Category: город

Category was added automatically. Read all entries about "город".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

его любили все: часы и цепочка Чарли Чаплину

однажды когда Чарли Чаплин проехался в нью-йоркском метро, он обнаружил в кармане золотые часы. А назавтра получил письмо, в котором вор-карманник писал, что это его работа - и подарок... Чаплин сдал подарок в полицию. Но через год, когда за часами никто не явился, их вернули Чаплину. А по почте пришло еще кое-что: "дорогой мистер Чаплин! Год назад у меня украли в метро часы. А потом я прочел в газетах, что вор подарил их вам. Поскольку я не меньший ваш поклонник, примите от меня и золотую цепочку к ним".

МЕТРОПОЛИТЕН (- в то время их было всего три: в Лондоне, в Нью-Йорке и в Афинах)

от ущелья цвета индиго к морям Оссиана (- ирландский бард III в. н.э. Значит, моря британские. - germiones_muzh.), по розовому и оранжевому песку, омытому опьяняющим небом, поднимаются переплетенья хрустальных бульваров, где живут молодые бедные семьи, покупающие свое пропитание у зеленщиков. Никакого богатства. - Город!
По асфальтной пустыне бегут в беспорядке с туманами вместе, чьи мерзкие клочья растянулись по небу, которое гнется, пятится, клонится книзу и состоит из черного, мрачного дыма, какого не выдумал бы и Океан, одевшийся в траур, - бегут в беспорядке каски, колеса, барки, крупы коней. - Битва!
Голову подними: деревянный изогнутый мост; последние огороды самаритян; раскрашенные маски под фонарем, исхлестанным холодом ночи; глупенькая ундина в шелестящем платье возле реки; светящиеся черепа на гороховом фоне; и прочие фантасмагории. - Пригород!
Дороги, окаймленные решетками и стенами, за которыми теснятся их рощи; ужасные цветы, что могут быть названы сестрами и сердцами; обреченный на томность Дамаск; владенья феерических аристократов - зарейнских, японских, гуаранийских - владенья, еще пригодные для музыки древних; - и есть трактиры, которые никогда уже больше не будут открыты; - и есть принцессы и, если не очень ты изнурен, изученье светил. - Небо!
Утро, когда ты с Нею боролся, и было вокруг сверкание снега, зеленые губы, и лед, и полотнища черных знамен, и голубые лучи, и пурпурные ароматы полярного солнца. - Твоя сила!

АРТЮР РЕМБО (1854 - 1891)

взрослые и дети (Париж 1950-х)

— ...так уж получилось, — сказал Габриель. — Просто мне их (жест) манеры пришлись не по душе.
— О, мсье! — сказал официант. — Мы уже сами пожалели об этом.
— Ведь они оскорбили меня, — пояснил Габриель.
— Вот тут вы не правы, — сказал официант.
— Еще как прав, — ответил Габриель.
— Не переживай, — сказал ему Подшаффэ. — Никто от оскорблений не застрахован.
— Глубокая мысль, — сказал Турандот.
— Ну а теперь, какие у тебя планы? — спросил Подшаффэ у Габриеля.
— Кофе выпью.
— А потом?
— Зайду домой, а потом провожу малышку на вокзал.
— А ты на улицу выглядывал?
— Нет.
— Пойди посмотри.
Габриель пошел.
— Да, тут уж, конечно...
И в самом деле две бронетанковые дивизии ночных сторожей и эскадрон юрских спаги, как выяснилось, заняли позиции вокруг площади Пигаль.

XVIII
— Наверное, надо позвонить Марселине, — сказал Габриель.
Остальные продолжали молча пить кофе со сливками.
— Дело дрянь, — тихо сказал официант.
— А вас не спрашивают, — отозвалась вдова Авот'я.
— Сейчас я тебя положу туда, откуда взяли, — сказал Подшаффэ (- в рядок вырубленных Габриэлем официантов. - germiones_muzh.).
— Ладно, ладно, — отозвался официант. — Что уж и пошутить нельзя?
Габриель вернулся.
— Странно, — сказал он. — Никто трубку не берет.
Он хотел выпить свой кофе.
— Черт, остыло, — добавил он и брезгливо поставил чашку на стойку.
Подшаффэ выглянул на улицу.
— Подходят, — сообщил он.
Отойдя от стойки, все столпились вокруг него, кроме официанта, — он спрятался под кассой.
— По-моему, они чем-то недовольны, — заметил Габриель.
— Потрясающе, — прошептала Зази.
— Надеюсь, с Зеленудой будет все в порядке, — сказал Турандот. — Он ведь ни в чем не виноват.
— А я, — поинтересовалась вдова Авот'я. — Я-то в чем виновата?
— Вот и отправляйтесь к своему Хватьзазаду, — пожав плечами, сказал Подшаффэ.
— Да ведь это же он и есть! — воскликнула она. Перешагивая через груду поверженных, образовавшую перед «Никтолопами» нечто вроде баррикады, вдова Авот'я выказывала горячее желание присоединиться к нападавшим, которые медленно и организованно продвигались ей навстречу. Увесистая пригоршня пулеметных пуль пресекла эту попытку. Поддерживая вываливающиеся кишки руками, вдова Авот'я рухнула наземь.
— Глупо все-таки, — прошептала она, — с моими-то деньгами еще бы жить да жить. (- да. - germiones_muzh.)
И испустила дух.
Зази упала в обморок.
— Могли бы быть поосторожней, — разгневанно сказал Габриель. — Ведь здесь дети.
— Сейчас ты сможешь высказать им свои замечания лично, — сказал Подшаффэ, — они уже здесь.
Вооруженные до зубов личности находились теперь просто-напросто по ту сторону застекленного фасада, который являл собой весьма сомнительное прикрытие, тем более что большая часть стекол была разбита во время предыдущей драки. Вооруженные до зубов личности выстроились в ряд посередине тротуара. Человек с зонтом на руке вышел вперед и, перешагнув через труп вдовы Авот'и, вошел в пивную.
— Надо же! — сказали хором Габриель, Турандот, Подшаффэ и Зеленуда.
Зази все еще была без сознания.
— Да, — сказал человек с (новым) зонтиком. — Это я, Гарун аль Рашид. Я тот, кого вы знали и порой не узнавали. Я — властелин этого мира и прилегающих к нему территорий. Иногда я путешествую по своим владениям под разными личинами, облачаясь в одежды неуверенности и заблуждения, которые, кстати говоря, для меня весьма характерны. Неумный, ограниченный полицейский, ночной грабитель, робкий преследователь вдов и сироток, все эти мимолетные образы позволяют мне пренебречь ничтожно малой опасностью выставить себя на посмешище, показаться пустым болтуном или чрезмерно сентиментальным влюбленным (благородный жест в сторону вдовы Авот'и). В вашем сознании я был только что причислен к без вести пропавшим, но вот я снова среди вас, теперь уже в облике победителя — это можно сказать без ложной скромности. Полюбуйтесь! (Еще один не менее благородный жест, на сей раз охватывающий всю ситуацию в целом.)
— Болтай, болтай, — сказал Зеленуда, — вот все...
— А его бы надо в суп пустить, — сказал Хватьзазад (Извините: Гарун аль Рашид).
— Никогда! — воскликнул Турандот, прижимая клетку к груди. — Уж лучше смерть! (- ну, в общем, это она и есть. Вам капец. - germiones_muzh.)
Произнося эти слова, он начал медленно уходить под землю, как, впрочем, Габриель, Зази и Подшаффэ. Грузовой лифт спустил всех их в подвалы «Никтолопов». Находящийся в тени лифтер тихо и настойчиво рекомендовал им следовать за ним, и по-быстрому. Он держал в руках электрический фонарь, который служил сигналом сбора и в то же время демонстрировал достоинства питающих его батареек. Пока на первом этаже вооруженные до зубов личности под влиянием эмоций пускали автоматные очереди себе под ноги, маленькая группа, следуя означенным рекомендациям и фонарю, продвигалась с большой скоростью мимо полок, забитых бутылками мюскадного сиропа и Гренаде. Габриель нес на руках все еще не пришедшую в себя Зази, Турандот — вялого Зеленуду. Что до Подшаффэ, то он не нес ничего.
Они спустились по лестнице, потом прошли через небольшую дверцу и оказались в канализационном стоке. Открыв другую дверцу, они очутились в метро, в проходе, облицованном керамической плиткой, где было пока еще темно и безлюдно.
— А теперь, — тихо сказал лампоносец, — если мы не хотим, чтобы нас застукали, надо разойтись в разные стороны. Тебе, — обратился он к Турандоту, — туго придется с этой птахой.
— Я перекрашу его в черный цвет, — мрачно ответил Турандот.
— Все это как-то не здорово, — сказал Габриель.
— Ох, уж этот Габриель! — сказал Подшаффэ. — Всегда найдет, как утешить.
— Я провожу малышку, — сказал лампоносец. — Тебя, Габриель, за версту видать. К тому же я захватил ее чемодан. Может, что-нибудь и забыл — спешил очень.
— Расскажи, как это было.
— Сейчас не время.
Зажегся свет.
— Ну вот, — тихо сказал лампоносец. — Метро пошло. Ты, Подшаффэ, поезжай к площади Звезды, а ты, Турандот, к Бастилии.
— В общем, каждый за себя? — спросил Турандот.
— Не знаю, как ты без гуталина справишься, — сказал Габриель. — Придется что-нибудь эдакое придумать.
— А что, если я сам залезу в клетку, — предложил Турандот, — а Зеленуда меня понесет?
— Это мысль.
— Я пошел домой, — сказал Подшаффэ. — К счастью, сапожное дело является одной из основ современного общества. И, как известно, все сапожники на одно лицо.
— Это уж точно.
— Пока, ребята! — сказал Подшаффэ.
И он удалился по направлению к площади Звезды.
— Пока, ребята! — сказал Зеленуда.
— Болтай, болтай, вот все, на что ты годен, — отозвался Турандот.
И они понеслись по направлению к Бастилии.

XIX
Жанна Сиськиврось внезапно проснулась. Она посмотрела на часики, оставленные на тумбочке: было уже больше шести.
— Пора!
Тем не менее она задержалась еще на несколько мгновений, рассматривая своего возлюбленного, который раскатисто храпел, раскинувшись голяком на постели. В процессе постепенного перехода от общего к частному она скользнула уже вялым и равнодушным взглядом по тому самому предмету, который занимал ее в течение одного дня и двух ночей: сей объект напоминал скорее обмякшего после кормления младенца, нежели лихого гренадера.
— К тому же он такой дурак!
Она быстро оделась, побросала в сумочку самые разнообразные предметы, подштукатурила лицо.
— Низяапаздывать! А то я потом свою дочь не найду. Я Габриеля знаю. Они наверняка придут вовремя. Если, конечно, ничего не случилось.
Она прижала к груди тюбик губной помады:
— Только бы с ней ничего не случилось.
Теперь она была уже совсем готова. Перед выходом она бросила последний взгляд на своего хахеля.
— Разве что он сам ко мне придет. Если будет настаивать, я, может, и не откажусь. Но сама за ним больше бегать не буду.
Она тихонько закрыла за собой дверь. Хозяин гостиницы вызвал такси, и уже в половину она была на вокзале. Прокомпостировав билет, она спустилась на платформу. Вскоре появилась Зази с каким-то типом, который нес ее чемодан.
— Надо же! Марсель! — воскликнула Жанна Сиськиврось. (- Марселина... Ай-я-яй! А дядюшка Габриэль-то действительно... - germiones_muzh.)
— Он самый.
— Она же спит на ходу!
— Мы тут малость покуралесили. Вы уж на нее не сердитесь. И меня тоже простите, но мне надо бежать.
— Понимаю, а что Габриель?
— Дело дрянь. Надо уходить. Пока, малышка.
— До свиданья, мсье, — сказала Зази с отсутствующим видом.
Жанна Сиськиврось прошла с девочкой в купе.
— Ну как! Весело было!
— Так себе.
— В метро была?
— Нет.
— А как вообще время провела?
— Я постарела.

РАФАЭЛЬ АЛОИЗИУС ЛАФФЕРТИ

НЕДЕЛЯ УЖАСОВ

— хочешь, у тебя что-нибудь пропадет? — спросил свою маму Кларенс Уиллоби.
— Вот разве что раковина с грязной посудой. Только как ты это сделаешь?
— Я построил «Исчезатель». Это совсем нетрудно. Вырезаешь оба донца у жестянки от пива. Потом берешь два куска красного картона с дырочкой посередке, приделываешь их к банке сверху и снизу. Смотришь в дырочку и мигаешь. И на что наведешь — исчезнет.
— Да ну?
— Только вот как сделать, чтобы это вернулось, я не очень-то знаю. Поэтому давай лучше попробуем на чем-нибудь еще. Посуда ведь денег стоит.
Мира Уиллоби лишний раз восхитилась умом своего девятилетнего сына. Какое благоразумие! Ей всю жизнь этого не хватало.
— А что, если попробовать на кошке Бланш Мэннерз? Вон она гуляет на улице. Кому она нужна, кроме хозяйки?
— Правильно.
Мальчик поднес свой «Исчезатель» к глазу и мигнул. Кошка исчезла с тротуара.
Мать изумилась.
— Как это получается? Ты сам-то хоть знаешь?
— Конечно. Берешь жестянку, вырезаешь оба донца, приделываешь два куска картона. Потом мигаешь.
— Ну, бог с ним. Забирай эту штуку и играй с ней на улице. А здесь смотри ничего не трогай. Дай мне подумать обо всем хорошенько.
Когда миссис Уиллоби осталась одна, ею овладели самые противоречивые чувства.
— Нет, положительно он вундеркинд. Ведь сколько есть взрослых, которые понятия не имеют о том, как сделать действующий «Исчезатель»! А Бланш Мэннерз, наверно, уж как-нибудь обойдется без кошки.
Кларенс остановился на углу у пивной «Позолоченный кран».
— Хотите, Нокомис, у вас что-нибудь пропадет?
— Нет, вот разве мое пузо.
— Но если оно пропадет насовсем, в вас будет дырка, и вы истечете кровью.
— И то верно. Испробуй-ка лучше на пожарном кране.
И вот наступил небывалый день для всей округи. Из соседних кварталов сбежались дети; они играли на залитых водой улицах и в переполненных канавах, и если кто-нибудь утонул (а мы не утверждаем этого наверняка) в потоках воды (настоящее наводнение!), то это легко было предвидеть. Пожарные машины (где это видано, чтоб их вызывали откачивать воду!) заливало выше колес. Повсюду сновали санитары и полицейские, мокрые до нитки и растерянные.
— Живая и мертвая вода! Кого побрызгать?! Кого побрызгать?! — выкликала Кларисса Уиллоби.
— Да заткнись ты! — цыкали на нее санитары. Бармен Нокомис из «Позолоченного крана» отозвал Кларенса в сторонку.
— Про этот твой фокус я никому ни гу-гу, так и знай, — сказал он.
— Вы не скажете, так и я не скажу, — отвечал Кларенс.
Но полицейский Комсток что-то пронюхал.
— Тут должно быть какое-то объяснение — одно из семи. Это сделал кто-то из семи маленьких Уиллоби. Как — я не знаю. Даже если бульдозером этот кран своротить, и то от него что-нибудь останется. А все-таки это они, кто-то из них.
У полицейского Комстока был редкий нюх на темные дела. Вот он и разгуливал здесь в доках, на окраине, а не сидел начальником где-нибудь в центре города.
— Кларисса! — грозно окликнул ее полицейский Комсток.
— Живая и мертвая вода! А ну, кого побрызгать!.. — не унималась девочка.
— Известно тебе, что случилось с этим краном? — спросил ее полицейский.
— По-моему, здесь какое-то колдовство. Больше я пока ничего не знаю. Когда узнаю поточнее — скажу.
Клариссе было восемь лет, и ей повсюду чудилось колдовство.
— Гарольд, Клементина, Коринна, Джимми, Кирилл! — вызвал Комсток пятерых младших Уиллоби. — Известно вам, что случилось с этим краном?
— Тут вчера ходил один дяденька. Верно, он и стащил, — предположила Клементина.
— Да не было здесь никакого крана. Зря только шум подняли, — заметил Гарольд.
— Это дело будут слушать в ратуше, — сказала Коринна.
— Ну и пусть слушают, — отозвался Джимми. — А я не скажу!
— Ки-ри-лл!.. — взревел страшным голосом полицейский Комсток. Вышло действительно страшно. Он ведь и сам был напуган.
— Эники-беники! — сказал Кирилл. — Мне всего три года. Какой с меня спрос!
— Кларенс! — произнес Комсток.
Кларенс глотнул слюну.
— Известно тебе, куда девался пожарный кран?
Кларенс так и просиял.
— Что вы, сэр! Понятия не имею.
Тут явилась группа ребят из водопроводной сети; они в мгновение ока отключили воду во всем районе и забили трубу.
— Доложишь об этаком — ведь засмеют! — бросил один из них.
Полицейский Комсток ушел совсем расстроенный.
— Право, мне сейчас не до вашей кошки, мисс Мэннерз, сказал он. — Ну откуда мне знать, где она? Тут пожарный кран пропал, а вы с кошкой.
— А по-моему, если отыщется кошка, пожарный кран тоже найдется, — вмешалась Кларисса. — Так мне по крайней мере кажется.
Оззи Марфи носил на макушке ермолку. Кларенс нацелил на нее «Исчезатель» и мигнул. Ермолки как не бывало, а по затылку Оззи потекла струйка крови.
— Я б на твоем месте кончил эту игру, — сказал Нокомис.
— Какую «игру»? — возмутился Кларенс. — Это же всерьез!
Так началась неделя ужасов в доселе ничем не приметном районе. Со сквериков пропадали деревья; фонарные столбы исчезали с привычных мест. Уолли Уолдорф подкатил к воротам, вышел из машины, захлопнул дверцу — и машины как не бывало. Джордж Маллендорф шел по дорожке к дому; навстречу ему кинулся его пес Дружок и хотел лизнуть хозяина в лицо. Но едва пес подпрыгнул, как случилось невероятное. Дружок исчез; только еще минуту в удивленном воздухе звенел его лай.
Но хуже всего обстояло дело с пожарными кранами.
Наутро после пропажи первого крана был установлен новый. Через восемь минут он бесследно исчез, и опять началось наводнение. К полудню появился третий кран. Этот исчез в три минуты. Наутро поставили четвертый.
К месту происшествия прибыли: уполномоченный по водоснабжению, городской инженер, начальник полиции с группой охраны общественного порядка, глава общества по борьбе с детской преступностью, ректор университета, мэр города, три господина из ФБР, фоторепортер из хроники, несколько видных ученых и толпа самых благонадежных горожан.
— Пусть теперь попробуют украсть кран, — сказал городской инженер.
— Пусть попробуют, — подхватил начальник полиции.
— Пусть по… Все! Уже! — только и успел произнести один из видных ученых.
Кран сгинул; все стояли мокрые как мыши.
— Во всяком случае, я получил сногсшибательный кадр, объявил фоторепортер.
Но тут же, у всех на глазах, исчез его аппарат со всеми принадлежностями.
— Отключите воду и перекройте трубу, — приказал уполномоченный по водоснабжению. — Нового крана не будет. На складе больше нет.
— Зарезали без ножа! — вскричал мэр. — Неужто и у Тэсса нет?!
— У Тэсса есть, — сказал маленький толстячок. — Я — Тэсс.
— Прошу всех в «Позолоченный кран», джентльмены, — сказал Нокомис. — Приглашаю вас отведать наш новый коктейль «Игра с огнем», и, ручаюсь, ваше настроение исправится. Этот напиток мы готовим из лучшей маисовой водки и жженого сахара, а воду берем из этой канавы. Вы первые попробуете наш коктейль.
«Позолоченный кран» процветал. Ведь как раз против его дверей пропадали краны и фонтанировала вода.
— Я придумала, как нам разбогатеть, — сказала через несколько дней маленькая Кларисса своему отцу, Тому Уиллоби. Тут все говорят, что готовы хоть завтра продать за бесценок свои дома и перебраться в другой район. Так вот, достань побольше денег и скупи все дома. Потом ты их продашь и станешь богачом.
— Я бы не дал за них и гроша. Три дома уже провалились в тартарары, и все, кроме нас, вынесли мебель во двор. Неровен час завтра тут будет пустырь.
— Вот и купи этот пустырь. И жди, когда вернутся дома.
— Дома?.. А они, что же, вернутся?! Кажется, вы что-то знаете, милая барышня.
— По-моему, я почти догадалась. Только пока не скажу больше ни слова.
В роскошных, но неприбранных комнатах, где мог бы жить какой-нибудь запойный султан, собрались трое видных ученых.
— Мы столкнулись с явлением трансцендентного ряда. Оно опровергает мысль о квантовании пространства. И в некотором роде перечеркивает Боффа, — сказал профессор Великоф Вонк.
— Всякая прерывность непрерывного для нас трансцендентна, — заметил Арпад Аркабаранан.
— Да, — откликнулся Уилли Магкилли. — Подумать только, оказывается, для этого нужна простая жестянка из-под пива и два кусочка картона. Мы в детстве брали для этого коробку от толокна и красную крайолу.
— Порой мне трудно уловить вашу мысль, — проговорил профессор Вонк. — Пожалуйста, говорите понятнее.
Люди, как таковые, не пропадали и не получали увечий, если не считать царапины на макушке Оззи Марфи и на мочках Кончиты, у которой прямо из ушей испарились безвкусные подвески, да еще оторванного или поврежденного пальца на руке одного из соседей (только взялся за ручку двери — глядь, а дома-то нет) и кончика ноги соседского мальчишки (этот бил по консервной банке, а банки и след простыл); всего было пролито с поллитра крови и потерян неполный килограмм мяса.
Но тут на глазах у покупателей растворился в воздухе бакалейщик, мистер Бекл. Это были уже не шутки.
На квартиру к Уиллоби из центра города явилось несколько замученных сыщиков. Самый замученный оказался мэром. В былые дни он выглядел куда лучше, но ведь все эти страсти продолжались уже с неделю.
— Ходят нехорошие слухи, что семья ваша причастна к происходящему, — начал один из сыщиков. — Кто может нам что-нибудь сообщить?
— Я заварила эту кашу, — сказала Кларисса. — Только что тут такого нехорошего? Просто капельку таинственно. Но если вы хотите знать, в чем дело, допросите меня.
— Так это твоих рук дело? — спросил сыщик.
— Ну, так не допрашивают! — сказала Кларисса.
— Куда все это подевалось? — продолжал сыщик.
— И так тоже, — упорствовала девочка.
— Можешь ты все это вернуть?
— Конечно. Всякий может. Вы разве не можете?
— Не могу. А если ты можешь — возврати немедленно.
— Но для этого кое-что нужно. Дайте мне золотые часы и молоток. Потом сходите в аптеку и принесите лекарства. Еще мне нужен ярд черного бархата и фунт леденцов.
— Как, пойдет? — спросил один из сыщиков.
— Пойдет, — сказал мэр. — Что мы тут можем поделать? Дайте ей все, что она просит.
И ей принесли все, что она потребовала.
— Чего она лезет? — рассердился Кларенс. — Я один все устроил. И совсем она не знает, как возвратить пропавшее.
— Нет, знаю! — возмутилась Кларисса. — Я знаю, что это он все устроил. Но ведь как делать «Исчезатель», он прочел в моем дневнике. Будь он моим сыном, я б его высекла за то, что он читает дневник своей младшей сестры. Вот что бывает, когда подобные вещи попадают в ненадежные руки!
Она положила на пол золотые часы мэра и нацелилась молотком.
— Надо чуточку обождать. Спешить нельзя. Еще не настало время.
Секундная стрелка обежала циферблат, и наступило мгновение, которому издревле был отведен свой черед. Кларисса с размаху ударила молотком по дорогим часам.
— Вот и все, — сказала она. — Конец вашим бедам. Смотрите, вон кошка Бланш Мэннерз гуляет там же, где неделю назад.
И действительно, по тротуару снова брела кошка.
— Теперь пойдемте к пивной и поглядим, как появится пожарный кран.
Ждать пришлось всего несколько минут. Кран возник неизвестно откуда и с лязгом занял свое место на улице — вот, мол, я здесь.
— Теперь слушайте! — вещала Кларисса. — Все, что исчезло, объявится вновь, едва минет семь суток со дня пропажи!
Так настал конец неделе ужасов. Вещи возвращались одна за другой.
— Как ты узнала, что они вернутся спустя неделю? — спросил девочку мэр.
— Так ведь Кларенс построил семидневный «Исчезатель». А можно построить девятидневный, тринадцатидневный, двадцатисемидневный и даже одиннадцатилетний. Я хотела построить тринадцатидневный «Исчезатель», но для этого надо смазать картон кровью, взятой из сердца маленького мальчика, а Кирилл всякий раз поднимал вой, когда я пробовала сделать в нем дырочку.
— Неужели ты все это умеешь?
— Ну, конечно. Только меня в дрожь бросает, как подумаю, что все это может попасть в неопытные руки.
— Меня тоже, Кларисса. А теперь скажи, для чего тебе понадобились лекарства?
— Варить снадобья.
— А черный бархат?
— Шить платья куклам.
— Ну, а фунт леденцов?
— И как вы стали нашим мэром, когда не знаете таких вещей! Для чего мне сладости, как по-вашему?
— И последнее, — сказал мэр. — Зачем ты разбила мои золотые часы?
— А это чтоб было пострашнее, — ответила девочка.

взрослые и дети (Париж 1950-х)

XVI
…Хватьзазад снова облачился в форму легавмена. На маленькой площади, неподалеку от "Старого ломбарда", он меланхолически ждал закрытия этого заведения. Он задумчиво (казалось) смотрел на группу бродяг, уснувших на решетке вентиляционного люка метро. Они наслаждались средиземноморским теплом, исходившим из этого отверстия, которое, несмотря на забастовку, продолжало его источать. Несколько мгновений он думал о зыбкости человеческого бытия, тщетности усилий как грызунов, так и человекообразных, после чего принялся завидовать - секунды две-три, не больше, ведь во всем надо знать меру - судьбе этих обездоленных, пусть обездоленных, но не отягощенных грузом социальных обязанностей и светских условностей. Хватьзазад вздохнул.
На его воздыхания эхом отозвался еще более надрывный всхлип, что вконец смутило Хватьзазадовы мечтания. "Шоэто, шоэто, шоэто",- подумали Хватьзазадовы мечтания, облачаясь, в свою очередь, в легавменские доспехи и, тщательно прочесав зорким глазом окружавшую его темноту, обнаружили источник означенного звука в лице некоей развалившейся на скамейке личности. Хватьзазад приблизился к ней со всеми обычными мерами предосторожности. Что до бродяг, то они продолжали спать, чувствуя, что рядом ходят такие же, как они.
Личность делала вид, что дремлет. Хватьзазаду от этого легче не стало, но тем не менее он обратился к ней в следующих выражениях:
- Что вы здесь делаете? В столь поздний час?
- А вам-то что? - отозвался этот некто по имени X.
Хватьзазад, кстати говоря, задался тем же вопросом, когда формулировал свои собственные. Да, действительно, ему-то что до этого? Все дело было в его профессии, его внешнем обличье, но, с тех пор как он потерял Марселину (- которую собирался изнасиловать, но она ушла через окно по стене. – germiones_muzh.), ему все чаще и чаще хотелось размягчить коросту своих поступков в сперме неудовлетворенных желаний. Борясь со своим пагубным влечением, он продолжал беседу.
- Как это что? - сказал он.- Это касается меня непосредственно.
- В таком случае,- сказала личность,- это совсем другое дело.
- Значит, вы позволите мне вновь сформулировать поставленного мною ранее здесь при вас вопроса?
- Вопрос, а не вопроса,- сказала тень.
- Вопроса,- сказал Хватьзазад.
- Вопрос, без "а".
- Вопрос,- наконец согласился Хватьзазад.- Ах, эта грамматика! Я в ней не силен. Это меня и подкосило. Ладно, не будем об этом. Ну так?
- Ну так что?
- Вы не ответили на мой вопрос.
- Я ведь забыл, что за вопрос. Уш сколько времени прошло.
- Значит, мне повторить?
- Неплохо бы.
- Как это утомительно.
Хватьзазад воздержался от очередного вздоха, боясь реакции своего собеседника.
- Давайте,- сказал тот дружественно.- Сделайте небольшое усилие.
Хватьзазад сделал, но оно вылилось в абсолютную мерзость:
- Имя фамилия место и дата рождения номер книжки социального страхования номер счета в банке номер сберегательной книжки квитанция за квартиру квитанция за воду квитанция за газ квитанция за электричество проездной на метро автобусный проездной квитанция из Левитана на мебель рекламный буклет к холодильнику связку ключей продовольственные карточки чистые листы с вашей подписью папскую буллу и тутти-фрутти валите-ка сюда скопом без разговоров все ваши документы. Я уж не требую того, что связано с машиной: водительские права запасные подфарники заграничные паспорта и тутти-кванти, поскольку, скорее всего, все это выше ваших возможностей.
- Господин полицейский, вы видите, там (жест) автобус стоит?
- Да.
- Я его водитель.
- А!
- Ну знаете ли, у вас плохая память. Вы меня еще не узнали?
Несколько успокоившись, Хватьзазад сел рядом на скамейку.
- Позвольте? - спросил он.
- Пожалуйста, пожалуйста.
- Дело в том, что это не вполне соответствует уставу (молчание).
- И вообще, с общепринятыми нормами поведения сегодня у меня явный прокол,- добавил Хватьзазад.
- Неприятности?
- Не то слово. Облом. (Молчание.)
Хватьзазад добавил:
- Из-за женщин. (Молчание.)
Хватьзазад продолжал:
-...Меня душит желание исповедаться... исповедаться... одним словом, надо душу облегчить... я ведь столько всего могу рассказывать...
(Молчание.)
- Конечно,- сказал Федор Баланович.
Какой-то комар влетел в световой конус фонарного столба. Перед тем, как впиться в еще не охваченные участки кожи, он хотел погреться. Это удалось ему в полной мере. Его обугленное тельце медленно опустилось на желтый асфальт.
- Давайте, начинайте,- сказал Федор Баланович.- А то рассказывать буду я.
- Нет, нет,- сказал Хватьзазад.- Поговорим еще немного обо мне.
Почесав свой волосяной покров и без того грязным ногтем, он произнес следующие слова, которым не преминул придать оттенок непредвзятости и даже некоторого благородства. Вот что он сказал:
- Я не буду говорить ни о моем детстве, ни о молодых годах. Не будем говорить и о полученном мною воспитании - его у меня попросту нет, об образовании я также говорить много не буду, ибо и с ним у меня плохо. Итак, я подхожу к годам службы в армии, но и на этом я останавливаться не буду. Холостяком я был с самых ранних лет, и жизнь сделала из меня то, чем я стал.
Он замолк, чтобы на минутку предаться мечтаниям.
- Давайте, продолжайте,- сказал Федор Баланович,- а то я начну.
- Действительно, все не то и все не так,- сказал Хватьзазад.- И все это из-за женщины, встреченного мной сегодня утром.
- Встреченной.
- Встреченного.
- Встреченной, а не ного. Тетехи, что ли, которая за Габриелем увязалась? (- вдовы Авот’и. Габриэль муж Марселины. – germiones_muzh.)
- О! Нет. Не из-за нее. Кстати говоря, в этой я совсем разочаровался. Она отпустила меня на все четыре стороны - и какие это были стороны! – она даже не поломалась, чтобы меня удержать. Она хотела только одного: увидеть танец Габриэллы, Габриэллы (- качок Габриэль работает балериной в ночном кабаре для педиков «Старый ломбард». Поэтому Хватьзазад над ним заочно издевается. – germiones_muzh.)... Забавно. Определенно забавно.
- Это уж точно,- сказал Федор Баланович.- Ничто не может сравниться с номером Габриеля на Пляс де Пари, кто-кто, а я-то изучил бай-найтную жизнь этого города.
- Везет же вам,- рассеянно сказал Хватьзазад.
- Но я столько раз видел номер Габриеля, что мне это уже надоело, тут уж ничего не скажешь. И потом он не обновляет свой репертуар. Что поделаешь, с артистами так часто бывает. Придумают что-нибудь, а потом повторяются до бесконечности. Надо признать, что все мы так, только каждый - в своей области.
- Все, но не я,- с обезоруживающей простотой сказал Хватьзазад.- Я все время разное придумываю.
- Это потому, что вы еще ничего стоящего не придумали. Вы просто себя еще не нашли, вот что. Но как только вы чего-нибудь добьетесь, чего-нибудь стоящего, вы на этом и остановитесь. Поскольку до сих пор вы блестящих результатов явно не добились. Это видно невооруженным глазом: вид у вас жалкий.
- Даже в форме?
- Форма тут ни при чем.
Опечаленный Хватьзазад замолчал.
- Эй, так к чему же вы все это? - спросил Федор Баланович.
- И сам не знаю. Я жду мадам Авот'ю.
- А я попросту жду своих дураков (- интуристов. Баланович – парижский гид. – germiones_muzh.), чтобы отвести их обратно в гостиницу, поскольку завтра рано утром они уезжают любоваться седыми камнями Гибралтара. Таков уж их маршрут.
- Везет же им,- рассеянно прошептал Хватьзазад.
Федор Баланович пожал плечами, не удостоив эту реплику комментария.
В эту минуту послышались выкрики и стенанья: "Старый ломбард" закрывался.
- Лучше поздно, чем никогда,- сказал Федор Баланович.
Он встал и пошел к автобусу. Ушел просто так, ни здрасьте вам, ни до свидания.
Хватьзазад тоже встал. Постоял в нерешительности. Бродяги спали. Комар сдох.
Федор Баланович несколько раз посигналил, чтобы собрать свою паству. Агнцы с восторгом обменивались впечатлениями о приятном прекрасном вечере, и теперь, стараясь друг друга переговорить, передавали друг другу свои закодированные на родном наречии восторги. Состоялось взаимное прощание. Женская половина толпилась вокруг Габриеля и пыталась поцеловать его, мужская не решалась.
- А потише нельзя! - сказал адмирал (- швейцар кабаре. – germiones_muzh.). Туристы медленно заходили в автобус. Федор Баланович зевнул.
В клетке, висящей на руке Турандота, спал Зеленуда (- попугай. – germiones_muzh.). Зази отчаянно боролась с собой: нет, примеру Зеленуды она не последует. Шарль пошел за своей развалюхой.
- Ну что, мошенник,- воскликнула вдова, увидев Хватьзазада,- хорошо ли вы провели время?
- Не слишком, не слишком,- сказал Хватьзазад.
- А мы тут так повеселились! Мсье Габриель такой смешной, такой смешной!
- Благодарю вас,- сказал Габриель.- Но не забудьте, вы видели и настоящее искусство. Не только, чтобы поржать, но и искусство тоже.
- Куда-то он пропал со своей колымагой,- сказал Турандот.
- А пташечке тоже понравилось? - спросил адмирал, разглядывая птицу, спрятавшую голову под крыло.
- Теперь ему будет что вспомнить,- сказал Турандот.
Последние туристы заняли свои места. Мы будем вам писать (жесты).
- Хо! Хо! - кричал Габриель.- Адиос амигос , ваше здоровье! До следующего раза.
И автобус уехал, унося вдаль довольных иностранцев. В тот же день рано утром они уедут любоваться седыми камнями Гибралтара. Таков уж их маршрут.
Такси Шарля подъезжало к тротуару.
- Всем места не хватит,- заметила Зази (- 13-летняя племянница Габриэля. - germiones_muzh.).
- Неважно! - сказал Габриель.- Мы сейчас пойдем лопать луковый суп.
- Спасибо, но я поеду домой,- сказал Шарль. Как отрезал.
- Ну что, Мадо, поехали?
Мадлен села рядом со своим будущим супругом (- Шарлем. - germiones_muzh.).
- До свидания,- прокричала она всей компании, высунувшись из окна.- И спасибо за прекрасный... Спасибо за чуд...
Остальное расслышать было невозможно. Такси было уже слишком далеко.
- В Америке их бы в такой ситуации обсыпали рисом,- сказал Габриель.
- Это ты по старым фильмам судишь,- сказала Зази.- Теперь в кино женятся реже, чем раньше. И вообще я больше люблю, когда всех под конец убивают.
- А мне больше нравится, когда рис бросают,- сказала вдова Авот'я.
- А вас не спрашивают,- сказала Зази.
- Мадемуазель,- сказал Хватьзазад.- Вам бы следовало быть повежливее с теми, кто старше вас.
- До чего же он хорош, когда встает на мою защиту,- сказала вдова Авот'я.
- Пошли,- сказал Габриель.- Я отведу вас в кафе "У никтолопов". Там меня особенно хорошо знают.
Вдова Авот'я и Хватьзазад влились в общий поток.
- Видал? - обратилась Зази к Габриелю.- Тетка с лягавым за нами идут.
- Не можем же мы им запретить,- сказал Габриель.- Куда хотят, туда и идут.
- Может, ты их припугнешь? А то я их видеть больше не могу.
- К людям надо относиться с большим пониманием, надо быть человечнее.
- Полицейские тоже люди,- сказала вдова Авот'я, которая все прекрасно слышала.
- Платить буду я,- робко сказал Хватьзазад.
- И речи быть не может,- сказал Габриель.- Сегодня угощаю я.
- Ну я только за выпивку заплачу,- сказал Хватьзазад умоляющим голосом.- За мюскаде, например. Это мне вполне по карману.
- Не сори приданым,- сказал Габриель.- Я - это другое дело.
- И вообще ты нас ничем угостить не можешь,- сказал Турандот.- Ты забываешь о том, что ты полицейский. У меня ведь тоже кафе и я никогда не стал бы обслуживать полицейского, который бы привел ко мне целую компанию выпивох.
- Все-таки вы олухи,- сказал Подшаффэ.- Неужели вы его не узнаете? Это же растлитель малолеток, который приходил к нам утром.
Габриель нагнулся к Хватьзазаду, чтобы получше его рассмотреть. Все, включая весьма удивленную и в то же время уязвленную Зази (- именно ее растлитель преследовал утром. – germiones_muzh.), ждали результатов осмотра. Кто-кто, а Хватьзазад так же, как, впрочем, и все остальные, осторожно помалкивал.
- А что ты сделал со своими усами? - спросил у него Габриель спокойным, но в то же время угрожающим тоном.
- Только вы, пожалуйста, его не обижайте,- сказала вдова Авот'я.
Габриель схватил Хватьзазада за грудки и приподнял его, чтобы при свете уличного фонаря получить дополнительную информацию.
- Да,- сказал он.- Где усы?
- Я их оставил дома,- сказал Хватьзазад.
- И к тому же ты, выходит, действительно полицейский?
- Нет, нет,- воскликнул Хватьзазад.- Это я так, переоделся просто, смеху ради... Чтоб развлечься... чтоб вас развлечь... Это как ваша пачка... В целом одно и то же...
- Вот ты за то же и огребешь,- вдохновенно сказал Подшаффэ.
- Может быть, вы все-таки не будете его обижать,- сказала вдова Авот'я.
- Он должен нам все объяснить,- сказал Турандот, справившись с охватившим его беспокойством.
- Болтай, болтай,- слабым голосом пробормотал Зеленуда и снова погрузился в сон.
Зази молчала. Подавленная происходящим, измученная недосыпом, она тщетно пыталась выработать в себе такое отношение к событиям, которое, с одной стороны, соответствовало бы ситуации, а с другой - ничем не унижало ее собственного достоинства.
Поднимая Хватьзазада все выше и выше по фонарному столбу, Габриель снова молча посмотрел на него и потом осторожно поставил на ноги. Он обратился к нему со следующими словами:
- И что ты за нами все ходишь и ходишь?
- Он не за вами,- сказала вдова Авот'я,- он за мной.
- Вот именно,- сказал Хватьзазад.- Может, это чувство вам я незнакомо... Но когда влюбишься в цыпочку...
- На что это ты (ах, какой он душка) намекаешь (он назвал меня цыпочкой),- синхронно произнесли Габриель и (вдова Авот'я), первый в бешенстве (вторая с чувством).
- Идиотка,- продолжал Габриель, обращаясь к даме,- он вам еще не все рассказал о своих занятиях.
- Я просто не успел,- сказал Хватьзазад.
- Это подлый насильник малолеток,- сказал Габриель.- Сегодня утром он преследовал малышку до самого дома. Мерзавец.
- И ты это сделал? - спросила потрясенная вдова Авот'я.
- Я еще не был знаком с вами,- сказал Хватьзазад.
- А! Признался! - заорала вдова.
- Он признался! - заорали Турандот и Подшаффэ.
- А! Ты признался! - громко сказал Габриель.
- Простите! - кричал Хватьзазад.- Извините!
- Мерзавец! - орала вдова Авот'я.
Это криковоплеизвержение привело к тому, что из тьмы возникли двое на велосипедах.
- Нарушение тишины в ночное время,- заорали хором оба навелосипеда,- лунный галдеж, соноразрушительный ор, полуночный гвалт, а ведь это все, сами понимаете,- орали навелосипеды.
Габриель незаметно отнял руку от Хватьзазадовых грудков.
- Минуточку,- воскликнул Хватьзазад, проявляя небывалую смелость.- Минуточку! Вы что, не поняли, кто я?? Полюбуйтесь, я в форме. Я лягавый, у меня нашивки на рукавах.
И он начал размахивать своей накидкой.
- Откуда ты тут такой взялся? - спросил навелосипед, который по своему служебному положению должен был беседовать с гражданами.-- Мы тебя здесь раньше не видели.
- Очень может быть,- ответил Хватьзазад с небывалой дерзостью, которую хороший писатель назвал бы не иначе как безрассудством.- Очень может быть. Тем не менее полицейским я был, полицейским и остался.
- А вот они,- сказал, хитро прищурившись, на велосипед,- вот эти вот (жест), они что, тоже полицейские?
- Вы мне не поверите. Но они совершенно безобидны.
- Как-то все это не по-божески,- сказал говорящий навелосипед.
Второй навелосипед ограничился гримасами. Страшными.
- Тем не менее я уже ходил к первому причастию,- ответил Хватьзазад.
- О! Полицейский так никогда бы не ответил,- воскликнул говорящий навелосипед.- Сдается мне, что ты штудируешь эти возмутительные статьи, в которых прославляется несуществующее единство полиции и духовенства. Слышите вы меня? (Он обращался теперь уже ко всем присутствующим.) У полиции эта церковь вот где сидит (жест)!
Все это действо было воспринято присутствующими весьма сдержанно, только Турандот подобострастно захихикал. Габриель демонстративно пожал плечами.
- Эй, ты,- обратился к нему говорящий навелосипед.- От тебя воняет (пауза). Майораном.
- Майораном! - Габриель посмотрел на него с жалостью.- Это "Тайный Агент" от Кристиана Фиора.
- А! - сказал навелосипед недоверчиво.- Сейчас посмотрим.
Он подошел к Габриелю и начал обнюхивать его пиджак.
- Вообще-то...- сказал он, уже явно склоняясь в пользу Фиора.- Посмотрите-ка! - добавил он, обращаясь к своему коллеге.
Последний, в свою очередь, принялся обнюхивать пиджак Габриеля. Покачал головой.
- Непонятно вообще, что эти ублюдки в этом понимают,- зевая, сказала Зази.
- Однако! - сказал говорящий навелосипед.- Вы слышали, сержант? Это где-то напоминает оскорбление.
- Не где-то, а в заднице,- вяло отозвалась Зази. Габриель и Подшаффэ расхохотались. Тогда она добавила специально для того, чтобы уважить их до конца:
- Эту шуточку я почерпнула все там же, в мемуарах генерала Шарля Вермо.
- А! Дело в том, что эта девчонка издевается над нами так же, как этот, со своим майораном,- сказал навелосипед.
- Никакой это не майоран,- сказал Габриель.- Повторяю: это "Тайный Агент" от Кристиана Фиора.
Вдова Авот'я, в свою очередь, подошла к нему и принюхалась.
- Ив самом деле,- сказала она навелосипедам.
- А вас не спрашивают,- обратился к ней неговорящий навелосипед.
- Чистая правда,- пробормотала Зази.- Я ей сама только что то же самое сказала.
- Повежливее с дамой! - сказал Хватьзазад.
- Знаешь что,- сказал говорящий навелосипед.- Ты бы поменьше высовывался.
- Повежливее! Повежливее! - повторил Хватьзазад.
Вдова Авот'я была тронута его мужеством.
- А тебе давно уже пора спать.
- Ах! Ах! - сказала Зази.
- Ну-ка покажи документы,- сказал Хватьзазаду говорящий навелосипед.
- Это умунепостижимо! - сказала вдова Авот'я.
- А ты, старуха, заткнись! - сказал неговорящий навелосипед.
- Ах! Ах! - сказала Зази.
- Повежливее с дамой! - сказал Хватьзазад. Его поведение стало просто безрассудным.
- Так полицейский тоже никогда бы не сказал,- сказал говорящий навелосипед.- Документы! И поживее! - заорал он.
- Вот умора! - сказала Зази.
- Это все-таки чересчур,- сказал Хватьзазад.- Почему-то документы требуют именно у меня, а у этих вот (жест) ничего не требуют.
- Нехорошо так говорить,- сказал Габриель.- Совсем нехорошо.
- Ну и сволочь же он,- сказал Подшаффэ. Но навелосипеды твердо стояли на своем.
- Давай документы! - орал говорящий навелосипед.
- Давай документы! - орал неговорящий навелосипед.
- Нарушение тишины в ночное время,- переорали их вновь прибывшие полицейские с полицейским фургоном в придачу.- Лунный галдеж, соноразрушительный ор, полуночный гвалт, а это, сами понимаете...
Обладая безошибочным чутьем, они сразу унюхали, кто здесь нарушители и забрали Хватьзазада и обоих навелосипедов. Через минуту все стихло.
- Все-таки есть на свете справедливость,- сказал Габриель.
Но вдова Авот'я была безутешна.
- Не надо плакать,- сказал ей Габриель.- Ваш хахель вообще-то лицемер порядочный. И потом уже надоело, что он все время за нами шпионит. Поешьте с нами лукового супа. Луковый суп и утешит и успокоит...

Москва next (красоты техсингуляра). - Хотите?

…пока я раздумываю обо всем этом поезд подъезжает к пересадочной станции «Фрязино». Здесь местная линия заканчивается и мне придется спуститься на внутреннюю линию второго уровня. «Красноармейск – Бекасово». Линии второго уровня идут на разных, и обычно глубоких, горизонтах. Здесь поезда движутся намного быстрее, а остановки случаются реже. Хотя и не так редко, как на настоящих скоростных линиях.
Вниз тянутся десятки эскалаторов, длинных, как гигантские кишки. Кроме того, есть три общих лифта, которые постоянно движутся вниз и вверх. Эти челноки берут несколько сот человек за один раз. В часы пик все перегружено – и лифты, и эскалаторы, но сейчас несколько движущихся лестниц совершенно пусты, и это мне на руку. Я слишком привлекаю внимание своим видом. Конечно, кого только не увидишь в метро. Но такой окровавленный и полуголый бродяга – это уже слишком. Я спокойно добираюсь до первой пересадочной платформы, испугав своим видом разве что полуслепую старуху, которая ехала метрах в двадцати впереди меня.
Здесь людей уже больше, но не так много, как на платформе основной станции. Но все занимаются своим делом и не обращают друг на друга внимания. Здесь можно найти автоматы по продаже чего угодно, и одежды в том числе. Меня интересует недорогая разовая одежда. В автомате можно заказать и отличный костюм, и меховое пальто – сканер визуально проверит точные пропорции вашей фигуры – а потом автомат подберет или изготовит именно то, что будет на вас лучше всего смотреться. Но я не миллионер, чтобы тратить деньги на ненужные вещи, поэтому собираюсь купить что-нибудь одноразовое.
Захожу за угол и нахожу нужный автомат. Он очень удобно стоит – как раз за перегородкой, которая закрывает будочку срочной видеосъемки. Место довольно укромное, но оно уже занято: на скамье целуется парочка. Полная девица обнимает небритого парня крупной комплекции, хихикает и твердит ему о том, какой он смешной. Оба уже приняли на грудь, девушка вообще расплывается, парень держится.
– Гуляй отсюда, – говорит он мне. Интересно, за кого он меня принимает? Вид-то у меня страшный. Не иначе, как за безобидного сумасшедшего. Но это его проблемы, а мне нужно обуться и накинуть что-нибудь на плечи. Поэтому я не обращаю на него внимания. Подхожу к банковскому терминалу и кладу ладонь на шершавый полупрозрачный коричневый пластик. Несколько секунд уходит на сканирование линий моей ладони, после этого на экране загораются строки: деньги на моем счету, список последних двадцати покупок, мои финансовые обязательства, несколько рекламных надписей и еще всякая мелочь.
Деньги в виде бумажек уже дано практически не существуют, хотя теоретически, ими можно расплатиться в любом месте. Несколько мелких монет лежат у меня дома, я их использую как сувениры. Бумажку в двадцать рублей я однажды держал в руках, и я запомнил, что она была приятна на ощупь. Остальные купюры я даже никогда не видел. Они совершенно не нужны в эпоху электронных денег.
Я просматриваю информацию на экране и не нахожу ничего интересного. Вообще говоря, строки на экране – это каменный век. Обычно я, как и большинство людей, пользуюсь HH-интерфейсом, который включается автоматически, но только в том случае, если поблизости нет посторонних. Считается, что каждый человек имеет право хранить в тайне свои финансовые дела, а НН пользуется голосом.
Проведя пальцем по экрану, я выбираю раздел обуви, затем просматриваю список моделей. В этот момент девица заявляет парню, что я мешаю, и вообще, веду себя очень нагло. Парень подходит ко мне сзади, с явным намерением показать, кто здесь главный.
– Не советую тебе, – говорю я, продолжая выбирать модель. Наконец, нахожу дешевые, всего за три пятьдесят. Одноразовая обувь отливается сразу по твоей ноге, на ее изготовление уходит несколько секунд, потому она и стоит так дешево.
Судя по звуку, парень достал нож. Я отчетливо слышу, как щелкнуло лезвие. Нож в наше время перестал быть оружием убийства, хотя по-прежнему может причинить сильную боль. Если тебя пырнут ножом, это не значит, что твой обидчик совершил преступление. Ножевые раны затягиваются за несколько минут. Фемида не будет возиться с такими мелочами. На самом деле в школах несовершеннолетние ребята режут друг друга каждый день. Но в этот раз я начинаю сердиться. В конце-то концов, и у меня есть нервы.
Он берет меня за плечо и разворачивает, притягивая к себе. При этом он рассчитывает наколоть меня на лезвие, как бабочку на иглу. Я аккуратненько перехватываю его руку, ломаю запястье и поворачиваю нож. Он охает и падает на колени. Я хлопаю его по щеке.
– Я же говорил, что не надо. Почему же ты не послушался.
Девица вынимает из сумочки пистолетик. Дамская модель, шестнадцатизарядный, с парализующими пулями.
– Подожди, – говорю я, – я сначала обуюсь. Ноги-то мерзнут.
Опускаю ногу в ящик, который уже услужливо выдвинут внизу, и чувствую приятную теплую мягкость: ступня покрыта полимерным составом, который уже начал высыхать, превращаясь в довольно удобную обувь. В такой обуви нет шнурков или застежек – все равно ее не придется надевать в второй раз.
Девушка стреляет, но я успеваю уклониться. В моей спине есть чувствительные сенсоры движения, работающие примерно так, как у акул, которые способны ощущать движение жертвы, не пользуясь ни зрением, ни обонянием. Парализующая пулька врезается в стену видеобудки, оставляя небольшую вмятину. Я опускаю в ящик вторую ногу, и вот я уже обут. Теперь осталось выбрать пиджак или плащ. Смотрю на свои ноги. Ботиночки выглядят прилично, мне нравится в них все, кроме цвета. Они оранжевые. Какой болван додумался до оранжевых ботинок? Я ставлю ногу на скамью.
– Как тебе? – спрашиваю девушку.
Она начинает хохотать.
– Ну, ты смешной! – говорит она.
Парень поднимается. Он уже вытащил лезвие из своего тела. Но, кажется, одного укола ему мало. Я легонько тыкаю его в челюсть и кладу на скамейку, рядом с сидящей девушкой.
– Слушай, а я знаю, – говорит она. – Ты не человек, ты из этих!
– Человек. Можешь попробовать, – я протягиваю ей руку, и она ее старательно щупает. Кажется, она все равно мне не верит. Андроидов в наше время научились изготавливать настолько качественно, что иногда их путают с людьми. Но кожа их всегда выдает. Человеческую кожу на ощупь ни с чем не спутаешь.
Я беру плащ и набрасываю его себе на плечи. Плащ ярко зеленый, в красное яблоко. Супермолодежный дизайн. Не имею представления, почему автомат выбрал именно эту расцветку. Может быть, он тоже принял меня за чокнутого? Сейчас я похож на канарейку, но выбирать одежду еще раз уже не хочу. Слишком мало остается времени.
– Платок есть? – спрашиваю девушку.
Она роется в сумочке и дает мне платочек. Очень удобная штука, с автоматическим растворением загрязнений. Таким можно протереть все тело, и станешь чистым, как будто только что из-под душа. Он убирает любые загрязнения кожи, растворяет их и переводит их в форму, удобную для утилизации. Я тщательно протираю лицо, обращая особенное внимание на губы: на них запеклась кровь. Привкус крови все еще ощущается во рту. Я сплевываю на пол очередной кровавый сгусток. Когда же, в конце концов, это прекратится? Представляю, в каком состоянии сейчас мое легкое, если его не может вытащить даже хорошая батарея. А батареи я всегда ставлю хорошие. Не отличные, а просто хорошие, на отличные никогда не хватает денег.
Одевшись, я выхожу на платформу и ожидаю лифт. Он подходит через минуту. Вхожу в просторную комнату без передней стены; вместе со мной сразу входит еще человек сто или больше. Стена опускается, и лифт начинает свое плавное движение вниз. На самом деле здесь не так уж много народу. Вот пересаживаться на центральных станциях, на тех, что на территории исторического центра, действительно тяжело. Я практически никогда не выхожу там. Все платформы плотно заполнены народом, люди стоят плечом к плечу, не протиснешься. Много людей. Слишком много людей. Пользоваться наземным транспортом тем более нереально. В городе никто не ведет свои машины сам, просто сидя за рулем, как в старые добрые времена. Я думаю, что автомобилей в городе не меньше чем людей. Поэтому общим движением управляет десяток стационарных спутников. Все машины движутся согласованно, как солдатики, на каком-нибудь древнем параде. Это жутко неудобно, если собираешься поехать куда-нибудь по своим личным делам. Пока что выручает метро, хотя многие линии тоже предельно перегружены.
Лифт останавливается, и я выхожу. Сейчас я на глубине километров пять или шесть, что, на самом деле немного для скоростного метро. Многие линии расположены гораздо глубже. Теперь мне остается пройти несколько длинных изогнутых коридоров, потом спуститься по лестнице, потом еще один коридор после расширителя – и я на нужной платформе. Я спешу, но меня останавливают крики. Кричат несколько женщин. Кричат так, будто увидели мышь.
Я подхожу к ним и вижу странное существо размером со среднюю собаку. С первого взгляда видно, то это робот, но выглядит он очень странно. В нем странно все, начиная с расцветки. И заканчивая огромными челюстями, больше напоминающими рога большого жука. Возможно, что эта штука опасна. Я делаю шаг, пытаясь приблизиться к нему, но монстрик выстреливает в меня голубоватым электрическим разрядом. Я едва успеваю увернуться. Женщины начинают орать с удвоенной силой. Их пятеро, но двое сразу же удаляются. Трое оставшихся, кажется, имеют более крепкие нервы.
– Мне надо пройти туда, – говорит одна из них, – а это перегораживает мне дорогу. Вы знаете, что это?
Она спрашивает меня.
– Точно не знаю, но догадываюсь.
Робот на самом деле опасен. Существа вроде этого время от времени появляются в глубоких подземных коридорах. Я не знаю, откуда они берутся. Возможно, кто-нибудь изготавливает их для развлечения, так, как в свое время бессовестные программисты изготавливали программные вирусы. Сейчас, когда все вирусы давно повывелись, кто-то создает вот таких роботов. Каждый год несколько десяток человек погибает в их лапах и клешнях. Но что такое десяток человек для огромного города? Эти микротрагедии никого не интересуют.
– Я знаю, они выводятся сами, – говорит одна из женщин. – Я слышала, что они могут откладывать яйца. Они живут в тоннелях и питаются электричеством от поездов. Мне золовка рассказывала, она работает в институте.
– Правда? – вяло откликаюсь я
– А ты сомневаешься? Их в тоннелях миллионы. Это электронные тараканы. Их в институте специально изучали.
Вот это уже полная ерунда. Электронные тараканы. Которые миллионами живут в тоннелях метро. Не понимаю, как можно верить в подобную чепуха. Но, чем бы ни было это существо, его нужно обезвредить. Я захожу сбоку, но оно поворачивает ко мне то, что условно можно назвать головой. Одна из женщин кажется мне более разумной, чем другие. Я машу ей рукой.
– Отвлеки его!
Она понимает, и начинает размахивать сумочкой, благоразумно не приближаясь к жуку. Существо медленно разворачивает к ней свои челюсти. Оно движется подобно тяжелобольному. Мне даже жаль его убивать. Но это машина, это всего лишь машина.
Я делаю быстрый выпад, и разрываю ему несколько шлангов, в том месте, где у живых существ находится горло. Это должно сработать.
И это срабатывает. Существо заваливается на бок и начинает кричать. В этом крике настоящая, почти человеческая боль, такая боль, что, кажется, волосы становятся дыбом. Оно кричит и кричит. Оно умирает. Женщина напротив меня зажала уши ладонями. Это невыносимо. Я подхожу ближе, и пытаюсь его добить. Вначале ничего не получается. Наконец, плач становится тише. Это уже больше похоже на стон. Оно лежит на боку и дергается, перебирая лапами. Из него сочится какая-то жидкость. Челюсти-клешни то открываются, то закрываются, но это движение становится все медленнее и медленнее. И вот оно затихает, испустив последний вздох.
Одна из женщин обходит его по кругу, не приближаясь.
– Смотрите, – говорит она. – Я же вам рассказывала, что оно откладывает яйца. Посмотрите, вот там, у него на животе!
Я смотрю и вижу небольшие выпуклости, которые при определенном усилии воображения можно было бы принять за яйца или икру.
– Робот не может вылупиться из яйца, – возражаю я. – Потому что железо не может расти.
– А он ведь не железный!
Я не вступаю с нею в спор и просто ухожу. Уверенных людей переубедить невозможно. Вера не совместима с мыслью и не понимает доказательств. Она так устроена, что поддерживает сама себя. Но крик этого животного, кем бы оно ни было, до сих пор звучит в моих ушах. Это уж слишком. Я никогда не слышал, чтобы кто-то кричал так.
Одна из женщин нагоняет меня. Та, которая отвлекала жука сумочкой.
– Вы думаете, что оно выползло сюда, чтобы отложить яйца? – спрашивает она.
– Я ничего такого не думаю. Возможно, что это новый вариант терроризма. Мягкая форма. Бомбы ведь давно не взрывают, нужно же им чем-нибудь заниматься?
– Но ведь берутся же они откуда-то!
– Мне не хотелось его убивать, – говорю я.
– Господи! – ужасается она, взглянув на мою майку, покоробившуюся от засохшей крови. – Оно вас укусило!
– Нет, просто встретил хулиганов. Ничего страшного.
– Все божьи твари имеют право на жизнь, – говорит она, – но ведь эта тварь была создана не Богом. Я не знаю, имели ли мы право.
Она роется в сумочке и достает оттуда какую-то брошюрку. Десять страничек о Божьей милости, или что-то вроде этого. Мы выходим на последнюю пересадочную платформу. Она велика – противоположный край теряется вдалеке. На платформе стоит веселый шум тысяч голосов.
– До свидания, – говорит она и протягивает мне руку. – Приятно было познакомиться.
– Но мы даже не познакомились, – возражаю я. – Я не знаю вашего имени.
– А какая разница? Имя все равно забудется. А книжечку возьмите.
Я смотрю на глянцевую обложку, по которой пробегают буквы какой-то молитвы. Они движутся по диагонали.
– Вы уверены, что Бог существует? – спрашиваю я.
– Конечно. Он дает нам неопровержимые доказательства.
– До свидания, – говорю я, хотя никакого свидания не предвидится. Я потерял к ней всякий интерес после ее последней фразы. На самом деле Бог не обязан давать никому никаких доказательств. Через минуту я выбрасываю брошюрку в урну, и та чавкает, переваривая ее…

СЕРГЕЙ ГЕРАСИМОВ «ЕДИНОБОРЕЦ»

ПАУЛЬ ЦЕЛАН (1920 - 1970. австрийский еврей, родители погибли в гетто. сам оборвал свою жизнь)

СОН И ЕДА

Твоя простыня — это полночь.
И тьма с тобою легла.
Целует виски и колени, велит ожить и уснуть.
Она осязает Слово, желанья и думы твои.
И дремлет, сливаясь с ними,
и тянет душу к себе.
Вычесывает осторожно соль из твоих ресниц,
и солью тебя угощает,
и ставит перед тобой
горючий песок мгновений, украденных у тебя.
И то, что было в ней розой, тенями и росой,
ты жадными пьешь губами.

УОЛТЕР ДЕ ЛА МЭР

СЕРЕБРЯНОЕ

В туфлях серебряных месяц нарядный
Ходит и ходит в ночи непроглядной;
Чуть он задержит серебряный взгляд —
Сад серебрится и вишни горят,
Жмурятся окна от лунного блеска,
И серебрится в лучах занавеска;
Пес безмятежно в своей конуре
Спит и не знает, что он в серебре;
Луч в голубятне, и снится голубке
Сон о серебряноперьевой шубке;
Мышка бежит — в серебре коготки
И серебром отливают зрачки;
И, неподвижна в протоке лучистой,
Рыба горит чешуей серебристой.

УОЛТЕР ДЕ ЛА МЭР

СЛУШАТЕЛИ

«Есть тут хоть кто-нибудь?» — Путник спросил
У дверей, освещенных луной;
А рядом, в тиши, у опушки пасся
Конь его вороной.
И птица испуганно с башни взлетела
У Путника над головой,
И вновь он ударил в тяжелые двери:
«Да есть тут хоть кто-то живой?»
Но никто не спустился к Путнику,
Из-за гущи листвы, из окон
Никто на него, онемевшего,
Человечьим не глянул оком.
Только слушатели — привидения,
Нашедшие в доме ночлег, —
Стояли и слушали в лунном свете,
Как говорит человек.
Стояли толпою на лестнице темной,
Ведущей в пустынный зал,
И молча внимали тоскливому зову,
Который тьму прорезал.
И Путник почувствовал их, он понял,
Что это безмолвье — ответ;
А с неба, сквозь листья, на круп коня
Звездный ложился свет.
И Путник внезапно с удвоенной силой
Ударил в глухую дверь:
«Я клятву сдержал, я вернулся, но кто мне
Об этом скажет теперь!»
Бесчисленным эхом метался по дому
Путника жалобный крик,
Но призраки были недвижны и немы,
И вот он пришел, этот миг:
Они услыхали, как звякнуло стремя
И, будто в приливной волне,
Удары копыт, захлебнувшись, пропали
В вязкой, густой тишине.