Category: дача

Category was added automatically. Read all entries about "дача".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

ОДИННАДЦАТЬ ГРАБШЕЙ И ОДИН ПОЧТАЛЬОН

что было дальше? Конечно, цирк Грабшей выступает и по сей день.
Три года он путешествует, а на четвертый всегда отдыхает в родном круглом доме. Все девять дочек Грабша до сих пор с восторгом участвуют в представлении, а с ними и все их дети, и с каждым годом трюки у них все искусней и головокружительней. Цирком они заведуют по очереди — то одна, то другая, по кругу. Каждые три года меняются. Кстати, к ним присоединился и Макс. Выступает огнеглотателем.
Вы спросите, где тетя Хильда? На кладбище — пусть земля ей будет пухом. В памятный день гала-концерта «Цирка семейства Грабш» в Чихенау, она, как обычно, стирала пыль со свинок-копилок, расставленных по полочкам. Одна свинка выскользнула, упала на пол и разбилась. Эта потеря так глубоко потрясла тетушку, что она и сама грохнулась со стремянки. Как ни делал ей Макс искусственное дыхание «рот в рот», как ни поливал из огнетушителя, к жизни она не вернулась, и пришлось ее похоронить.
Теперь в домике тети Хильды живет Олл. Домик — подарок Макса. У него-то есть свой собственный, и ему не хотелось лишних напоминаний о тете Хильде. Олл, разумеется, стал почтальоном. Он делает свою работу на совесть и очень доволен. Вот только собаки досаждают, рычат на него и хватают за брюки. Не все, конечно! Большинство собак и вовсе не замечают, как он приходит и уходит. А еще он состоит казначеем Чихенбургского окружного союза краеведов-туристов. Каждое воскресенье он ходит в поход через Воронов лес, к своим престарелым родителям, и пьет с ними кофе.
Да-да, Ромуальд и Олли постепенно состарились. Они больше не гастролируют с цирком. Они живут в круглом доме и стали степеннее. Но скучать — не скучают и много смеются.
С ними живет и бабушка Лисбет. Ей скоро исполнится сто лет. С тех пор как умерла бабуля Олди, она перестала выезжать из Чихенбургской округи. Вернулась было в свой домик в Чихау-Озерном, но через несколько лет сдала его молодой паре из Африки, а сама навсегда переехала в восстановленную маленькую комнатку в доме Грабшей.
Она каждый день варит кофе, задает корм курам, чистит курятник, собирает свежие яйца и убирает могилу бабули Олди. То есть холм. Его надо регулярно пропалывать и поливать. Каждый год на нем созревают великолепные дыни, слаще не бывает! Девять дочек Грабша, когда приезжают, едят их с большим аппетитом — остановиться не могут.
В доме Грабшей живет еще кое-кто: Альфредо. Для цирка он слишком стар. Главная клоунесса теперь — Арлоль, а трое ее дочерей — клоунессы на подхвате. Грабш построил для Альфредо маленькую хижину рядом с пещерой, с видом на холм бабули Олди. Старый клоун держит небольшой зоопарк из цирковых зверей, которые тоже состарились и больше не могут выступать — их привозят ему дочери Грабша. У Альфредо, под большими деревьями, они мирно живут еще несколько лет и удобряют сад Олли.
Да, сад и огород Олли снова разрослись, как в старые добрые времена. Когда жарит солнце, Олли накрывает там кофе, под сенью ревеневых лопухов. Туалетную палатку все так же переставляют с грядки на грядку, по старому плану Макса. Ее используют четверо. А в воскресенье вечером — пятеро.
Через три года к ним присоединится еще один жилец: сам Макс. Надоело ему глотать огонь на арене. Остаток жизни он хочет посвятить технике, смастерить идеальную доильную установку для морских свинок. Кажется, изобретателю уже пришло в голову несколько сенсационных идей, но это пока секрет! Конечно, еще он будет помогать Олли доить ее стадо. Само собой. Шутка ли, две дюжины молочных свинок, опять выросших до размеров хорошего мопса. А Макс не из тех людей, кто будет стоять и смотреть, как другие работают. Грабш и ему собирается построить дом посреди морковной рощицы.
А еще к ним собирается приехать Антон. Сорок лет пробыл он плотником. Теперь ему хочется несколько лет приятно отдохнуть в компании любимых друзей.
В глубине души он мечтает организовать в доме Грабшей небольшой смешанный хор. Если бы только Грабш не пел так громко, тем более что у него совершенно нет слуха! Но приедет он, конечно, чтобы помочь Грабшу строить дом для Макса.
Как видите, дом Грабшей превратился в дом престарелых — но совсем не в такой, какие они обычно бывают. Жить и стареть здесь — одно удовольствие!
Олли до сих пор усердно хлопочет по хозяйству: и готовит, и стирает, и делает уборку, и работает в саду, и даже ездит в Чихенау за покупками — верхом на верблюде. Прохладную пещеру с необычным запахом она сдает горожанам на лето. Дачники валом валят — и приносят Грабшам неплохой доход.
Под прохладным сводом, откуда свисают спящие летучие мыши, однажды провели отпуск даже бундесканцлер с супругой — и остались очень довольны. Конечно, они тоже не ленились ходить в туалетную палатку.
А каждые четыре года Воронов лес оглашает шум и гам — это цирк приезжает домой. А с ним — девять дочерей и теперь уже двадцать шесть внуков. И конечно, девять зятьев Грабша. Но перечислять и описывать их — пожалуй, будет уже чересчур. Дети так весело и дружно орут, что их слышно до самого Чихенау — если ветер дует в нужную сторону. В такие года пещера и без дачников набита битком, сенной чердак — тоже, дети спят даже в курятнике меж кур и морских свинок, и им это страшно нравится.
Через год цирк снова собирается в караван и уезжает, тогда сад и лес могут передохнуть. Снова наступает тишина, старички с облегчением вздыхают — раньше собственного голоса было не слышно, а теперь можно спокойно поболтать. Но проходит немного времени, и они начинают скучать без цирка и ждать, когда же он снова приедет, когда весело загалдит молодежь.
Строительством Грабш занимается только в светлое время суток и только до первого снега. По вечерам и зимой он читает. У него еще не кончились книги из мешка. К тому же он перечитывает те, что ему особо понравились. А за скучными книгами засыпает. Он опять отрастил длинную, пушистую бороду. Только теперь она белая. Олли хватается за нее каждый раз, когда бывает гроза. А в те вечера, когда ярко горит закат за болотом, Олли кутается в бороду мужа, сидя на печной дверце на берегу.
Олли и Грабш до сих пор иногда препираются. Обычно — по пустякам. И конечно, любя. Немножко поспорить даже приятно, для остроты. Но на печной дверце они общаются очень мирно. Называют друг друга «моя храпелочка» и «сладкая пяточка».
Кстати, сегодня с утра кто-то говорил мне, что и капитан Фолькер Штольценбрук, который давно вышел на пенсию, вроде бы хочет переселиться на закате жизни в Воронов лес, в дом Грабшей — вдвоем с супругой. Но что скажут Грабши?
— Что ты на это скажешь, Олли? — спрашивает Грабш.
— Почему бы и нет? — отвечает Олли. — Их двое, а нас тут четверо, будут плясать под нашу дудку как миленькие. А свежий ветерок в доме не помешает. Вот только с шубой как быть?
— Да у того случая давно вышел срок давности, — говорит Грабш.
Он пукает особенно звучно и мелодично, сам задумчиво слушает, качает головой и бормочет:
— И кто это говорил, что у меня нет слуха?
Олли серьезно интересуется:
— Кажется, ты говорил, что госпожа Штольценбрук играет на арфе? Вы могли бы составить дуэт…
В этом что-то есть. Может, они могли бы дуэтом аккомпанировать хору Антона? Надо только сказать ему, какие музыкальные таланты кроются в глубине Грабша.
Но Ромуальд уже перенесся мыслями совсем к другим вещам.
— Стройка — это, конечно, хорошо и полезно, — заметил он. — Но слишком разрешено и не опасно. А хочется чего-нибудь запрещенного… Как ты думаешь, Олли, может, сгоняем на разбой, пока Штольценбруки не переехали?
— Ладно, — ласково соглашается Олли. — Ограбим дом тети Хильды, пока Олл разносит почту. А когда он в следующий раз придет к нам на кофе, вернем ему вещи.
— Ты издеваешься, что ли? — сердится Грабш. Но потом в глазах у него загораются огоньки. — А может, — шепотом добавляет он, — Штольценбрук присоединится? Он ведь больше не работает в полиции. На пенсии чего не бывает? Больших-то планов я и не строю. Просто в виде хобби, понимаешь? Тут кролика сцапаем, там тортик…
— Ромуальд, надо его спросить, — вздыхает Олли. — Тебе отказать невозможно.

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»

ДЕСЯТНИ (списки служилых людей по отечеству, конно, людно и оружно, с поместьем и окладом). XVI век

Коломна, новики (- новички еще неслужившие. - germiones_muzh.)
по 250 чети (- земли поместье. - germiones_muzh.), по 7 руб (- жалования. - germiones_muzh.).

236. – Челибей Безсонов сын Бохтеяров, дано ему первое жалованье вполы (- половина. Надо еще заслужить! - germiones_muzh.), 3 руб. с полтиною; быти ему на службе на коне, в пансыре, в шапке в железной, в саадаке (- лук в налуче+стрелы в колчане. - germiones_muzh.) в сабле с конем простым (- не боевым, для перемены. ТТХ коня имели значение. - germiones_muzh.), да человек (- слуга. - germiones_muzh.) на мерине с [вь]юком. Порука по нем в службе Ратой, да Савин Норовы (- вот вам и механизм контроля. - Поручители опытные служилые дяди: приедут, соберут, проинструктируют и отправят на пункт сбора. - germiones_muzh.).

237. – Семен Урусов сын Ильина (поместье за ним отцовское. Писцовая книга замечает, что у него «мать Орина, да два брата Микифорка до Офонка»), дано ему первого жалованья, половина, 3 руб. с полтиною; быти ему на службе на коне, в пансыре, в шапке в железной, в саадаке, в сабле, да человек на мерине с юком. Порука по нем в службе Иван Истомин сын Безопишев, да Ширяй Ильин сын Селиверстов.

238. – Иван Иванов сын Бозаров (поместье за ним, что было за Петром Ив. Базаровым), дано ему первого жалованья, половина, 3 руб. с полтиною; быти ему на службе на коне, в саадаке, в сабле, да человек на мерине с юком. Порука по нем в службе Григорей Ратмонов сынъ Яковцов.

239. – Денис (Помечено: «умер») Иванов сын Бозаров, дано ему первого жалованья, половина, 3 руб. с полтиною; быти ему на службе на коне, в саадаке, в сабле. Порука по нем в службе Григорей Ратмонов сын Яковцов.

240. – Артюшко Данилов сын Толстого, дано ему денежного жалованья, половина, 3 руб. с полтиною; быти ему на службе на коне, в саадаке, в сабле. Порука по нем в службе Третьяк Левонтьев сын Телешев, да Богдан Остафьев сын Волжин.

241. – Степанко Никитин сын Тоболин (Помечено: «в ястребниках» [- ловчий, кому поручен уход за охотничьими ястребами. - germiones_muzh.]), дано ему половина жалованья 3 руб. с полтиною; быти ему на службе на коне, в саадаке, в сабле. Порука по нем Третьяк Телешев.

242. – Сенька Ефимов сын Юренев (поместье за ним отцовское («да у него ж мать, Ульяна» [- мать очевидно, управляет поместьем юного Сеньки, потому и указана в документе. - germiones_muzh.]), дано ему денежного жалованья вполы, 3 руб. с полтиною; быти ему на службе на мерине, в саадаке, в сабле, да конь прост. Порука по нем в службе Давыд Гомзяков, да Иван Юренев.

243. – Гриша Васильев сын Хотяинцов (поместье за ними («по даче 86 году»), что «преж того было на оброке за Ивановыми крестьяны Шереметева, что было в поместье за Петр. Григор. сыном Лихорева»), дано ему первое жалованья, половина, 3 руб. с полтиною; быти ему на службе на мерине, в саадаке, в сабле, да конь прост. Порука по нем в службе Юрья Федоров сын Хотяинцов.

244. – Богдан Васильев сын Хотяинцов (поместье за ними («по даче 86 году»), что «преж того было на оброке за Ивановыми крестьяны Шереметева, что было в поместье за Петр. Григор. сыном Лихорева»), дано ему первого жалованья, половина, 3 руб. с полтиною; быти ему на службе на коне, в саадаке, да мерин прост, да человек на мерине с юком. Порука по нем в службе Юрий, да Василей Федоровы дети Хотяинцова.

245. – Василей Васильев сын Шеков (поместье за ним отцовское), дано ему денежное жалованье первое, половина, 3 руб. с полтиною; быти ему на службе на мерине, в саадаке, в сабле, в пансыре, в шапке в железной, да человек на мерине с конем простым. Порука по нем в службе Микифор Якшалыков сын Шоков, да Сава Меретеков сын Шоков.

246. – Посник Якшалыков сын Шоков (поместье за ним, что было за Утешем Мемизоровым), дано ему денежное жалованье первое, половина, 3 руб. с полтиною; быти ему на службе на коне, в пансыре, в саадаке, в сабле, в шапке в железной, да конь прост. Порука по нем в службе Федор Семенов сын Похвиснев, да Степан Демидов сын Сунбулов.

247. – Посник Севрин сын Телешев (поместье за ним отцовское), дано ему первое жалованье вполы, 3 руб. с полтиною; быти ему на службе на коне, в пансыре, в шапке в железной, в саадаке, в сабле, да человек на мерине с юком. Порука по нем в службе Третьяк, да Григорей Телешевы, да Семейка Горин.

248. – Иван (Помечено: «умер». Поместье за ним, что было за князем Иваном Темкиным) Федоров сын Горюшкин, дано ему первое жалованье вполы, 3 руб. с полтиною; быти ему на службе на мерине, в саадаке, в сабле, да конь прост. Порука по нем в службе Семен Бирев, да Гриша Федоров.

249. – Василей Сунбулов сын Демидов, дано ему первое жалованье вполы, 3 руб. с полтиною; быти ему на службе на мерине, в саадаке, в сабле, да конь прост. Порука по нем в службе Григорей Иванов сын Бурков, да Степан Сунбулов сын Демидов.

250. – Иван (Помечено: «умер». Поместье за ним, что было за Федором Ивановым Ильиным; да что было за Ив. Дан. Хлоповым) Матвеев сын Бирев, дано ему первое жалованье вполы, 3 руб. с полтиною; быти ему на службе на коне, в пансыре, в шапке в железной, в саадаке, в сабле, да человек на мерине с юком. Порука по нем в службе Семен Тимофеев сын Бирев, да Давыд Яковлев сын Гомзяков...

ОСОБНЯК СЕМЕЙСТВА ГРАБШ

у Салки прорезался третий зуб, лето подходило к концу, и семья Грабш переехала из пещеры в дом. Он получился неописуемо красивый. Проходя в дверь под свиным задом, вы сразу оказывались в круглом зале.
Между двух окон высился шкаф с семью полками и тринадцатью ящиками, тринадцатый из которых — потайной — больше не заедал. Слева стоял стол и двенадцать стульев. С другой стороны красовался открытый камин — над очагом висел суповой котел, а рядом на полочке — все, что нужно для готовки. Напротив на стене висел ромуальдов большой мешок для добычи, под ним стояли новые башмаки. Между столом и мешком была отгорожена комнатка. В ней Олли будет рожать детей.
Посередине зала стоял толстый и гладкий шест. Через круглое отверстие, достаточно большое, чтобы в него пролезали плечи Грабша, он уходил в потолок и крепился к коньку. По этому шесту можно было влезть на чердак или мгновенно, как пожарный по тревоге, скатиться на первый этаж.
Эту идею подал Макс. Он очень гордился ею, потому что шест оказался полезным и удобным: места занимал гораздо меньше, чем лестница, сделать его было проще простого, и заодно вся семья тренировалась. А чердак стал самым уютным местом в доме, ведь там лежали горы свежего сена. Он служил спальней для всей семьи. Только в одном углу чердака сена не было — там стоял ночной горшок в цветочек, который Грабш как-то притащил из Чихенау по просьбе Олли. На всякий случай.
В подвале тоже было на что посмотреть. Там укрепили большую ванну, которую Грабш принес весной, и оборудовали все для мытья и стирки. Макс установил деревянный желоб на ножках, по которому вода текла от водопада до самого дома и по трубе — в подвал, где труба обрывалась в верхней части стены. Оттуда в ванну била струя, сама похожая на водопад. Можно было встать под нее, как под душ. Конечно, как под холодный душ. Если хотелось погреться, надо было нагреть воды (для этого под ванной имелась печка) и лечь в ванну. Она была такого размера, что в ней уместились бы Ромуальд, Олли и еще несколько Грабшей. Из ванны вода через другое отверстие вытекала из подвала.
Вторая половина подвала называлась погреб и находилась на две ступеньки выше ванной. Здесь тянулись полки для припасов на зиму, которые собиралась сделать Олли.
Но самой замечательной идеей Макса оказался ветряк. Он соорудил его из лопастей пропеллера. Из болота теперь торчала высоченная мачта, а на ней крутилось колесо. Внизу у мачты стоял сарайчик, в котором постоянно что-то жужжало, щелкало и потрескивало. Это двигались и соединялись бесчисленные колесики и шестеренки, ремни и кривошипы. Все детали Макс набрал в обломках вертолета. Он соединил их, и в результате ветряное колесо производило электрический ток. Теперь у Грабшей по вечерам почти всегда был свет, и его можно было включать и выключать. И только в полный штиль они сидели в потемках. Но в такие вечера они просто ложились пораньше спать.
Грабш с командой продумали каждую мелочь. Антон даже обнес оградой клумбы и грядки Олли. Только одну вещь они забыли напрочь: туалет. Семья заметила, что его нет, лишь после переезда. Грабши озадаченно посмотрели друг на друга. Олли ужасно разозлилась. И возложила всю вину на мужа.
— Ты с самого начала его не хотел! — сердилась она.
Ну уж это была неправда.
— Если бы ты не сбежала, напомнила бы мне, — сказал Грабш. — Значит, ты тоже виновата, что его нет. Значит, будем бегать в лес, как и раньше!
Но Олли об этом и слышать не хотела. Тогда Антон придумал, что можно поставить в болоте дощатый домик на сваях и проложить к нему мостки с берега. А из домика все будет падать в болото, и дело с концом. Грабш решил, что это очень удобно, но Олли была против.
— Через несколько лет провоняет все болото, — сказала она. Да, пришлось с ней согласиться. Кому охота жить на выгребной яме? И тут слово взял Макс:
— Экскременты человека, — сообщил он, — слишком ценная вещь, чтобы выбрасывать их просто так.
— Ты имеешь в виду какашки? — уточнил Грабш.
— Называй, как хочешь, — сказал Макс и заговорил про удобрения, про садик Олли и про «мобильный туалет». Его никто не понял. В конце концов Олли перебила его и сказала:
— Сделай эту штуку, тогда мы на нее поглядим.
Макс попросил у нее иголку, нитку и ножницы, а у Грабша — несколько мешков из-под муки. Потом устроился под березой и начал шить.
— Ты что, собрался сшить туалет? — удивился Грабш.
Макс серьезно кивнул. А через два дня он пригласил всех в сад. Там у грядки с луком-пореем красовалась островерхая палатка из мешковины.
— Как это устроено? — сказал он и приподнял угол палатки, чтобы все всё поняли. — Вот тут садишься на корточки. Потом вылезаешь и сдвигаешь палатку чуть в сторону. Таким образом постепенно будет удобрен весь сад.
Он достал листок бумаги из нагрудного кармана.
— Вот схема передвижения на год вперед, — пояснил он. — Я учел в ней каждую грядку. Туалет нужно двигать по номерам. Весь маршрут будет пройден через полгода, тогда надо начать с начала. Удобрение ляжет равномерно на каждую грядку, и к тому же — это не какая-нибудь химия, которая убивает жуков и улиток, а настоящее, чистое удобрение от Грабшей! С мобильным клозетом у вас через год будет райский сад! Ноготки вырастут, как подсолнухи, а лук-порей — ростом с бамбук!
— Обалдеть! — обрадовалась Олли. — Так просто и недорого!
И она тут же влезла в палатку, чтобы проверить удобство изобретения.

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»

бабушка разбойницы, и праздник строителей

бабушка Лисбет жила на краю поселка, в домике у самого озера, под большой плакучей ивой. Когда пришла Олли, бабушка страшно обрадовалась.
— Глазам своим не верю! — воскликнула она, всплеснув руками. — Олли!
— Только не говори никому, что я здесь, — сказала Олли. — Ты же знаешь, мой муж — разбойник.
— Даже если бы ты вышла замуж за лохнесское чудовище, — ответила бабушка Лисбет, — все равно ты моя Олли: была, есть и будешь.
Она взяла на руки малышку и расцеловала ее.
— Моя правнучка! — умилялась она. — Что же ты раньше мне ее не приносила?
— Дорога такая дальняя, — вздохнула Олли и устало плюхнулась на стул.
Первым делом бабушка Лисбет поставила чайник и напекла вафель, а после чая отправила Олли спать. Внучка проспала целый день, а потом всю ночь. Бабушка Лисбет будила ее, только когда Салка хотела есть.
На третий день в дверь постучали.
— К тебе пришли, — сказала бабушка Лисбет внучке.
Это был Макс. Он сказал:
— Меня послали за тобой. Фундамент мы достроили. Но дальше дело не ладится, все наперекосяк. По очереди месим раствор, работать приходится медленнее. О стряпне я вообще молчу. Но выходит малосъедобно.
— Скажи Ромуальду, что я не приду, — ответила Олли и захлопнула дверь.
Ах, как хорошо и уютно жилось у бабушки Лисбет! Олли не нужно было месить раствор, не нужно ни стирать, ни готовить, ни менять подгузники Салке! Почти все время она отдыхала на зеленом диване бабушки Лисбет, пила чай и рассказывала об их жизни в лесу — а бабушка баюкала правнучку на коленях.
— Потрясающе! — в очередной раз удивлялась бабушка Лисбет. — Я тоже всегда мечтала о такой жизни! Но мой муж был, к сожалению, не разбойник, а дамский портной.
— И он наверняка не подкидывал тебя в воздух без спросу, — сказала Олли.
— Нет, не подкидывал, — вздохнула бабушка Лисбет. — И очень жаль!
Через две недели после визита Макса постучали в окно — и опять позвали Олли. Она выглянула и увидала Антона. Он только улыбался и показывал пальцем в лес.
— Нет, — сказала Олли, — я останусь тут.
Тогда Антон вынул из кармана комбинезона большой красный платок, вытер пот с щетинистой головы, провел платком по глазам и наконец обстоятельно высморкался. Потом он развернулся и ушел, повесив голову.
— Могла бы предложить ему хотя бы чаю, — с упреком заметила бабушка Лисбет. — Человек шел по лесу три часа!
В солнечные дни Олли лежала на шезлонге на берегу озера и смотрела на воду. Все чаще она вспоминала пещеру, представляла себе новый дом и думала о вертолете и Ромуальде. А ночью ей снилась его большая теплая борода.
Однажды бабушка Лисбет сказала:
— Кажется, скоро придет пора тебе возвращаться к мужу. Хотя у меня сердце разрывается, как подумаю, что ты унесешь мою Салочку.
Олли ничего не ответила.
Однажды ночью раздался бешеный стук в окно. Олли, замирая, вскочила и пошла открывать. В темноте за окном чернел горой разбойник Грабш.
— Ну что? — проворчал он.
— Не вздумай выкрасть меня отсюда, — сказала Олли.
— Дом почти готов, — сказал Грабш. — Осталось только крышу покрыть. Камышовая будет. Макс прополол тебе огород. Все так красиво получилось — ахнешь!
— Салка прибавила килограмм, — прошептала Олли, — и ест шпинат с ложечки.
— Два раза прилетал вертолет, — сказал Грабш. — Покружил прямо над нами и улетел.
— Вот это новости, ничего хорошего, — сказала Олли и вздохнула.
Грабш почесал в затылке и заметил:
— Скоро рассвет.
— Тогда надо поторопиться, — сказала Олли, разбудила бабушку, оделась и завернула Салку в шубу госпожи Штольценбрук. — Спасибо тебе за все! — поблагодарила она и крепко обняла бабушку Лисбет. Потом Грабш посадил жену на плечи и передал наверх дочку.
— Спасибо за все, — повторил он. И быстро зашагал в сторону леса. Медлить было нельзя — уже светало.
Бабушка Лисбет стояла у дороги и махала платочком. Немного неожиданно все произошло. Когда Грабши скрылись из виду, она вернулась в опустевший дом. Вдруг она бросилась обратно к двери и закричала вслед внучке:
— Возьмите меня с собой! Пожалуйста, возьмите меня!
Но они ее не расслышали. Счастливая Олли возвращалась домой у мужа на шее.
Новый круглый дом блестел на утреннем солнышке, уже угадывался абрис островерхой крыши. Но сквозь балки и стропила еще просвечивали облака. Между новым домом и старой доброй пещерой зеленели аккуратно прополотые грядки. Это был садик Олли.
— Ромуальд, спусти меня скорее на землю! — попросила она. Опустившись на землю, она услышала громкие крики: это Макс и Антон приветствовали ее и махали из камышей, потом побросали резаки и прибежали обнимать Олли и радоваться малышке Салке.
— Как здорово, что вы вернулись! — воскликнул Макс, и Антон улыбнулся широкой улыбкой. Он все время показывал на конек крыши, но остальные не понимали, что он этим хотел сказать.
Они провели Олли по дому и все ей показали. Она только диву давалась: Антон мастерски свел стропила и положил великолепный дощатый потолок. Дверь и окна тоже были его рук дело. Все балки он украсил резьбой: с них глядели драконьи морды, и жабы, и солнце со звездами, а веселая фигурка на двери корчила рожу и показывала язык. Олли ахала и восторгалась без остановки.
Только огород ее разочаровал: петрушка и лук выросли малюсенькие, и даже ноготки не хотели цвести.
Она удивленно переводила взгляд с грядок на заросли у пещеры, где росли маргаритки размером с садовую ромашку и подорожник величиной с ревеневый лопух.
— Это от удобрений, — объяснил Макс. — Четыре с половиной человека, не так уж мало на пару кустов. Потому что в природе нет ничего, от чего бы не было пользы.
— Даже какашки полезные? — удивился Грабш.
Олли отнесла Салку в пещеру, потом схватила нож и понеслась в камыши. Сколько недель она прожила на всем готовом!
Теперь ей захотелось наконец поработать. И она стала нарезать камыши, скашивая их целыми рядами. Справа от нее косил Макс, слева — Грабш. Она поискала глазами Антона и нашла его на крыше. Он привязал к коньку маленькую зеленую елочку, на которой, как флажок, развевался его красный носовой платок.
— Что это он там делает? — спросила Олли.
Грабш удивился не меньше нее. Но Макс знал, что это значит:
— Праздник! Дом почти готов — он предлагает праздновать новоселье, раз Олли сегодня вернулась!
— Кончай работу! — пробасил Грабш. — Праздновать так праздновать!

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»

посмотрю на тебя в визатор, родной...

наконецто нас уж официально потихоньку, но начали пугать опустением улиц городов, глобальным ограничением перемещений  и поголовными электронными ошейниками! - Давно жду. Мой оптимистичный коллега (которому я голову откручивал за безпощадность к немецкофашыстским захватчикам, помните?) отмахивается беспечно: "свистят!" - Нет, подготавливают, отвечаю. Уже признались, что вакцынация недаст устойчивого эффекта - слишкомбыстро вирус мутирует. Сталбыть: фсё! Всех нацепь, а утеклецов подмолотки - для спасения послушных, канешна...
Такой режым повлечет, ясен перец, новую стратификацию общества. Я вангую: поделят на Опасных - и Неопасных. На Опов и Неопов. Неопы смогут выходить в ближний магаз и наработу. Проверки-осмотры регулярно. А над всеми будет эцилопп Безоп: Безопасник. (Небойтесь! Он каждень препарат "Прозиум" всёновую вакцыну принимать станет, такчто по определению чист. И главное, лоялен).
- А вы, пацаки, будете в клетках петь. Определять рукопожатность визатором. И бабушки - на вас Безопам барабанить, что в маркет ходите, а визатор-то у вас фейковый: через даркнет куплен или сами собрали!

БАРЧУКИ (Курская губерния, 1830-е). - XIII серия

БИТВА ПОД СЕМИБРАТКОЮ. часть II
…забудешься, и кажется, будто это не травы, а настоящий лес, тенистый и бесконечный. Те же пальмы и бамбуки, и ёлки. И под ними дорожки, поляны и пропасти; бродят звери, чернеют логовища, сверкают прудки и ручьи... Вон какая-то проворная и красивая жужелица жадно пьёт воду в складке лопушника... Из подземной норки копошится чья-то головка с усиками... Снуют между корнями этих гигантских дерев взад и вперёд рыжие муравьи, кто с ношей в зубах, кто без всего... Вместо птиц сигают с дерева на дерево чуть заметные мошки, мушки и зелёные тли; комар орлом плавает над кончиком моего носа. Пригнёшь ухо -- разноголосые песни льются под этою весёлою сенью.
Вдали кто-то цыркает, не смолкая, таким сухим жестяным скрипом... Из жёлтого венчика гудёт чей-то сердитый бас, и всё кругом чуть слышно жужжит и зудит, как струна поёт; будто это не мухи, не комары, а сам воздух, сам солнечный жар изнывает звуками... Как тут не забыть о Петруше, о приказе атамана, о своей засаде.
Вдруг раздался испуганный резкий крик. Я побледнел, как платок, и судорожно поднял голову.
Саша не спускался, а скорее падал со своей ракиты, что-то смахивая с лица, покрытого землёю... Его крик исчез во взрыве диких оглушительных криков, раздававшихся со стороны рва. Фигуры дворовых ребятишек в белых рубашках, с поднятым в воздух дубьём, видны были в чаще вишенника, через которую они усиленно прорывались. Одна белокурая голова за другою выныривала изо рва на гребень вала и тотчас бросалась в вишенник. Крик их, беспорядочный и непонятный, смутил меня до крайности. Руки мои дрожали, и я просто не верил возможности броситься одному со своею жиденькою палочкою в эту страшную толпу, вооружённую тяжёлым дубьём, неистово кричащую, бешено несущуюся на нас через ров, через крапиву и всевозможные естественные преграды. Ясно было, что они прокрались по дну рва от самой кухни, пренебрегая грязью и крапивой. Оттого Саша и не приметил их вдали... Кто-то из мальчиков заметил его на ветке и швырнул ему в лицо земляным камнем. Это был сигнал к нападению.
Из крепости тоже раздался воинственный крик, но я едва расслышал его. Между тем земляные камни частою дробью садили в вишенник. Атаман, Костя, Володя, припав все за одну и ту же стену, с лихорадочною поспешностью метали свои ядра, чтобы не дать опомниться врагу. Саше зашибло и засорило левый глаз, и он с какою-то страдальческою миною отирал его платком, повернувшись задом к врагам, спрятанным в вишеннике; как только последний воин вылез изо рва, вся ватага их вырвалась в разных местах на куртину и, мгновенно разделившись на три кучки, с трёх сторон бросилась к крепости. Видно было, что они исполняли заданную им прежде команду... Мальчишек было одиннадцать, но Петруши с ними не было. (- напомню: Петруша или Пьер это брат. Но возглавил вражеское войско мужицких мальцов. – germiones_muzh.) Командовал, как было заметно, Евграшка. Васьки-цыгана, Сеньки и Аполлонки, трёх страшнейших витязей двора, тоже не было. Мысль об этом обстоятельстве привела меня в ужас. Значит, Петруша выдумал какую-нибудь хитрость, и мы, конечно, пропали. Я беспокойно оглянулся на холм, ища глазами Ильюши, но ничего не разглядел. (- сбежал, Улисс сраный! – germiones_muzh.)
Битва разгоралась жарче и жарче... Крики братьев выделялись сильнее из нестройного гула голосов. Особенно ясно слышался задыхающийся и гневный голос атамана, раздававший приказания. В крепостных рвах давка была страшная; семеро мальчишек, вскочившие туда первыми, не могли ничего сделать против земляной насыпи с сажень вышины, из-за которой осаждённые били их по головам и обсыпали землёю... Неповоротливые дубины осаждавших, страшные издали, в решительную минуту только мешали им, путаясь друг за друга. Удар берёзового меча по верхнему концу дубины выбивал её из рук. Атаман (- брат Боря. – germiones_muzh.) хватался за них просто руками и перекидывал к себе за насыпь... Таким образом уже трое были обезоружены, и двое из этих обезоруженных лежали во рву, придавленные другими нападавшими. Только четыре человека с Евграшкою во главе, оставшиеся за рвом, наносили чувствительный урон крепости, разбивая через ров своими длинными дубинами земляную насыпь и отбивая иногда удары осаждённых от голов своих товарищей, бившихся под стеною.
Саша, который должен был по плану защищать самую удалённую от меня сторону крепости, перешёл к месту приступа и помогал братьям. Должно быть, в крепости не разглядели, что Пьера ещё не было.
Вдруг совершенно неожиданно я приметил, что в шагах тридцати от битвы замотались верхушки вишенника; не успел я опомниться, как страшная фигура Пьера поспешно выглянула из куста и стала пристально всматриваться. Он подходил именно с той стороны, на которую не производился приступ; отрезать его ни мне, ни Ильюше было невозможно, потому что надо было прежде пройти через нападавших. Я попробовал крикнуть Саше, чтобы он обернулся; но ни осаждённые, ни осаждающие не расслышали этого крика в шуме битвы. Только Ильюша выполз из-под своего холма и вопросительно поглядел на меня. Сам он близорук и, конечно, ничего не видел.
-- Ну что, пора? -- спрашивал он меня тихо, щурясь и вытягивая свою худую шею.
-- Живее, или всё пропало! -- сказал я, быстро вставая, одушевившись приливом какого-то отчаянного чувства. Мне чудилось, что уже не о чем больше помышлять, что всё равно не спасёшься, и надо только погибнуть с честью. Перекрестившись, я бросился вперёд, широко размахнувшись своею пикою, Ильюша бежал за мною. Я не видал хорошенько ни крепости, ни сада, ни братьев... В глазах стоял какой-то горячий туман, точь-в-точь как иногда бывает в каком-нибудь страшном сне; и в этом тумане мерцали фигуры в белых рубашках, босые, белоголовые, с поднятыми дубинами. Я не понимал, что именно я должен делать, с какой стороны напасть, откуда отрезать, куда гнать -- я бросился, нагнув голову, в кучу мелькавших передо мною белых рубашек, как бросаются в волны в минуту смертельной опасности, и почти зажмурясь, стал разить направо и налево, проникнутый всё тою же отчаянною мыслью -- что нам не победить, что надо хоть пасть с честью. Не знаю, что делал Ильюша, что делали братья... Помню, что тяжёлый удар переломил пополам мою пику, жестоко ушибив мне правую руку; что я не мог скоро выхватить из-за пояса свой меч, что кто-то схватил в эту минуту меня за шиворот и хотел бросить на землю, потом отчего-то крикнул и пустил, потом я крикнул и наткнулся на что-то, потом я опять стал махать мечом; по мечу кто-то больно бил; все кричали, все толкались, и наконец я побежал по куртине, преследуя те же белые фигуры, рассыпавшиеся в разные стороны. (- ага, зассали хомовыдети! – germiones_muzh.)
"Ура! Ура!" -- слышались задыхающиеся голоса братьев, и я сам кричал на весь сад: "Ура! Ура!".
* * *
Петруша опоздал одною секундой. Когда он, бледный и запыхавшийся, прибежал к крепости и одним прыжком бросился через ров на стену, остальная ватага уже рассыпалась по саду, спасаясь в ров и в осинник, кидая по дороге свои дубины. Кроме меня и Кости, все братья были ещё у крепости. Петруша вскочил на гребень стены и взмахом руки бросил с неё Сашу, смело его встретившего, вниз головою... В один миг он был внутри насыпи и кричал безумным голосом, махая шапкой: "Сюда, сюда! Ура, наша взяла!.."
Но это был его последний победный крик. В жару приступа он ни разу не оглянулся на сопровождавших его мальчишек, отборный отряд которых он назначил для нанесения решительного удара. Из четырёх только двое добежали с ним до крепости.
Аполлонка с Гришкой, заметив издали бегство и вопли своих соратников, юркнули в вишни, из вишен в ров, изо рва на выгон -- и пустились бежать во все лопатки к клеткам. Сенька и Васька одни следовали за своим вождём. Но когда, подбежав к валу, Васька догадался, что всё кончено, и когда потом Ильюша, стоявший за антоновской яблонкой, пустил ему прямо в глаз крепким зелёным яблоком, то знаменитый наездник (- Цыган потомучто. – germiones_muzh.) с плачем повернул тыл и, закрыв глаз ладонями, бросился вскачь через куртину. Сенька был повален и скручен прежде, чем мог подумать о бегстве... Атаман грозным голосом сзывал теперь всех нас, ругаясь от нетерпения. Он изнемогал в одинокой борьбе с Пьером, который, сбросив Сашу, с неистовою быстротою ринулся на Бориса, остававшегося единственным защитником внутренней позиции. Они мяли и метали друг друга так страшно, что мы, вскарабкавшись кругом на стены, с замиранием сердца следили, как подымалось то Пьерово, то Борисово туловище, как кряхтели и мычали они, силясь сдавить друг другу рёбра, как относило их от одного угла ямы к другому. Как тут помогать? Ведь они раздавят меня, как только спустишься к ним вниз!.. Пьер был совершенно свеж и страшно разгорячён; атаман наш, напротив того, сильно утомлён первым приступом.
Мы видели, что он начинает ослабевать, что рука его как-то вяло стала держать Пьера, и что Пьер стал поминутно взмахивать им, стараясь бросить на землю... Усталым голосом кричал Борис, чтобы мы держали Пьера и несли верёвку. Саша, несмотря на контуженую голову, вдруг смело бросился вниз и повис на шее Пьера; от этого толчка оба боровшиеся опрокинулись наземь.
-- А! Лежишь! Проси пощады! Смерти или живота! -- свирепо кричал Пьер, в опьянении борьбы представлявший себя среди действительных врагов. Он так сдавил при этом грудь атамана, что тот начал хрипеть. Я и Костя спустились на выручку; Ильюша был при пленном Сеньке; Володю послали подбирать неприятельские доспехи.
Мы ухватились своими крепкими загорелыми руками за толстую шею Пьера и потянули его к себе, упираясь коленями ему же в спину; но он напряг, как бык, эту жилистую шею, нагнул голову и не подавался... Лицо его стало багрово-синее от усилий, которые он делал, сопротивляясь нам; атаман хрипел и бился в его руках. Тогда Саша с безумною решимостью, всегда отличавшею его в битвах, подбежал к самому носу Пьера и, обхватив одну из его рук, повалилися на неё целым корпусом. Борис, воспользовавшись этим, повернулся спиною вверх и приподнял на себе Пьера; тогда нам с Костей уже нетрудно было оттащить его от атамана, которого он держал только одною рукою. Атаман, раздосадованный недавним поражением, собрал последние силы и сам теперь бросился на Пьера. Он успел схватить его под мышки, что лишало Пьера всякой силы. На шее его уже и без того были мы с Костей, а на правой руке Саша. Долго топтались мы так, медленно передвигаясь с места на место; Борис, крепко обхвативший грудь Пьера, выжидал благоприятной минуты, чтобы стряхнуть его и бросить на землю; сам он между тем усиленно дышал, спеша оправиться от медвежьих объятий своего соперника. Пьер не предпринял никакого поступательного движения ни на одного из нас; но он стоял, как дубовый столб, вкопанный глубоко в землю, при всех усилиях наших повалить его. Он опирался на Бориса, когда мы тянули его сзади, и на нас, когда Борис с Сашей гнули его к себе; ноги его были расставлены широко и неподвижно, как каменные тумбы. Ни он, ни мы не произносили ни слова -- только глухой редкий топот ног, да вынужденный вздох иногда раздавались из крепости.
-- Ильюша, бросай Сеньку, давай сюда верёвку! -- сказал вдруг атаман.
Ильюша крикнул Володю. Тогда в первый раз приподнялся крутой смуглый лоб Пьера, и его горевшие гневом узенькие калмыцкие глаза сверкнули на нас, оглядываясь кругом. Казалось, он только теперь заметил, что ему изменили его трусливые ратники, и что он остался один против всех. Он с усилием повернул шею к вишеннику, ко рву, попробовал приподняться на носках и заглянуть туда, попытался даже крикнуть что-то, но только сердито захрипел и закашлял, потому что я и Костя впились ему в шею двадцатью костлявыми пальцами и не переставали оттягивать её назад.
-- Сенька! -- чуть слышно прохрипел Пьер, остановивши глаза на пленном товарище. Сенька лежал бесстрастно и неподвижно, следя взором за битвою. Что-то обиженное и жалобно звучало для меня в Петрушином голосе, будто в стоне раненого зверя.
Всем братьям было теперь жалко и противно, что мы бились против своего же, против Пьера, и притом шестеро на одного.
Ильюша и Володя принесли верёвку. (- повесить Швабрина! – germiones_muzh.)
-- Атаман, ведь его можно так пустить, на честное слово, -- сказал я (- молодец. Молодец! – germiones_muzh.), вдруг содрогнувши сердцем и едва не прыснув слезами -- так горько-обидно мне показалось в это мгновение положение нашего богатыря и храбреца Пьера.
-- Генерал, сдаёшься на капитуляцию? -- грозно спросил тоненький голос Саши, который сидел в это время на корточках, добросовестно уцепившись за ослабевшую руку неприятельского главнокомандующего. Главнокомандующий только мрачно хмурился и, синий он натуги, воспламенёнными глазами глядел на верёвку.
-- Проси пардону! Сдавайся! А то скручу, как барана! -- кричал Борис, безжалостно торжествуя над своим недавним победителем.
Пьер ещё раз с трудом оглянулся на ров, потом на сад, облизал свои запёкшиеся губы и не отвечал ничего. Жилы на его шее и на висках бились так, что нам было слышно.
-- Вяжи его, Ильюша, что с ним разговаривать! -- крикнул атаман. -- Вяжи сначала ноги!
Ильюша нагнулся к ноге; Пьер тоже нагнул голову и спокойно, не шевелясь, смотрел на Ильюшу и на его приготовления. Саша, атаман, мы с Костей -- все с замиранием следили за этим постыдным концом великой битвы. Всем жалко было попранной силы и оскорблённого самолюбия Пьера, но вместе с тем всем жадно хотелось отдыха, спокойствия, безопасности. А пока Пьер не будет связан, тревожное состояние наше не прекратится. Чего же он не сдаётся мирно! Мы бы отпустили его с честью и ничего бы ему не сделали... Он сам виноват в своём позоре.
Вдруг Ильюша отлетел головою в насыпь, Саша куда-то ещё дальше, атаман с болезненным криком отшатнулся в сторону, какие-то железные клещи мгновенно сплющили и оторвали мою руку, державшуюся за него, и Пьер с рёвом дикого зверя очутился на насыпи. Костя ещё болтался у него на спине, но по его отчаянным крикам видно было, что он недолго выстоит перед кулаками Пьера.
Всё мгновенно бросилось вслед, как стая гончих, упустившая кабана. По дороге мы перескочили через Костю, воющего в траве, едва не раздавив его в своём отчаянном беге. Борис, вне себя от досады, летел как ветер наперерез Пьера от дома и калитки. Ильюша с Володей бросились к огородам, чтобы не пустить его через ров в конопляники; я и за мною поднявшийся Костя мчались прямо за беглецом. (- все красавчики. – germiones_muzh.) Сначала он бежал к садовой калитке, надеясь, вероятно, проскочить во двор, к клеткам, где можно было собрать мальчишек; но Борис так искусно отрезал ему путь, что выйти из сада этим путём не было никакой возможности. Пьер повернул тогда через парники к огородам; хотя там ров был глубок и почти непроходим, но зато спасение верное: десять десятин конопляника, высокого, как лес, в котором могла скрыться лошадь, шли прямо от рва к деревенским избам; за деревней тотчас же олешник (- ольха. – germiones_muzh.), болото; в самой деревне скирды, овины... На всяком шагу можно было найти безопасное тайное убежище. В парниках Пьер схватил какую-то вилу и бежал, попираясь ею, делая широкие прыжки. Ильюша бегал отлично; он заступил доску, через которую переходили ров в огороды, и ждал Пьера, вооружившись дубиною, вырванною из-под яблони. Борис настигал Пьера от парников, мы с Костею едва не хватали его за полы. Ров был так заполонён бурьяном, козьим листом и вишняком, что не видно было, где его край, куда надо прыгать. Но проклятая вила спасла Пьера. Он взмахнул ею на Ильюшу, бросившегося ему навстречу, быстро вонзил её в землю и, упираясь на неё, перемахнул через ров, как на качелях. Общий крик беспокойства и досады раздался ему вслед. Больше мы его не видали; только слышали, как ломалась конопля под его тяжёлым бегом. Вила, вонзившись зубьями в землю, ещё дрожала, как струна, от последнего толчка…

ЕВГЕНИЙ МАРКОВ (1835 - 1903. дворянин, писатель-путешественник, этнограф)

КРЫЛАТЫЕ ДЕРЕВЬЯ

мы с матерью готовим обед.
На самый огород, в зелёную тыквенную ботву, заехала наша кабица — летняя кухня. За тыквенной ботвой, которая густо переплеталась и свои плети выбросила вверх, не было бы видно этой кухоньки, если бы не высокий дымоход, настоящая корабельная труба — чёрная с жёлтым ободком посередине.
Сейчас на плите кипит тяжёлый чугунок, а из-под его крышки сердито пыхтит и лезет каша. Я подбрасываю сухие стебли, поддаю «пар в котлах», чтобы дым из трубы вылетал с огнём и искрами.
Мать сидит рядом на стульчике, чистит картошку, и очистки длинной стружкой падают ей в подол. Она думает что-то своё, не видит, как старается её сын, а то бы прикрикнула: «Убавь огонь, хату спалишь!»
Здесь у нас хорошо: на огороде буйно разрослась зелень, живой изгородью она обступила кабицу, и на плечи мне нависают тугие тыквенки, стручья фасоли и гороха. Земля возле плитки утрамбована, вокруг чисто, и в душе моей поют петухи:
Я моряк, красивый сам собою…
Плита у нас большая, вся из кирпича, обмазанная белой глиной, а снизу подкрашена жёлтой. Она полыхает огнём, а я подкладываю побольше сухих стеблей, пламя гудит, пароход мой готов к отплытию, он шипит, разворачивается и разрезает носом крутые зелёные волны.
Товарищ, мы едем далёко,
Подальше от этой земли.

Я стою на палубе, приложив руку к бескозырке, выпятил грудь вперёд, и бьёт меня морской ветер по лицу. Право руля! Полный вперёд — по тыквенной ботве!
Повернулся и вижу: мать чистит картошку, склонившись над миской, но губы у неё слегка дрожат и в глазах вспыхивают насмешливые огоньки.
Я и забыл, что рядом — старшие.
Рука моя опускается, бескозырка исчезла, будто и не было её, а пароход стал ненасытной плитой.
Я присел и стал нехотя кочегарить.
На дворе тихо, безветренно. Только сверху, с южной степи, тянет горячим чебрецом. Степь подступает к самой хате, потому что нет у нас изгороди, только вырыта с улицы канава, чтоб дождь не размывал огород. Двор у нас открытый, и отсюда видно на все четыре стороны: сначала выгон, за ним пашня, а дальше степь, а ещё дальше — не видно ничего, одно небо.
Это когда глядишь на дорогу, которая побрела куда-то через гору. А если посмотреть вниз, на левады?
Стоит наша хата над степным оврагом, за хатой крутой спуск к реке, и на косогоре чернеет густой диковатый сад, сплошь заросший бузиной, терновником, крыжовником.
О, да я забыл об огне!
Кочерёжкой притаптываю пепел, щёки горят от жара. Я снова запихиваю солому, — из дымохода вырывается голубой столб дыма. Толстый кручёный столб тянется высоко в небо, расправляет крылатые ветви и, оторвавшись от земли, плывёт над огородом, над садом, плывёт куда-то за реку. Из дымохода вырастает новое дерево, за ним ещё одно, и уже вереница огромных крылатых деревьев летит над степным оврагом. Думаю: а что, если в самом деле посадить там, на горе… целый лес голубых тополей (нигде нет таких!), а под деревьями пускай течёт настоящее море… и плывёт мой пароход?
Море! Я вздохнул (потому что от плиты сильно печёт), вздохнул, вспомнил реку: да, речушка у нас лягушачья, но поплескаться в ней можно.
Украдкой посмотрел на мать: отпустит меня или нет?
Сидит мать в белом платочке, навесила козырёк над глазами, чтоб не слепило солнце; на лицо её упала тень, и от этого мать выглядит ещё строже — тревожная, задумчивая. Наверное, не сжалится. Скажет: «Одного не пущу».
Если бы жив был Рекс, мой верный пёс. Мы бы сейчас пошли вдвоём.
Нет Рекса.
Убил его Глыпа.
Когда Глыпа проходит мимо нашей хаты, я прячусь от него, приседаю за погребом или за плитой. Тот Глыпа, как вам сказать, какой-то странноватый. Идёт, сапоги у него тяжёлые, как брёвна; шаркает, ногами пыль загребает. И не просто шагает, а голову повесит, глаза в землю уставит, словно пятак потерял. На плече у него всегда двустволка.
Скажешь, бывало: «Добрый день, дядя!» — не слышит. Кричишь ему: «Добрый день, дядя!» — не отвечает. Подбегаешь и громче: «Здравствуйте, или вам уши заложило?» Тогда он повернёт голову и грозно: «Пшша!» Это у него или «ша!», или «пшёл вон!» — не поймёшь.
Так зыкнет на тебя, что больше не захочешь с ним здороваться.
Живёт Глыпа не так, как все, а наоборот: днём, когда люди работают, он спит; ночью, когда люди спят, он шатается. Бродит, стучит сапогами. «Ночью, — говорит, — я лучше вижу». И на охоту (а он охотник) выходит с сумерками.
Такого завистливого охотника, ей-богу, на свете не сыщешь.
Когда охотятся все вместе и кто-то убьёт дичь, а он промахнётся, — Глыпа спорит до драки, готов землю есть, доказывая, что это он пристрелил, он, вот даже дробь его — с особой меткой. Или бывает, пальнёт с разгону по зайцу, а тот как припустит наутёк, Глыпа за ним; гонится что есть силы, видит — не догнать, запустит рукавицей, потом снимет сапог — и сапогом, а потом падает на землю и хрипит: «Вернись… всё равно поймаю…»
Вот этот Глыпа и убил моего Рекса. Говорил, собака набросилась на него ночью. Неправда. Не такой был у меня Рекс.
Рекс был добрый пёс. В конуру к нему заходили цыплята, проживал с ним вместе кривой гусёнок, туда же забегал и белый кролик. Налезет в конуру всякой мелкоты, — Рекс уляжется, протянет лапы, расстелет уши по земле, глаза зажмурит — блаженствует. Облепят его зверюшки со всех сторон: подлезет кролик под мышку и дремлет, как в гнёздышке; прильнёт гусёнок к тёплой шее; усядутся цыплята, кто где хочет: на спину, на лоб, а то и на кончик собачьего носа. Рекс — как убитый, ухом не поведёт: пускай себе греются. Только слегка приоткроет глаз, левый или правый, глянет спросонок: ну как там, всем удобно?
А ещё он был учёный пёс. И любил смешить людей.
Сижу я возле хаты, обняв лохматого Рекса, вдруг мать выходит во двор, и какая-то она встревоженная, будто что-то забыла или потеряла. Такое с ней часто бывает: ходит, суетится по хате, заглядывает во все углы: «Куда я положила нож?» — а нож у неё в руках. И сейчас видно: мать чем-то расстроена. Я тихонько толкаю локтем Рекса и говорю ему с грустью: «Рекс, ты знаешь, я уезжаю — далеко. До свидания!» Рекс сразу же вскакивает на ноги, снимает с колышка мою фуражку, несёт её в зубах и — гоп! — надевает мне на голову. Я говорю: «Рекс, может, ты и почистишь меня на дорогу?» Рекс хвостом, как щёткой, обмахнул пыль с моих штанов, лизнул меня в руку, в щёку и озорно заглянул в глаза: дескать, теперь чистый, как новая копейка. Тогда я говорю: «Рекс, а ты не знаешь, где мой автомат?» Рекс — он был рыжий-рыжий, как огонь, — быстро бросается в сени и несёт в зубах моё оружие — палку из бузины.
Мать, хоть и грустная ещё, глядя на нас, слегка улыбается и говорит: «Вас бы обоих надо в цирк…»
И вот такую собаку убил Глыпа.
Я никогда не забуду Рекса. Часто вспоминаю, как мы боролись с ним в саду, как играли в шпионов, а однажды за речкой… Но стоп! На плите давно закипел борщ, дымок потихоньку вьётся из трубы, и уже не голубые деревья, а синеватые метёлки огня встают над дымоходом.
Мать говорит:
— Больше не подкладывай, пусть борщ на жару поспевает.
Вот и готов обед.
И я словно сварился. Голова горячая, как чугунок. Что-то в ней потрескивает. Точно там, в голове, лопается эмаль.
— Мама, я пойду на реку.
— Нельзя… Куда ты один?
— А я не один. Я с Рексом пойду.
— С каким Рексом? — Мать посмотрела на меня, будто сказала: «Опомнись. Что ты говоришь, сынок?»
Я ничего на говорю. Я знаю: Рекса нет, ну и что с того?..
Посмотрите: на огороде закачались тыквенные листья, закачались, зашуршали, кто-то нетерпеливо барахтается в зарослях, ползёт, пробирается сюда.
Рекс?!
Да, это он. Из-под листьев выскочил запыхавшийся пёс, немного в репьях, немножко грязный, морда хитрая и озорная, вся сверкает. Наверное, что-то натворил. Или ужа загнал под плотину, или сапог Глыпы затащил под ворота (тот сушит свои ступаки на солнце, и запах разносится по всему селу).
Высунул Рекс язык, глядит на меня — глаза рыжие, смеющиеся. Это он зовёт меня в степь: айда бегом, айда на охоту! Но ведь куда сейчас в степь? Жара-то на солнце какая! Ты и так, бедняга, взмок и лакаешь воздух со всей силы!
— Рекс, — подмигнул я, — лучше пойдём купаться на речку.
Я встал. Вскочил за мной и пёс (а может, тень поднялась), и мы осторожно прошли мимо матери. Она провела нас удивлённым взглядом. «Какой Рекс? — говорили её глаза. — Что ты выдумываешь, сынок? Нет Рекса, убил его Глыпа…» — «Ну и пусть! Пусть он сто раз убивает, а для меня пёс живой, живой — вот и всё! Я не один иду на реку, мы вдвоём — видишь, мама?»
— Рекс, пошли, — потрогал я рукой тень, которая лежала у моих ног, и тень послушно побрела за мной.
За хатой я сказал:
— Ну, кто быстрее! — и первый бросился огородом.
Тропинка горячая, тропинка сухая, почти белая от зноя, и ноги шлёпают по земле, а ветер надувает парусом рубашку.
Я не оборачиваюсь, но знаю: пёс — тот не сразу бросится бежать наперегонки. Встанет он под хатой, уши торчком, хвост кренделем. Готовится к прыжку, в глазах у него горят лукавые огоньки. «Беги, беги, мальчуган, — написано на морде у Рекса. — Так и быть, я тебя вперёд пропускаю».
И я бегу, стараюсь изо всех сил, горячая земля жжёт мне пятки. Тропинка вьётся огородом, за ней поворот — и сад. Только нырнул я в кусты, в зелёный сумрак, как кто-то прошуршал за спиной. Вот промелькнул огненный веер, завертелся в кустах. Рекс! Это он догоняет меня.
Кубарем летим с обрыва. Я раскидываю руки и вижу совсем рядом несущуюся тень — это мой Рекс, мой неразлучный пёс: он обгоняет меня!
Мы уже на лугу, мы смеёмся от ветра, который щекочет под мышками. Подошвами чувствую: берег, мягче земля, прохладнее дорожка, тянет луговой свежестью; ещё немного — и речка…

ВИКТОР БЛИЗНЕЦЬ (1933 – 1981). «ЗВУК ПАУТИНКИ»

ХОСЕ МАРИЯ САНЧЕС-СИЛЬВА

ДУРАК

селение было таким древним, что здесь, на берегу, никто не знал, что древнее - селение или море. Селение видело финикийцев и карфагенян, греков и римлян. В нем были развалины замка и арена для боя быков, был рынок, был суд, была начальная школа и отделение банка. Было все, что полагается селению, - и даже дурак.
Пепе-дурак был предметом их гордости. На любые попытки соседей набить себе цену местные патриоты отвечали: "Но у вас нет дурака!" - и на этом разговор кончался.
У Пепе-дурака были карие глаза, очень красивые, кроткие. Временами даже сильные духом люди не могли выдержать взгляда этих ласковых и покорных глаз. Пепе-дурак был тружеником, трудолюбивее которого, быть может, во всем свете не было. Он с готовностью выполнял всякие мелкие поручения, безотказно грузил багаж в автобус. Еще ребенком он повредился в разуме, а может, и от рождения не хватало чего-то. Бывало, ходит целое утро с корзиной из-под рыбы и не знает, где оставить ее и к чему приспособить. А то, бывало, целый божий день ищет что-то на пляже между водорослей.
Временами Пепе не прочь был опрокинуть стаканчик. Смеха ради его напаивали допьяна - и тогда Пепе мучился. Как будто он выздоравливал, а слов, чтобы сказать об этом, у него не было.
Местных жителей кормили земля и море, но еще более - лето. Летом приезжали дачники, и Пепе простодушно верил, что лето было делом их рук, что они-то и привозили его с собой, устилали им землю и море, поднимали его к небесам, эти дачники, снимавшие себе летние домики у пляжа и на горе. Дачники очень хорошо относились к Пепе, и еще лучше относились к нему их дети. Летом у него всегда водились деньги - по крайней мере до тех пор, пока с этим мирились самые бессовестные из его земляков.
Лето уже стучалось в двери, и в кабачке у пляжа, куда сходились с наступлением темноты хозяева дач, только и было разговоров, что о предстоящем сезоне. Уже появились его предвестники - первые дачники, бродившие в поисках дач, небольшого отеля, постоялого двора у моря. И владельцы дач спускались на велосипедах к морю, чтобы сообща обсудить, как лучше перекрасить фасады, подновить черепицу на крышах, отремонтировать водопровод и электричество.
С первых чисел июня кабачок на пляже оживал. Здесь была дачная биржа, здесь играли в кости и карты, опрокидывали стакан-другой терпкого местного вина. Пепе никогда не пропускал этих пирушек, но однажды вечером он не пришел.
Отсутствие Пепе было очень заметно. Без него было меньше смеха и меньше серьезности. Рядом с ним каждый испытывал особенное удовольствие от мысли, что сам он в здравом уме и твердой памяти - простые люди от этого проникались к себе уважением. Любая глупая шутка над Пепе (правда, почти всегда они были беззлобными) вызывала всеобщее веселье, и такое же веселье вызывала любая фраза Пепе, любая из его безобидных глупостей.
Только что кончилась очередная партия. Водитель автобуса Хулиан попросил, чтобы ему дали отыграться. Публика вокруг стола молча курила, наблюдая за игрой.
- Странно, что Пепе нет, - сказал Хулиан.
Каждый из них, оборачиваясь и обшаривая глазами комнату, думал: "Этого не может быть".
Сколько разговоров было в тот вечер о наступающем лете! Вдруг водопроводчик Серафин залился хохотом.
- С Пепе можно сыграть хорошую шутку, - сказал он.
Веселая компания потягивала вино, а Серафин говорил:
- Что, если внушить Пепе, что в этом году будет праздник прощания с весной? Если сказать ему, что все пойдут на южную дорогу прощаться с ней? Если уверить его, что весну встречают иногда на ее пути к морю и что она прекрасная девушка, которая открывается только детям и таким же, как она сама, простакам и делает всем подарки?
- Весной буду я, - сказал, чтобы умаслить компанию, отыгравшийся Хулиан.
Кабачок ответил ему взрывом хохота.
Пепе-дурак поверил. Пепе-дурак верил всему, что ему говорили. Сколько раз доводилось ему брести и из одного конца селения в другой, сгибаясь под тяжестью никому не нужной ноши! Как клоун, как один из этих умнейших "дураков" цирка, Пепе, бывало, по целым дням таскал большую корзину, полную камней, от селения к пляжу и от пляжа к селению - до тех пор, пока какая-нибудь добрая душа, сжалившись над ним, не снимала с него чар злой шутки, назвавшись получателем корзины и дав Пепе на стаканчик.
Пепе поверил.
Они сказали, что зайдут за ним в тот вечер, когда весна уступит свое место лету и отправится к морю. Опаздывать нельзя: когда церковные часы пробьют двенадцать, нужно быть у начала южной дороги, откуда весна выйдет в путь, чтобы закончить его на морском дне, где она заснет до марта будущего года.
Ночь была тихой и безлунной. Бесконечно далекие звезды купались в своем сиянии. Водопроводчик Серафин, Марсиаль из правления Общества взаимопомощи, хозяин кабачка Габриэль и еще шестеро или семеро собрались вместе. Все, в том числе и Пепе, уже поддали немного, но на всякий случай захватили с собой почти полный бурдюк.
- Ты, значит, понял? - втолковывали они дураку. - Проси у нее что хочешь. Если увидишь...
- И не забудь встать перед ней на колени, - напомнил Габриэль.
- И сказать ей "ваше превосходительство", - добавил Марсиаль.
Они чуть не лопнули со смеху, но Пепе верил - и ждал, чтобы его кротким глазам поскорее явилось долгожданное чудо.
Южная дорога начиналась у дремучего леса. Здесь царил мрак, и толстые стволы высоких деревьев казались колоннами строящегося храма. Они сели, и из бурдюка весело побежало вино. Пил и Пепе, задумчивый, ушедший в себя. Наконец Серафин потребовал тишины и внимания. Все встали. Медленно и торжественно прокатился в неподвижном воздухе первый из двенадцати ударов церковных часов.
- Внимание, - негромко сказал Серафин, - откройте глаза пошире!
Все сделали вид, что напряженно вглядываются в темноту, и Пепе-дурак широко открыл свои темные с поволокой глаза.
Между деревьями появилась тень, и Пепе увидел ее первым.
- Вон она! - воскликнул он.
Остальные прикинулись, будто ничего не видят:
- Где, где?
- Вон, вон она идет! - ответил, дрожа, Пепе и показал рукой.
- Так беги же за ней! - не допускающим возражений тоном сказал Серафин. Мы не видим ничего. Да смотри не забудь встать на колени и попросить у нее что-нибудь!
Пепе-дурак двинулся вслед за тенью, а остальные, еле сдерживая смех, покрались за ним. Приглядевшись, он увидел, что это длинноволосая женщина в тунике, с охапкой цветов в руках. Пепе побежал. Догнав женщину, он бросился перед ней на колени со словами:
- Сеньора Весна, сеньора Весна!. Я Пепе-дурак. Дайте мне подарок!
Грянул оглушительный хохот, и Пепе поднял глаза. Вокруг него и "Весны", которая тоже гоготала, держась обеими руками за грузный живот, стояли его приятели. "Сеньора Весна" была, как одна капля воды на другую, похожа на водителя Хулиана. Шутка закончилась весельем у бурдюка. О Пепе тут же забыли.
Пепе-дурак сидел на земле. При всей доверчивости не такой уж он был дурак, чтобы поверить, будто водитель Хулиан и есть Весна и что от него можно ожидать каких-то подарков.
- Пепе, пойдем, это же была шутка, - позвали его.
Впервые Пепе промолчал и не пожелал пойти с ними. Ну и что за беда? Ночь была изумительной, в бурдюке еще оставалось вино, и шутка удалась. Они ушли и уже издалека позвали его еще раз.
Пепе-дурак остался один у начала южной дороги, один среди могучих деревьев, наедине с шепотом звезд и журчанием ручья. Прошло полчаса, а может быть, больше. Внезапно все вокруг осветилось странным светом. Пепе открыл глаза и увидел: цветущая и нагая, с попугаем в руке, к морю шла красавица. Пепе побежал, бросился к ее ногам, обхватил их, и она мелодичным голосом спросила:
- Чего бы ты хотел от меня?
Дурак поднял темные глаза и, остолбенело глядя на ее сияющую и чистую красоту, попросил:
- Подари мне что-нибудь, что хочешь подари.
- Скажи мне сначала, кто я, - спросила она, улыбаясь.
- Ты Весна, - с беззаветной верой ответил Пепе.
- Ты получил свой подарок, - сказала она и пошла дальше.
Пепе пошел за ней, держась поодаль. Она шла легко, будто не касаясь босыми ногами земли.
Потом Пепе остановился и начал искать подарок. Руки его были пусты, пусты были и карманы. Ее больше не было видно - она ушла к морю. Пепе-дурак медленно побрел к селению.
На следующее утро, когда Пепе, проснувшись, пришел в кабачок у автобусной остановки, Серафин обхватил его за плечи и вывел на улицу. Ему хотелось как-то загладить то, что произошло ночью.
- Пепе, хочешь стаканчик? - тихонько спросил он дурака. - Пойдем, а о шутке позабудь.
И совсем не подумав о том, что Пепе уже давным-давно обо всем позабыл, он заглянул ему в глаза. Они были такие же, как всегда, - чистые, ласковые, прозрачные, большие, полные любви. Но только зеленые. Зеленые светлой зеленью моря, светлой зеленью весны, светлой зеленью невинности.
- Зеленые! Они у него стали зеленые! - кричал Серафин, кричал как помешанный и в ужасе мчался по улице.

ХОРОШО ЖИТЬ НА СВЕТЕ! ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ СЧАСТЛИВОЙ ДЕВОЧКИ. XII серия (1906)

ДАЧА. МОРСКИЕ ПУТЕШЕСТВИЯ
вот уже целая неделя, что мы на даче. Здесь не то, что в городе, -- и посидеть смирно некогда, всюду надо сбегать, со всяким уголком познакомиться. Сегодня с утра противный дождь, как из ведра льет, a то и сегодня не пришлось бы взять пера в руки.
Место здесь очень красивое, и дач немного, -- всего двадцать, a потом есть еще маленькие кривые домики, где живут бедные люди, огородники, молочница наша и разные мастеровые. Наша дача самая большая и самая красивая. Папа говорит, что она построена еще при императрице Екатерине II, и что там жил какой-то важный граф. Все комнаты y нас большие, но зала огромная с колоннами, a в двух углах стоят ужасно смешные диваны, большие-большие и тоже углом. За дачу эту мы ничего не платим, -- это папе казенная полагается. Сад y нас тоже прелестный и перед дачей, и за ней. Мне больше нравится та половина, которая за домом; дача наверху, a сад спускается вниз прямо к реке; там стоит купальня и лодки. Я обожаю и купаться, и на лодке ездить, и прекрасно умею грести. В реке, говорят, около берега, очень много раков, и мужики их часто ловят. Одно здесь скверно: ничего не видать, что на соседних дачах делается, потому что на¬право и налево высокий-превысокий забор из досок.
Как только мы приехали, сейчас же побежали с Ральфом повсюду. Первое дело, что я хотела, это на лодке покататься. Мамочка была занята, m-lle (- гувернантка. Уехала к себе во Францию. – germiones_muzh.), слава Богу, тю-тю, мы с Ральфиком свободны. Я-то в лодку прямо с мостков так и прыгнула, но мой бедный пес боялся сделать такой большой скачок, и стал страшно визжать, так что я должна была вылезть, взять его на руки и внести. Потом я отвязала лодку, взяла весла и поехала, не далеко, a тут возле берега, вокруг купален. Вот хорошо!
Но через некоторое время мне стало ужасно холодно ногам; посмотрела, a в лодке оказывается прОпасть воды, я ее под досками-то и не заметила. Ноги y меня насквозь промокли, a y бедного Ральфа и живот даже мокрый был. Причалили мы, и стала я с ним бегать, чтобы согреться, да и башмаки чтобы высохли, -- нельзя же мамочке такие ноги показать! Я-то по траве бегала, a противный Ральф лег на песок и давай в нем кататься; вымазался так, что смотреть страшно; a тут уже время обедать. Моих ног мамочка, может быть, и не заметила бы, a как увидала, какое Ральф страшилище, мокрый, в песке, сейчас и сообразила, что мы где-то вместе около воды куролесили. Я сказала, что мы были около реки, но промолчала только, что делали. Мамочка рассердилась и запретила мне туда ходить, сказав, что иначе она меня совсем из сада одну выпускать не будет. Но я все-таки каждый день к реке хожу и вчера была, только уж я не сажусь в ту глупую дырявую лодку, из-за которой мне досталось, a ка¬таюсь в другой, новенькой, хорошенькой, с надписью "Голубка"; a Ральф так хорошо выучился в лодку прыгать, как настоящий матрос.
Слава Богу, дождь перестал, надо скорей в сад бежать, да и Ральфу дома сидеть надоело; я пишу, a он все время за ноги кусает... Ай-ай-ай, вот скандал! -- ведь он мне весь правый каблук сгрыз!..

ВЕРА НОВИЦКАЯ (1873 - ?)