду водил ее в кино, и билеты сам покупал, и на танцах они были. Все верно. Но что из этого? Ведь потом — это знает вся деревня — Лешка до конца отпуска гулял с зоотехником Любой Сувориной. И сейчас они переписываются. Так зачем же вспоминать, что было и давно прошло?
И в то же время Танька не могла забыть, что до зимних каникул, до приезда Лешки-моряка, Гусь никогда так дерзко и насмешливо не разговаривал с нею. Пять лет они учились вместе, сидели за одной партой. И после того как Васька остался в пятом на второй год, они продолжали дружить. На воскресенья и на каникулы за десять километров они часто ходили домой вместе, и Васька всегда нес ее портфель, а как-то раз и ее перетащил через разлившийся ручей.
Но после зимних каникул все изменилось. Раньше Васька не шутя, серьезно мог бы пригласить ее с собой в лес, — ходили же они вдвоем и за морошкой, и за грибами! Конечно, теперь она не пошла бы с ним — что ей делать в весеннем лесу?.. А вместо этого он посмеялся над нею при всех — и доволен.
«Ну и наплевать! — зло думала Танька. — Пусть насмехается. Я в долгу не останусь!»

На Семениху, эту тихую деревеньку в двадцать с небольшим домов, сверху смотрели звезды. Им, звездам, хорошо были видны поля, темными лоскутьями лепившиеся к задворкам, и безбрежный лес, который смыкался вокруг этих полей сплошным кольцом.
Кое-где в лесу рыжими проплешинами виднелись еще не успевшие позеленеть пожни и серые прямоугольники лесосек.
Огибая широкой дугой Семениху, надвое раскалывала лес река Сить. Полая вода залила прибрежные пожни, и Сить казалась широкой и полноводной. А где-то далеко-далеко, наверно в полсотне километров от Семенихи, Сить начиналась крохотным ручейком и текла сначала на север, потом на восток. В Сить впадали бесчисленные ручьи и речки, почти пересыхающие летом, которые брали свое начало из болот и оврагов.
Одним из таких болот было большое Журавлиное болото. Веснами Гусь не раз слыхал на этом болоте вой волков и намеревался поискать там волчье логово. Для одного это занятие не очень-то веселое, но, может быть, Толька в самом деле рискнет улизнуть из дому? Тогда и логово поискать можно.
И Толька не подвел, пришел еще задолго до рассвета.
— Я на окне записку оставил, — сказал он Гусю, — чтобы искать не вздумали. А то такую панику поднимут!..
— И правильно. Спросился бы — не отпустили. А чего в праздники дома сидеть? То ли дело в лесу, у костерка… Пожевать-то чего взял?
— Да взял… Хлеба, картошки, сала кусок тяпнул…
— А у меня дома, понимаешь, хоть шаром покати. Один хлеб. У мамки, наверно, чего-нибудь припасено к празднику, так она спрятала куда-то. Не мог найти…
— Проживем! — бодро сказал Толька. — У тебя-то мамка не ругалась, что ушел?
— Сказал!.. Она еще и рада. Праздник же! Закроет дом и пойдет по гостям. Ни варить, ни готовить не надо… С одной-то рукой знаешь сколько мороки, хоть с тестом, хоть с чугунами… Иногда хочу ей помочь, так она ругается: все ей кажется, что я не так делаю. Рассердится, скалкой или тряпкой огреет по спине — вот и все…
Они шагали по лесной тропе, мягкой от подопревшей и мокрой прошлогодней листвы, и слышали, как над головами в предутренней тишине с хорканьем и цыканьем пролетали вальдшнепы. Где-то за полями начали токовать тетерева.
— Было бы ружье, на поляшей (- теререва. - germiones_muzh.) бы сходили… — мечтательно сказал Толька.
— Э-э, да с ружьем-то мы без мяса не сидели бы. На Журавлином болоте глухарей собирается весной уйма! Мы бы и ток нашли. С луком и то можно бы на глухарей сходить.
— У тебя же был хороший лук!
— Был. Мамка в печке сожгла. Помнишь, я в окно бабке Агашке зафитилил? Дрызг — и стекла как не бывало! Вот мамка и сожгла. Сначала сломать хотела, а лук-то вересовый, крепкий. Тогда она хватила меня им по спине да так целиком в печку и сунула… Ничего, я другой сделаю, еще лучше!..
С разговорами время шло незаметно, и с восходом солнца ребята оказались на дальних пожнях, что тянулись по берегам Сити в глухом, еще не тронутом человеком суземье. Стайка уток поднялась с пожни, над самой водой протянула вдоль Сити и бесшумно опустилась у противоположного берега. Над рекой токовали бекасы. С отрывистыми, резкими криками быстрые белобрюхие птицы взмывали вверх и, сделав плавный полукруг, пикировали к воде, над лесом далеко окрест разносилось их протяжное блеяние. Без устали, с короткими перемолчками, звонко барабанила о сухое дерево желна (- чёрный дятел. - germiones_muzh.).
Гусь сбросил рюкзак под старую сосну, что стояла на краю пожни, вытащил из-за пояса топор.
— Таскай хвою, — сказал он Тольке, — а я срублю сухарину. Костришко надо сделать да хоть поесть маленько, а то уж в брюхе у меня урчит…
Спустя полчаса на берегу горел жаркий костер. Гусь жадно уплетал хлеб с салом, прислушивался к птичьему гомону и с видом знатока давал Тольке свои пояснения. Он различал по голосам почти всех птиц, но названий многих не знал и потому называл по-своему.
— Слышишь, желтобрюшка поет? — говорил он, обращая внимание на незатейливую песенку овсянки. — А трещат, тараторят — это пестрогрудки…
Пестрогрудками он называл дроздов, краснозобиком — малиновку, тюриком — зяблика, крапивника за подергивание коротким хвостиком — подергушкой, а чекана за бесконечные поклоны — богомолкой.
— А это кто? — спросил Толька, когда над Ситью со свистом пронеслась стайка куликов-перевозчиков.
— Это витлики. Они так и кричат: «Витли-витли-витли…»
Неожиданно в залитых водой кустах ивняка, у самого берега, раздались шумные всплески. Толька вздрогнул и вопросительно посмотрел на Гуся. Тот приложил палец к губам, тихо поднялся и осторожно двинулся на шум.
Длинная, как мочало, прошлогодняя трава в воде то тут, то там шевелилась, будто была живая. Потом над водой вдруг показался широкий зеленоватый плавник и снова исчез.
«Щуки! — догадался Гусь. — Конечно, щуки! У них же сейчас нерест…»
Он мигом вернулся к костру.
— Все, Толька, теперь живем! Щук ловить будем. А то твоего сала на мое брюхо и на день не хватит.
— Ты взял с собой крючки? — удивился Толька.
— Чудак! Кто же на крючки в это время ловит? Колоть будем. Копьем.
Гусь вырубил тонкий и длинный березовый шест и к концу его крепко привязал бечевкой свой нож, сделанный из плоского напильника в форме кинжала. Копье получилось отличное!
— Давай и мне сделаем! — загорелся Толька и вытащил из кармана складничок.
— Из этого? — Гусь брезгливо скривил тонкие губы. — Им только карандашики очинивать… Ты лучше за костром смотри, дрова собирай!..
Охота на щук оказалась делом более трудным, чем думалось. Добрый час бродил Гусь в воде выше колен, много раз втыкал копье туда, где трава ходила ходуном и где над водой показывались щучьи хвосты. Но тщетно. Когда надежды на успех не осталось, а озябшие ноги перестали ощущать холод, ему все-таки повезло.
После короткого, но сильного удара копьем вода вдруг забурлила, и возле древка вывернулся пестрый бок огромной щуки.
— Есть!.. — во всю мочь заорал Гусь. — Беги сюда!
Толька, расплескивая воду, бросился на помощь.
— Копье держи, копье! Да не наклоняй — в дно дави! Вот так…
Гусь плюхнулся на колени, дрожащими руками нашарил в воде упругую бьющуюся рыбу, нащупал ее голову и впился пальцами в жабры.
— Здоровущая, ох и здоровущая!.. Погоди, погоди, крепче возьмусь!.. Во, теперь потихоньку поднимай копье…
Щука неистово била хвостом, сгибалась в кольцо и резко распрямлялась, пытаясь вырваться. Но Гусь цепко держал ее обеими руками.
— Только копье не выдерни! — хрипел он. — А то уйдет…
Щуку выволокли на берег и отнесли к костру, подальше от воды.
— Понял? Во́ рыбина! Метровая, не меньше! — ликовал Гусь.
Мокрый до ворота, он прыгал вокруг костра, как дикарь, и протягивал к огню красные, иззябшие руки; в сапогах его хлюпала вода, из многочисленных дыр вырывались фонтанчики.
А Толька, все еще бледный от пережитого волнения, выжимал свои портянки.
— Что мы с ней будем делать? Может, домой унесем?
— Чего-о? Домой?! Сказал тоже! На трое суток, смотри, жратвы немало надо.
— Так варить-то не в чем!
— Зачем варить? Мы ее жарить будем. Почистим, разрежем на куски, кусок на ви́лашку из пру́тышка — ив огонь, а еще лучше — на угли… Соль у меня есть. Знаешь, как это вкусно! Я сколько раз так рыбу жарил…

Смолкли в лесу птичьи голоса. Поблекла вечерняя заря над лесом. И только рыбы по-прежнему плескались в широких разливах.
Ребята лежали на хвое и смотрели в темную из-за света костра вышину неба.
— Гусь! Гляди, спутник, спутник летит! — Толька приподнялся и показал рукой вверх.
— Экая невидаль! Пусть летит, — отозвался Гусь и безразличным взглядом проводил яркую звездочку, плывущую по ночному небу.
— А может, это и не спутник, а космический корабль! — мечтательно сказал Толька. — И в нем люди сидят. Мы смотрим на них, а они и не знают, что мы смотрим. Вот здорово!
Гусь не ответил. Сейчас он думал о том, что старые резиновые сапоги настолько изорвались, что клеить их бесполезно и невозможно. Купить бы новые, бродни, — вот это было бы здорово! Но они дорогие, кажется, двенадцать рублей стоят. А где взять такие деньги?
Вдалеке прокричала серая неясыть. Заливисто, дремуче прокричала.
— Это кто? — вздрогнул Толька.
— Это? — Гусь на минуту задумался. Крик совы был ему незнаком. — Это… либо старый куропат, либо молодой медведь. (- неясыть это сова. - germiones_muzh.)
— Медведь? А чего он так кричит?
— Кто его знает! Медведицу потерял или жрать сильно хочет.
Толька пододвинулся ближе к костру и добавил в огонь сушняка. Взметнулись вверх искры, на мгновение смешались со звездами, будто все небо пришло в движение, но скоро погасли, и вновь небо сделалось неподвижным с вмерзшими в него светлячками. Опять прокричала неясыть.
— Гусь, скажи, ты чего-нибудь боишься? — спросил Толька, у которого от этого далекого зловещего улюлюканья мороз пробегал по коже.
— Боюсь.
— Медведя?
— А его-то чего бояться? Медведь не тронет. Я за мамку боюсь. Боюсь, что она когда-нибудь повесится…
Толька вздрогнул и испуганно сказал:
— Неужто вправду так думаешь? С чего ей веситься-то?
— С тоски. Одна она. Совсем одна.
— А ты?
— Что я? Я сам по себе. Только ей мешаю.
— Почему мешаешь?
Гусь молчал, будто не слышал вопроса.
Историю Дарьи Гусевой — его матери — хорошо знала вся деревня. В сорок третьем году, когда фашисты отступили из здешних краев — а голод был страшный! — ребятишки да и взрослые ходили по их землянкам да блиндажам искать, не осталось ли чего съестного. Даша — тогда ей всего-то было десять годов — тоже пошла туда со своими братьями. В одной землянке они нашли ящик печенья. Целый ящик! Наелись досыта, а потом решили этот ящик домой унести. Только сдвинули с места, тут и ахнуло: ящик был заминирован. Братьев Даши на куски разнесло, а ей оторвало руку. Мать, только что пережившая гибель мужа, от такого горя с ума сошла и скоро умерла, а осиротевшую Дашу пригрела одинокая бабка Анфиска. Вдвоем они и жили.
В девках Дарья была красавица, одно плохо — без руки. Посватался к ней какой-то вербованный, с лесопункта, она и вышла замуж. А расписываться он не стал. Меньше года пожил и выгнал с ребенком. Опять Дарья осталась с бабкой Анфиской. Мужики к ней похаживали, парни, но кому она нужна на всю-то жизнь такая — безрукая да еще с ребенком? И часто в минуты горького отчаяния Дарья укоряла Гуся: «Ты всю мою жисть испортил!..»
— Она тебя бьет? — снова спросил Толька.
— Била. Часто била. А теперь — нет. Так иногда сгоряча хватит, что под руку попадется… Да я на это не обижаюсь… Вот кончу восемь классов и подамся в город. На завод поступлю и мамку возьму с собой. Там, в городе-то, все готовое. Один кран открыл — холодная вода, другой открыл — горячая. И печку топить не надо: батареями топят. Сварить что понадобится, газ включил — и готово. Мамке легко в городе будет!..
— Я тоже из деревни уеду. Батя пьет, дома каждый день скандалы… Стыдно!.. В техникум хочу поступить. Выучусь на машиниста, по всей стране ездить буду!..
Ребята проговорили почти всю ночь, пока Толька, сморенный усталостью, не уснул. А Гусю не спалось. Он мечтал о том, как станет жить в городе и как легко будет там матери на всем готовом…

АНАТОЛИЙ ПЕТУХОВ "СИТЬ - ТАИНСТВЕННАЯ РЕКА"

МОГУЩЕСТВО МОРСКИХ СВИНОК, ИЛИ СУМАТОХА В МОРКОВНОЙ РОЩЕ

огромный мешок прокормил семейство Грабш до конца января. А потом, когда съедено было все до последней крошки по уголкам и швам мешка, Ромуальду пришла в голову исключительная идея, которую он подглядел у ежей: вместе с Олли и дочками он влез на чердак, зарылся поглубже в сено, свернулся калачиком вокруг жены и детей, и они впали в настоящую зимнюю спячку. Все до одного, кроме морских свинок.
Проснулись они только в марте, сопя и чихая от сенной пыли. И стуча зубами от холода. Потому что от кучи сена почти ничего не осталось. А вокруг что-то шебуршилось, волновалось и попискивало.
Они встали, вытряхнули сено из волос, ушей и одежды и обалдело уставились друг на друга. Как изменила их спячка! Грабш похудел так, что смотреть было больно. Дети тоже осунулись и стали почти прозрачные. И только круглый животик Олли округлился еще больше.
— Как ты ухитрилась? — удивленно спросил Грабш жену. — Ты что, в спячке питалась сеном?
Олли засмеялась и покачала головой.
— А ты и забыл, что мы хотели заполнить двенадцать стульев? Ах ты сеноед мой лохматый!
На слове «сеноед» оба насторожились и огляделись. Куда подевались их главные сеноеды — морские свинки?
Но свинок давно уже нашла Салка: целый табун их притаился у стен, не решаясь пошевелиться. Черные, белые и пятнистые. Через некоторое время они подняли мордочки, принюхались и живо принялись за остатки сена.
Олли пересчитала их.
— Шестьдесят четыре, — объявила она. — Повезло еще, что мы вовремя проснулись, а то бы они сначала доели сено, а потом принялись за нас. А вот мы что будем есть? Ни капельки еды во всем доме!
— Тихо! — сказал Грабш, подняв палец. — Кажется, кто-то кричит? Они прислушались. И правда, доносились какие-то далекие крики. Грабш скатился по шесту и выбежал из дома.
На той стороне болота приветливо махал Макс. Грабш радостно свистнул и, пошатываясь, побрел к нему. Но Макс не узнавал его, пока они не столкнулись в упор.
— Быть того не может, Ромуальд! — в ужасе повторял он. — Неужто это ты? Кожа да кости! Вовремя я подоспел…
Макс и сам удивительно изменился: грудь колесом, как у супермена, вздутые мускулы распирали куртку. Он принес большой мешок с колбасой, хлебом, салом, мукой, картошкой, сливочным маслом, яйцами, фасолью, кофе и сахаром. И как он один дотащил такую тяжесть?
— Не волнуйся, — сказал Макс, когда Грабш хотел взвалить мешок на спину, но понял, что ему не справиться: так он исхудал, — я сам донесу.
Не успели они перейти болото и внести мешок в дом, как запахло оладьями. Олли накрывала на пятерых.
— Макс, теперь ты спас нам жизнь, — растрогался Грабш. — Садись за стол и угощайся!
Все принялись за еду и так старались, что Олли едва поспевала жарить новые и новые оладьи. Скоро дети уже не казались прозрачными, и Грабш раздался почти до обычной своей ширины. Олли глотала оладьи, не отходя от плиты.
— Ну, наломал ты дров в День святого Николая, а расхлебывать пришлось мне, — сказал Макс. — Всю зиму я на тебя обижался.
— Так я и думал, — грустно вздохнул Грабш. — Я и сам потом все понял. Совесть меня замучила, честное слово.
— Забудем, и дело с концом, — ответил Макс и сыто рыгнул. А потом поинтересовался, как там морские свинки. И ничуть не удивился, увидев, как сильно они расплодились.
— На что нам полный чердак морских свинок? — сокрушалась Олли.
— На молоко, — спокойно ответил Макс. — Можете мне не верить, но они дают молоко! Только самки, конечно. Молоко морских свинок питательно до невероятности. Я испробовал на себе. Полчашки в день, январь, февраль, март — и вот результат!
Он закатал рукава, сжал кулаки и поиграл бицепсами. Грабш застыл в изумлении. Олли пришла в себя быстрее и возразила:
— Здорово, ничего не скажешь, но сколько нужно времени! Пока выдоишь из каждой крохи по капельке молока…
Однако предусмотрительный Макс продумал и это. Он осторожно достал из внутреннего кармана миниатюрную — не больше коробки для завтрака — доильную установку, из которой свисали трубочки и пипетки.
— Собрал из радиобудильника и калькулятора, — гордо пояснил он. — На батарейках. С музыкой! Практичная вещь, оставляет свинкам ровно столько молока, чтобы их дети не голодали. И пользоваться совсем не сложно.
Перекусив оладьями, они с Грабшем соорудили за домом прямоугольный загончик. Потом собрали всех морских свинок на чердаке — которых стало тем временем шестьдесят шесть — и сунули в загон. А Олли посадила туда и детей.
— Превосходный манеж! — радовалась она. — Теперь они точно не упадут в болото!
Она попросила Макса показать ей, как работает аппаратик, и Макс не мог не признать, что у нее настоящий талант обращаться с миниатюрными доильными установками. В первый же день она надоила целый стакан молока, хотя еще с трудом отличала самцов от самок и подоенных свинок от неподоенных. Тогда Макс сделал в загоне отсек для неподоенных, а когда дойка заканчивалась, Олли открывала перегородку. Первый стакан она поделила на пять частей. Пятую выпил Макс на прощание, когда собрался домой с пустым мешком.
Теперь у Грабшей наступили хорошие времена, можно сказать — жирные. Мускулы Ромуальда снова налились, плечи расправились, загривок стал еще мощнее, чем был. Олли все поправлялась, у Салки приятно округлился живот, ручки и ножки, у Лисбет выросли щеки. Грабши с новыми силами взялись за весенние работы в огороде: копали грядки, сеяли, сажали рассаду и обильно удобряли.
— Люди, ешьте и какайте! — понукал Грабш семейство. — Кто не какает, у того будет плохой урожай.
Каждую неделю туалетную палатку передвигали, каждую грядку снабжали щедро и равномерно, помогали подросшие Салка с Лисбет. Обе они росли почти так же быстро, как овощи у мамы на огороде.
Неужели дело было в молоке морских свинок? Зеленый лук вымахал высотой с камыши, фасоль вытянулась и обвивала весь дом, репчатый лук вырос размером с голову Грабша, редиска — с футбольный мяч, огурцы — как великанские дубины. Морковная ботва превратилась в густую чащобу, в тени которой дети дремали, а Олли подшивала пеленки.
Даже гусеницы стали размером с эклеры! А морские свинки, которых кормили овощами с Грабшевых грядок, выросли в упитанных мопсов и размножались с такой скоростью, что разбойнику пришлось сделать перегородку побольше, отделив самцов от самок.
А что происходило с Олли? Скоро она стала поперек себя шире. Грабш даже побаивался ее толщины.
Однажды майским вечером они снова сидели вместе на печной дверце у болота, слушали, как постукивает ветряк, и Олли сказала:
— Наверно, родится великан, как ты. И скорее всего — мальчик.
— Хорошо удобренный, — заметил Грабш. — А то и двое.
— Тогда надо будет звать на подмогу бабушку Лисбет, — вздохнула Олли. — Четверо малышей — это уму непостижимо. Кто-то один всегда будет орать. Как же я буду спать?
Грабш мечтательно вгляделся в болото, над которым танцевали стрекозы, и с нежностью прошептал:
— Если родится мальчик, назовем его Олл, ладно?
Олли согласилась, что имя — просто очаровательное. Она ласково забормотала в бороду Грабшу:
— А если двойня, второго назовем Ром!
Тут приковыляла Салка, за ней приползла Лисбет. Они тоже хотели посидеть в бороде у папы.
— Лезьте к нам, дети, — позвала Олли, — на вашем папе места хватит всем.
Вечер был такой мирный, что Грабшу это показалось подозрительным. В этом году полиция еще не показывалась в лесу. Надо было держать ухо востро.
Время шло, и Олли все полнела, как воздушный шарик, который продолжали надувать.
— Смотри только не лопни! — переживал Грабш и посоветовал ей не выходить из родильной комнатки — до самых родов.
— Как ты себе это представляешь? — возмутилась Олли. — Я в ней уже не помещаюсь! И вообще, сегодня мне надо собрать редиску.
И она оставила его одного с нехорошим предчувствием, а сама направилась в огород. В дверь она протискивалась с трудом.
— Если тебя разнесет еще немного, вечером ты не пролезешь в дом, — вздохнул Грабш.
Но вечером этого ясного августовского дня Олли уже похудела. Это получилось так: утомившись дергать редиску размером с футбольный мяч, она решила передохнуть под музыку, прилегла в морковной роще и включила радио. И тут оказалось, что время пришло. Не успела она пошевелиться, как начались роды.
— Ромуальд, — оглушительно закричала она, — посади Салку и Лисбет в манеж!
Грабш, который только что занялся постройкой сарая, чтобы хранить сено для морских свинок и небывалый урожай, от неожиданности уронил бревно. Когда он примчался в морковную рощу, ребенок уже родился. Скромных размеров девочка. Грабш рот разинул: как эта крошка могла распирать гигантский живот Олли?
— Еще не все, — стонала Олли.
— Опять не в твоей комнатке! — сердился разбойник.
— Не сердись, лучше помоги мне, — кряхтела Олли.
— Где, как, что делать? — бормотал Грабш.
— А вот и номер второй, — еле слышно прошептала Олли.
А потом родился еще малыш. И еще. И еще. И еще. И наконец последний. Олли лежала без сил, в окружении детей и редисок, похудевшая, и вздыхала с облегчением.
Семь девочек. Семерняшки: трое рыженьких, четверо черноволосых.
— Ой, мамочки… — растерялся Грабш.
— Выключи радио, — сказала Олли. — Шума теперь хватает.

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»

СВЯТОЙ НИКОЛАЙ В РАЗБОЙНИЧЬИХ БОТИНКАХ

и вот Макс выдал разбойнику розги (- наказывать непослушных детей. – germiones_muzh.), сунул ему под мышку толстый телефонный справочник, обклеенный золотой фольгой (- чтоб знать все адреса. – germiones_muzh.), и потащил за собой из гримерки на сцену, к занавесу. Там он водрузил ему на спину мешок со сладостями и, как только зазвенел колокольчик, вытолкал Грабша на сцену. Следом робко семенили ангелочки. Они никогда не видели такого громадного святого Николая.
Грабш сощурился под светом прожекторов. В зале восторженно зааплодировали. Какой рослый красавец их святой Николай!
— Привет, Николай! — слышались детские голоса.
— Дорогой Николай, — объявил бургомистр и подтолкнул Грабша к столику с микрофоном, — прежде чем переходить к раздаче подарков, скажите нашим детям несколько слов!
Грабш пнул столик, мешавший ему пройти, снял мешок с плеча, поставил его на пол и басом зарокотал:
— Я притопал из Воронова леса, и мне надо притворяться, будто я старый дедушка, которого зовут Николай. Еще велели наврать, что в этой книге я прочитал про вас всякую муру. А я вообще не умею читать, ха-ха-ха! В мешке у них, говорят, вкусное печенье и пряники. Сейчас посмотрим, правда или тоже вранье!
Он уронил книгу, развязал мешок, влез в него обеими руками и, зачерпнув полные горсти, отправил их в рот. Набив печенье за обе щеки, как хомяк, он продолжил речь, жуя:
— И такую дрянь предлагается раздавать вам, малышне, — всё, что не смогли сбыть за целый год. Вообще не советую вам, шпингалетам, все это есть. Спросите, а почему я жую и глотаю? Проголодался! В последние дни я от голода сено жрал!
Дети и взрослые в зале замерли, лишившись дара речи.
— Ну вот, мелюзга, еще мне велели повоспитывать вас, — продолжал Грабш. — Не буду я этого делать. Пока вы метр с кепкой, вы в полном порядке. А вот родителям я скажу, что думаю! Не отвертятся. Жаль, что их никто не воспитывает. Выросли.
И он хлестнул розгами в воздухе и заревел так, что публика задрожала:
— Взрослые, да вы что? Это с вас надо брать пример детям? А вы разве сами не жульничаете? Не завидуете? Не рветесь к денежкам изо всех сил? Кончай притворяться, взрослые из Чихенау! Вот я вас отучу юлить, вас давно пора припугнуть, индюки надутые!
Он перемахнул со сцены в зал. Полы красной шубы взметнулись, и показались его ботинки.
«Так это мои ботинки!» Капитан полиции Штольценбрук узнал свои форменные капитанские ботинки, которые отобрал Грабш.
— Тревога! — закричал он. — Тре-е-е-во-о-о-о-га первой степени! В зале разбойник Грабш, спасайся кто может!
На сцену выскочил бургомистр, схватил микрофон и, размахивая руками и сбиваясь на фальцет, объявил:
— Наш первый гражданский долг — сохранять спокойствие! Для паники нет причин, ситуация под контролем горсовета!
Но его никто не слушал, потому что Грабш уже кинулся на разряженных дам и господ, и розги святого Николая свистели то тут, то там.
Какой же поднялся гвалт и визг! Терялись в толчее шляпки, разваливались дорогие прически, расстегивались сумочки и слетали с ног туфли. Все бросились к выходу, расталкивая друг друга: взрослые и дети, три хора и духовой оркестр полиции. Даже Антон Шпехт не решился остановить Грабша, а убежал вместе с толпой. Многие попрыгали из окон в сугробы — к счастью, было достаточно снега для мягкой посадки. Несколько полицейских пробовали одолеть Грабша. Он вышвырнул их в окно вслед убегающей публике.
Вдруг среди испуганных воплей и причитаний взрослых послышался голос маленького мальчика:
— Дорогой разбойник Грабш, вон тот дяденька — мой учитель!
Грабш протянул руку за тем мужчиной, на которого показывал мальчик, и вышвырнул его в окно за компанию с полицейскими.
Зал мигом опустел. Скоро Грабш остался один во всей ратуше. Пропал даже Макс. Дети тоже разбежались, и только два ангела стояли на сцене и ревели в три ручья.
— Нечего хлюпать, ревушки-коровушки, — пробурчал Грабш. — Подумаешь, маленькое новогоднее представление для взрослых. Очень освежает.
Он подтащил мешок и сыпанул девочкам пряников и печенья прямо в подолы ночных рубашек.
— Приходите к нам в гости, в Воронов лес, — сказал он. — Сможете лазить по шесту и кататься с чердака в комнату, Салка и Лисбет научат.
Но ангелочки решили, что им лучше убраться подобру-поздорову.
Грабш осмотрелся и откашлялся. Кашель прокатился по пустому залу, как гром. На полу валялись туфли, порванные бусы, опрокинутые стулья. Грабш подобрал помятую трубу из оркестра, трое очков, плеер и вставную челюсть.
— Так, — зычно рыкнул он, и голос его разнесся по городу, долетев до самого леса, — и где мои пятьдесят марок? Я работал как вол. Я честно их заработал!
Но никто не отвечал. Только гулким эхом отозвались стены зала.
— Ну ладно, — проворчал он, — тогда в счет оплаты беру мешок. Хороший крепкий мешок, вместительный, пригодится. А главное, полный! — вот Олли обрадуется.
Он скинул красную шубу и швырнул ее в угол, туда же отправились шапка и розги, закинул за спину мешок и зашагал к выходу. Трубу, очки и вставные зубы он оставил себе: пусть Салка и Лисбет в них поиграют.
Домой разбойник шагал дворами, прямиком по сугробам, не разбирая дороги. Жители Чихенау в ужасе приникли к окнам и смотрели на Грабша. Но преградить ему путь никто не решился.

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»