Category: архитектура

Category was added automatically. Read all entries about "архитектура".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

День кинжалов (1871, 28 февраля. Paris, Tuileries)

День кинжалов - это не Ночь длинных ножей. И завершился он иначе.
В последний день февраля и 1871 года французские роялисты решили освободить короля Луи XVI из лап Революции. Воспользовавшись тем, что конституционная гвардия во главе с Лафайетом отправилась в Венсенн спасать замок от разбиравших его по кирпичу санкюлотов, вооруженные скрытым оружием дворяне сотнями начали собираться у Тюильри, где пребывал под домашним арестом его величество... Но у дворян еще неимелось опыта конспирации и диверсионной борьбы: всё было в самом начале. Они привыкли быть хозяевами положения, действовать открыто. Всех демаскировал шевалье де Кур - кинжалчик выпирал у него из костюма слишком уж откровенно. Шевалье был публично обезоружен и раскрыт. Офицеры нацгвардии начали обыскивать сопротивлявшихся дворян; гренадеры отправляют их пендалями с лестницы в революционную толпу простонародья, которая расправляется с роялистами по-свойски... Когда ситуация стала совсем уж некрасивой, на сцену вышел сам король. (Пусть и без власти, первым среди дворянства Луи еще оставался). Его величество холодным тоном повелел опарафинившимся аристократам сдать оружие и покинуть дворец... Груда кинжалов, пистолетиков и всеготакого на полах росла. А гости разбегались.
День кинжалов неудался. Революция продолжалась

ИЗАБЕЛЛА, или ТАЙНЫ МАДРИДСКОГО ДВОРА (1840-е). - XXXIII серия

…когда помощники палача, положив несчастную женщину на гнилую солому, вышли из кельи, Энрика пришла в себя после всех ужасов, испытанных ею в последний час, — она вздохнула свободнее, когда увидела себя одну и избавленную от прикосновения к ней отвратительных слуг. Она стала на колени и молилась, — долго стояла она с распростертыми к небу руками, на сыром полу своей темницы. Вдруг ее оторвали от молитвы жалобные звуки, до того потрясающие душу, что она встала и крепко прижала руки к своему лицу. Страдальческие вздохи повторились, и Энрика повернулась в ту сторону, откуда они раздавались, но темнота и толстые стены, окружавшие ее, препятствовали ее невольному намерению пойти туда, откуда шли эти ужасные звуки.
Она различила, однако, что это была женщина, испытывавшая страшные мучения. Стоны несчастной как бы пробудили от глубокого сна всех остальных невольных обитателей мрачного подземелья — со всех сторон послышались стоны, плач и вздохи страдальцев.
Энрика осмотрелась по сторонам и ничего не смогла различить в окружавшей ее темноте. По ее телу пробежал трепет ужаса — глаза расширились, зубы невольно застучали как в лихорадке, она протянула руки, как будто хотела оттолкнуть от себя эти страдальческие звуки, которые были в состоянии свести ее с ума.
И действительно, всякий, кто был заключен в этих комнатах, почти вскоре сходил с ума от страха, внушаемого местом, которого не может описать ни одно перо. ,
Тихо и боязливо подошла несчастная к своей соломенной постели и скорчившись села около нее на сырой пол. Могильный воздух окружал ее, холодный пот выступал на лбу, она не смела дышать и широко раскрытыми глазами смотрела в непроницаемую темноту, откуда со всех сторон раздавались ужасные стоны тех, кто не умер под пыткой.
Минуты показались Энрике часами — все ее члены дрожали от отчаяния, она призывала смерть, которая, конечно, была бы для нее благодеянием. Вдруг лихорадочно прислушивавшейся Энрике показалось, что кто-то тихими шагами приближается к ней по одному из подземных ходов. Она пришла в ужас, что это опять сыщики, что настал и ее черед испытывать все мучения, после которых несчастные жертвы издавали столь тяжкие стоны.
Энрика не ошиблась: шаги приближались к той части отвратительного подземелья, в которой находилась ее келья, и она увидела слабый свет через узкую как волос щель своей двери. Энрика стала про себя горячо молиться, она предавала свою душу в руки Божьей Матери, она молила ее за своего пропавшего ребенка и за Франциско, которого она одного любила на земле, для которого она и жила.
Вдруг раздался как Божий голос тихий, приглушенный зов, который подходил все ближе и ближе; она вскочила и стала прислушиваться.
— Энрика, находишься ли ты в одной из этих келий? — спросил тихий голос. — Эирнка, отвечай!
— Я здесь, здесь, мой Франциско! — отозвалась она, спеша к двери, через щель которой луч света делался все ярче и ярче. У нее сердце сильно билось, она хорошо узнала голос, она бы его различила среди тысяч голосов.
Франциско перебрал все ключи большой связки, пока не нашел того, который подходил к тяжелой двери, отделявшей его от Энрики. Дверь, наконец, отворилась, и измученная женщина бросилась со слезами в объятия Франциско.
— Нам нельзя медлить, пойдем скорее! — торопил их Прим, хотя и у него навертывались слезы от этого трогательного свидания. — Нам нельзя терять ни одной секунды, подумай, что будет, если найдут тюремщика, прибавил он, чтобы заставить их поспешить.
Слова его подействовали, и между тем как он нес потайной фонарь, Франциско вел Энрику по коридорам подземелья, из келий которого все еще раздавались потрясающие душу стоны, то слабые, умирающие, то опять громкие. Энрика схватила руку Франциско.
— Не оставь и этих несчастных, спаси и их, так же как ты меня спас с помощью Пресвятой Девы! — умоляла его Энрика трогательным голосом.
— Это невозможно, как бы я сам этого ни желал, мы их не спасем, а сами погубим себя, мы должны торопиться, ради Бога, пойдем скорее! — и Франциско сжал крепче руку своей возлюбленной, которая все еще медлила.
Прим стал торопливо подыматься по лестнице.
— Нам угрожает страшная опасность, если мы в эту ночь не будем свободны, то ты пропала! — проговорил он шепотом и повлек Энрику по сырым коридорам Сайта Мадре.
Наконец, они достигли длинной колоннады, которая вела к высокой двери. Прим стал прислушиваться, он потушил из предосторожности фонарь и подошел к коридорам, ведущим в верхние помещения. Ему показалось, что приближаются шаги и голоса.
— Идите скорее! — шепнул он своему другу, который вместе со спасенной им Энрикой стоял у выхода. Я здесь останусь для караула и защиты, пока не буду уверен, что вы достигли стены, а вы торопитесь!
Неохотно оставил Франциско своего друга одного в этом дворце, наполненном угрожающими опасностями, но он подумал, что прежде всего надо спасти Энрику, и не стал более колебаться.
Тюремщик все еще лежал за колоннами, крепко скрученный, с кляпом во рту. Все пространство было покрыто непроницаемым мраком. Осторожно и тихо отворил Франциско большую дверь, его обдало холодным ночным ветром, и он вместе со своей возлюбленной очутился на лестнице, ведущей в монастырский сад. Еще немного и Энрика была спасена.
Тяжелая дверь тихо затворилась за ними, между тем как Прим остался в страшном дворце, чтобы помочь бегству и удостовериться, угрожает ли какая-нибудь опасность от шагов, раздававшихся на лестнице, ведущей в верхние помещения.
Серрано так крепко держал дрожащую от волнения руку своей возлюбленной, как будто боялся, что ее опять у него отнимут. Они торопливо спустились с лестницы, холодный дождь мочил их лица и леденящий ветер выл в монастырском саду, погруженном в глубокий мрак. Они пошли по мокрым дорожкам по направлению к тому месту стены, где висела веревочная лестница.
Энрика еще не нашла ни одной минуты, чтобы благодарить Франциско за неожиданное спасение, она едва могла пожать ему руку и шепнуть одно слово любви, — так он торопился и со страхом уговаривал ее спешить. За стенами легче будет найти свободную минуту для благодарности и для горячих объятий.
Несмотря на глубокую темноту, Серрано издали узнал место, где должна была висеть веревочная лестница и пошел по той дороге, по которой он вместе с Примом шел ко дворцу.
Наконец, они достигли стены. Франциско провел рукой по ней и остолбенел — на мокрой и холодной стене не было никакой лестницы.
В смертельном страхе искал он дальше, наконец, вполголоса стал звать Топете, но все напрасно! Ветер и стена заглушали его голос, а громче звать он не смел, чтобы не обнаружить своего присутствия.
— Ах, какой холод! — произнесла жалобно Энрика, на которой не было ни капюшона, ни плаща, чтобы защитить дрожавшие члены от дождя, ветра и холода. Помощники Мутарро не оставили ей даже вуали, чтобы закрыть лицо и шею.
Франциско видел, что Энрика мерзла и, желая ей дать свой плащ, взялся за плечи и только тогда вспомнил, что он сбросил его с лестницы дворца в сад, боясь, что он будет мешать его рукам действовать. Между тем Энрика не могла более ждать, пока отыщется лестница, — она дрожала всем телом, ей необходима была защита от холода.
— Прижмись крепко к стене и подожди меня немного, — шепнул ей Франциско, подгоняемый состраданием и страхом. — Я сбегаю назад к лестнице, чтобы захватить плащ и позвать заодно Прима, который ни за что не должен больше там ждать.
В то самое время, как Франциско с Примом шли ко дворцу и искали подземную темницу, какая-то фигура в черном плаще и в остроконечной испанской шляпе проскользнула за ними тихо и ловко как кошка. Этот черный человек, казалось, жадным взором и с большим любопытством следил за действиями друзей. Он прислушивался, пока они не исчезли внутри дома, и дьявольская улыбка передернула его лицо, когда он узнал, что Серрано и Прим, завладели ключами.
— Не поднять ли мне теперь шум? — проговорил он, сознавая превосходство своего положения. — Они оба попали в западню, из которой не смогут выйти. Впрочем, нет, такой поступок был бы непростительно опрометчивым с твоей стороны, Жозэ. Тебе не только нужно запереть в этой мышеловке похитителей Энрики, но и завладеть ею. Ничего не может быть легче этого. Какая бы ни была опасность, которой я подвергну себя, но, по крайней мере, останется неизвестным, что я следил за ними. Теперь же надо скорее приняться за дело.
Прислушиваясь к удалявшимся шагам Франциско и Прима, Жозэ знал наверное, что они освободят Энрику, и он стал только думать о том, как бы удачнее осуществить свой план.
Вдруг его бледное рыжебородое лицо озарилось торжествующей улыбкой — ему пришла в голову хорошая мысль. Быстро и не производя ни малейшего шума, пошел он к стене, к тому самому месту, где Франциско и Жуан вошли в сад, — там все еще висела веревочная лестница, составлявшая для них единственное средство к обратному пути.
С помощью длинной ветки отцепил он от стены две железные скобы. Ему покровительствовала буря, препятствовавшая Топете слышать то, что он делал.
Веревочная лестница упала на руки этого черта, который насмешливо улыбнулся, думая, что он этим отрезал путь двум благородным людям и прекрасной Энрике, ненавидимой и между тем страстно желаемой им. Затем он пошел со своей ношей вдоль стены, чтобы отыскать место, отдаленное от прежнего, к которому мог бы прикрепить лестницу и, перебравшись через него, оказаться на улице Фобурго незаметно от Топете, потому что тот из-за угла ничего не мог видеть. Способ же, которым он хотел завладеть Энрикой, составлял вторую часть его плана.
Но между тем как он уже хотел занести веревочную лестницу на стену недалеко от ворот, ему вдруг вовремя пришла в голову мысль, что около ворот стоит на карауле негр и что он наверное или окликнет его, или подойдет к нему, когда он будет перебираться через стену. Жозэ должен был найти лучший и более верный способ, чтобы перебраться через стену, а он никогда не был в затруднении, когда нужно было найти дурную мысль.
Немедля более, он понес веревочную лестницу к кусту и так ловко бросил ее в самую его середину, что ее нельзя было бы найти и при дневном свете, тем более в такую темную, бурную ночь.
Потом он пошел, осторожно прислушиваясь, к колоннаде, проскользнул по ней и приблизился к решетчатым окнам келий, в которых жили братья экономы и брат привратник. Жозэ, казалось, был вполне знаком с расположением всего замка. Он подошел к первому от входа окну и стал прислушиваться, потом вытянул осторожно шею, чтобы заглянуть во внутрь келий, и убедился, что привратник крепко спит на своем твердом ложе, потому что лампочка, которую все братья используют для того, чтобы идти к полуночной службе и возвращаться в свои кельи, была потушена.
Жозэ подошел ко входу во дворец, который всегда был отперт. Монахи не боялись воров, потому что у них не было никаких сокровищ и, кроме того, они знали, что ворота были всегда крепко заперты. Жозэ же им доказал, что в замке есть сокровища, которые можно украсть, и что стены еще недостаточно высоки, чтобы можно было положиться на ворота.
Буря страшно ревела. Ее шум гулко отдавался в коридорах замка, по которым, осторожно прислушиваясь, шел Жозэ. Под покровительством этого шума он мог смело ступать по широким плитам и дойти до кельи брата привратника. Дверь этой кельи была заперта, но замка в ней не было.
Жозэ подождал немного, чтобы буря сильнее разъярилась, и воспользовался ее ревом, чтобы отворить, вероятно, скрипучую дверь. И действительно, она произвела такой свист и треск, что у Жозэ от страха волосы стали дыбом. Он с бешенством стиснул зубы, потому что брат привратник проснулся и, привстав на своем твердом ложе, взглянул на дверь.
— Страшная ночь, — проговорил он, между тем как Жозэ быстро притворил дверь, и снова лег, ничего не подозревая. Но ловкий исполнитель низких планов настолько притворил дверь, чтобы можно было ему без шума ее снова отворить, когда брат привратник перевернется на другую сторону и снова заснет.
Жозэ ждал с нетерпением, чтобы привратник стал опять ровно и глубоко дышать, — тогда он тихо и осторожно отворил дверь настолько, чтобы ему можно было войти в келью. Он едва мог различать в темноте постель и спавшего в ней монаха.
Жозэ более всего занимал вопрос, куда привратник прятал ключ, и он с широко раскрытыми глазами стал осматривать келью. Ему угрожала опасность, если бы монах вдруг проснулся, и, повернувшись, увидел его посреди кельи. Но приобретение ключа было так важно и Жозэ был так ловок, что, несмотря ни на что, ни секунды не сомневался в успехе своего предприятия. Он тщетно обыскал небольшую келью своими зоркими глазами и нигде не нашел желанного ключа, который никак не мог быть маленьким.
Вдруг ему пришла мысль, что монах, вероятно, кладет ключ себе под голову. Он немедленно подошел к постели привратника, не задумываясь даже перед дерзким намерением просунуть руку под жесткую подушку, на которой покоилась голова спящего монаха.
— Вот так будет образцовый поступок! — сказал он про себя, подвигаясь неслышно к подушке и подымая руку.
С ловкостью кошки пропустил он свои пальцы между деревом и жесткой подушкой и стал их потихоньку подвигать вперед. Спавший монах шевельнулся — Жозэ нагнулся и затаил дыхание. Привратник вытянулся на своей постели. Если бы он проснулся, эта минута могла быть смертельной. Но счастье сопутствовало брату Франциско в исполнении всех его планов: привратник тотчас же заснул опять крепко и спокойно.
Жозэ все подвигал вперед свои пальцы. Вдруг по его членам пробежал радостный трепет: он дотронулся до холодного железного ключа. Теперь надо было вытянуть ключ из-под подушки, плотно лежавшей на дереве, и это мог выполнить только Жозэ, обладавший осторожностью, ловкостью и терпением. Тихонько схватил он ключ и стал его тянуть.
Между тем время шло: Франциско с Примом должны были уже воротиться из подземелья. Но Жозэ и на этот случай все приготовил: они никак не могли выйти с Энрикой из западни, потому что дорога им была отрезана.
Рука Жозэ подвигалась, наконец, к краю подушки, и вскоре он с торжеством выдернул ключ. Потом он пошел тихонько к двери, которую только притворил, и быстро проскользнул в коридор, опять заперев без всякого шума дверь настолько, чтобы холодный ветер не дошел до монаха и не разбудил его. Тогда он побежал к выходу и, осторожно прислушиваясь, вышел в монастырский сад. Темнота и буря позволили ему пробираться скорыми шагами через кусты и достигнуть того места стены, с которого он снял веревочную лестницу. Тут он стал караулить, осматриваясь кругом своими блестящими глазами.
Когда Франциско ушел от Энрики, чтобы принести ей плащ и позвать Прима, она стала дожидаться его, крепко прижимаясь к стене и дрожа от страха. Ее душа была потрясена с тех пор, как она слышала в подземелье ужасные вопли и стоны, вдобавок ее окружала непроницаемая темнота.
Она увидела, наконец, что к ней возвращается Франциско. На нем был надет плащ, но он шел, к удивлению Энрики, без Прима. Он подошел к ней и проговорил торопливо и тихо:
— Теперь пойдем, следуй за мной! Дрожащая Энрика видела с удивлением, что Франциско шел перед ней вдоль стены, не отдавая ей плаща, который он принес нарочно для нее. Но она подумала, что он, вероятно, второпях забыл ее защитить от нестерпимого холода.
— Нашел ты веревочную лестницу? — спросила она, наконец, шепотом.
— Она нам не нужна, иди только за мной, у меня есть ключ от ворот, — отвечал он ей также шепотом.
Энрика приостановилась, хотя голос, который она слышала, был приглушенный, однако же ей показалось, что он не принадлежит Франциско, а между тем это не мог быть никто другой.
— Но где же твой друг дон Жуан? — спросила она.
— Он переносит лестницу через стену.
Энрика, которая была уже так близка к желанной свободе, удивилась последним словам своего провожатого и старалась, несмотря на темноту, разглядеть его фигуру, которая быстро двигалась перед ней. Странное предчувствие, вызванное, может быть, звуком слышанного ею голоса, наполнило ее душу и объяло ее ужасным страхом. Она не могла постигнуть, как голос и фигура Франциско стали вдруг походить на голос и фигуру его брата, который был для нее отвратителен.
— Франциско, — шепнула она, остановившись, — дай мне взглянуть на тебя!
Они были уже у самых ворот.
— Пойдем скорее! Когда мы будем за стенами, то ты меня увидишь и обнимешь, — отвечал он торопливо, тихо и ловко вставляя ключ в старый и большой замок тяжелых ворот. Между тем как он повертывал ключ, Энрика, мучимая неизвестностью, решительно подошла к нему, протянула дрожащую руку к его шляпе и ловким движением сорвала ее с головы в ту самую минуту, когда ворота повернулись на своих петлях.
У Энрики вырвался страшный крик ужаса — она увидела насмешливое лицо и рыжие волосы Жозэ. У нее задрожали колени. С широко раскрытыми глазами она стала всматриваться в отвратительного человека, как будто хотела убедиться, что видит перед собой действительность, а не обманчивый отвратительный образ, вышедший из ада. Между тем Жозэ крепко держал ее, схватив за руку, и с торжествующим лицом старался вытащить Энрику через отворенную дверь на улицу.
Он надеялся, что возлюбленная его брата, которая никак не могла думать, что увидит его в стенах монастыря, не узнает его так скоро и что ему удастся проскользнуть мимо негра. Теперь же необходимо было действовать быстро и смело— Крик Энрики был, вероятно, услышан не только негром, но также Примом и Франциско, и если ему не удастся в это мгновение быстро похитить желанную им женщину, то он должен будет попасть в руки своих врагов, которые на этот раз непременно убьют его.
Все эти мысли пробежали с быстротой молнии в уме всегда решительного Жозэ. Он сбросил плащ, схватил обеими руками изо всех сил сопротивлявшуюся Энрику и высоко понес ее, чтобы таким образом достигнуть вместе с ней улицы Фобурго. В темноте враги могли скоро потерять его из виду.
Энрика тщетно боролась против своего страшного преследователя и с ужасом почувствовала, как он ее схватил и, положив голову свою на ее грудь, добрался до выхода.
Несмотря на бурю, Гектор услышал крик и побежал к воротам. Он от холода не мог устоять на месте и должен был ходить взад и вперед. Увидев ворота отворенными, он подумал, что один из друзей его господина завладел ключом и теперь со своей спасенной ношей бежит по улице. Он хотел даже идти ему на помощь и понести ему плащ, как вдруг услыхал жалобные крики и борьбу несчастной женщины. Он побежал, но с ужасом отшатнулся: перед ним стоял, с глазу на глаз, в эту страшную ночь тот изменник, которого он считал умершим и который, как он думал, вышел из могилы, чтобы отнять у его господ их драгоценную добычу.
У Гектора в руках были шпаги его господ, которые они оставили слуге, потому что шпаги мешали им подыматься на стену. Он выбрал лучшую из них и решительно напал на Жозэ. Последний, проговорив отвратительное проклятие, опустил свою добычу на землю, держа, однако же, в левой руке ее платье так крепко, что никакая сила не могла бы его вырвать из нее, между тем как правой схватился за шпагу. Страшный звук оружий сливался с ревом бури и производил такой ужасный треск, что беспомощная Энрика в отчаянии упала на колени и стала молиться.
Жозэ все еще крепко держал ее платье, как вдруг ему послышались голоса. Полагая, что это приближаются Прим и Серрано, он нанес страшный удар неопытному негру, который застонал и упал на Жозэ, получив смертельную рану в живот.
В эту минуту Жозэ выпустил Энрику. С радостным криком и ничего не обдумывая, побежала она в темноте на улицу Фобурго. Жозэ с трудом отбросил от себя падающего гиганта негра и увидел на монастырском дворе фигуры Прима и Серрано, которые скорыми шагами подходили к открытым воротам.
— Проклятая, она ускользнула от меня, но я ее снова поймаю! — закричал Жозэ, яростно заскрежетав зубами, и помчался по тому направлению, по которому с быстротой молнии бежала Энрика.
Шум и звук шпаг разбудили брата привратника и некоторых других монахов. Полусонные и дрожа от холодного ветра, вышли они на монастырский двор. Они увидели двух мужчин, уходивших с поспешностью через ворота на улицу, но в темноте они не могли их узнать, а только услышали три выстрела и набожно перекрестились.
Франциско, Прим и Топете, который также вскоре присоединился к своим друзьям, с необыкновенной быстротой послали свои пули вслед убегавшему врагу, имени которого они не знали. Затем они подошли к негру и оттащили его подальше от ворот, которые с поспешностью были заперты братом привратником, онемевшим от страха.
Франциско и Топете нагнулись над негром, между тем как Прим поднимал шпаги.
— Кто это на тебя напал? — спрашивали они, ожидая с нетерпением объяснения. — Где девушка, которую мы хотели спасти? Где Энрика, которая только что была с нами и вдруг бесследно исчезла?
Гектор указал на улицу, по которой убежала Энрика и по которой последовал за ней Жозэ.
— Как! Она бросилась в бегство от этого неизвестного человека? — воскликнул Франциско, а потом, как будто имея предчувствие о случившемся, он спросил:
— Знаешь ли ты этого человека? Скажи, как его зовут?
— Жозэ, — прошептал еле дышавший негр, кровь которого окрашивала мостовую улицы.
Друзья молча и серьезно переглянулись. Они, казалось, дали в эту минуту священный обет предать верной смерти негодяя при первой встрече с ним и тем положить конец несчастьям, которые он постоянно причинял.
С истинным и глубоким горем смотрел Топете на Гектора, который на этот раз, сделавшись жертвой изверга, издавал свой последний вздох. Франциско же увидел себя вновь разлученным с Энрикой, не насладившись даже счастьем своего свидания с ней. Его мучил еще страх, что Жозэ настигнет бежавшую девушку и что тогда для него будет навеки потеряна Энрика и ее ребенок.
Тогда как три друга стояли на улице Фобурго и ждали рассвета, чтобы доставить тело мертвого Гектора во дворец Топете, Энрика, освободившись наконец от руки Жозэ, побежала в темноте, не имея никакого убежища.
Между тем ей надо было скрыться, чтобы не попасть опять в могущественные руки инквизиции, которая предаст ее страшным мучениям, потому что королева обвинила ее в убийстве ребенка.
Страх и отчаяние овладели несчастной, когда она вдруг ясно услышала шаги преследовавшего ее Жозэ, и, оглянувшись, с ужасом увидела его самого. Собрав все свои силы, она продолжала бежать по темным улицам. Она пробежала Пласо Педро, улицу Толедо, несколько площадей и, пробравшись наконец через переулки преступников и маньол (- мадридских девушек. Так называли служанок, танцовщиц и всяких таких из простонародья. Они часто имели любовников, становились и содержанками. – germiones_muzh.), достигла Прадо Вермудес. Почти задыхаясь, с распущенными волосами, ничего не видя и не слыша, продолжала она бежать. Жозэ был уже на расстоянии нескольких шагов от нее и радовался, что так счастливо достиг своей цели, как вдруг из дрожащих уст Энрики вырвался страшный крик. Она исчезла перед пораженным преследователем, который нигде не мог найти ее.
Жозэ долго еще стоял с широко раскрытыми глазами на берегу бушующего Мансанареса.

ГЕОРГ БОРН (1837 - 1902)

ИЗАБЕЛЛА, или ТАЙНЫ МАДРИДСКОГО ДВОРА (1840-е). - XXXII серия

НОЧЬ УЖАСОВ
между тем как совершалось все нами рассказанное во дворце Аццо, графиня генуэзская закуталась в длинный темный капюшон, надела на лицо маску и сверх нее опустила еще густую черную вуаль, и, не взяв провожатого, вышла из замка. Когда она убедилась, что никто ее не видел и не следит за ней, она двинулась в путь через множество улиц и переулков по направлению к Антиохской церкви. У нее было там назначено два свидания, и место, выбранное ею, было самое удобное.
Антиохская церковь стояла на площади, густо оттененной со всех сторон оливковыми и каштановыми деревьями. Эту площадь пересекали две дороги, по которым вечером очень мало кто проходил. Одна из них вела к главному входу церкви. Под тенью его высоких колонн можно было незаметно наблюдать за приближающимися. Другая дорога вела к более низкому, но также темному боковому входу. Ая ждала своего доверенного Иоакима, которого она послала за похищенным ребенком, дав ему в руки кольцо с изображением королевской короны над буквой G.
Она шла по дороге, устланной мелкими камнями наподобие мозаики, и, приближаясь к колоннам, вдруг остановилась. Ей показалось, что она слышит легкий шум шагов, и мгновенно перешла из-под тени каштанов в тень колонн. Она не ошиблась. По улице шел, тихо выступая, какой-то человек. Сердце графини генуэзской сильно билось. Вдруг у нее вырвался крик радости.
— Как глупо, что я испугалась. Я ведь должна была знать, что это Иоаким. Но он ничего не несет, во имя всех святых, у него ничего нет в руках! Нетерпение сводит меня с ума. Где ребенок? — проговорила ужасная женщина, сверкая глазами.
Доверенный слуга поспешно приближался. Наконец он дошел до колонн.
— Что случилось, ты один?
— Простите, ваша светлость.
— Несчастный, где ребенок? — проговорила Ая в смертельном страхе.
— Хотя вы сказали, ваша светлость, что Мария Непардо отдаст мне ребенка взамен кольца, но она этого не сделала! — сказал Иоаким.
Ая грозно выпрямилась.
— Она отказалась дать тебе ребенка? Разве эта гиена не прочла письма, которое я тебе отдала вместе с кольцом?
— Я ей отдал кольцо, но письмо…
— Что — письмо — говори, что случилось с письмом? Ты видишь, что нетерпение и страх меня с ума сводят.
— Простите, ваша светлость, я уронил письмо в воду и не мог его достать. Его сперва унесло течением, а потом оно затонуло.
— Мошенник, и ты отдал Марии Непардо одно кольцо? — вскрикнула Ая, в высшей степени взволнованная.
— Она сделала вид, что ей этот знак известен, и я подумал, что и вы так поступили бы, ваша светлость.
— Что она сказала? Говори скорее!
— Когда я потребовал ребенка, то одноглазая отвратительно засмеялась. «Скажите вашей барыне, что дитя в сохранности, — крикнула она мне. — Прежде чем вы принесли кольцо, о нем уже позаботились, ваша барыня знает как. Вы только передайте ей мою благодарность за подарок и скажите ей, что дитя давно и хорошо упрятано!»
— Она, значит, его убила против моей воли, — проговорила Ая вполголоса, — теперь пропала вся польза, которую мог мне принести этот ребенок. И надо же было поручить это дело тебе, презренному мошеннику!
— Я разве не служил вам всегда верно, ваша светлость?
— Это видно по сегодняшней твоей службе, подлый льстец! Зачем ты не бросился за письмом, когда ты знал его важность?
— Мне казалось, что кольцо важнее письма и что достаточно будет его одного. Да чему бы оно послужило, ваша светлость, если бы я бросился за ним? «Дитя давно и хорошо упрятано», — вот собственные слова Марии Непардо.
— Эта одноглазая гиена не успокоилась, пока не принесла и этого ребенка в жертву, как она сделала со всеми другими, и думала мне этим угодить! — проговорила Ая, отослав от себя Иоакима презрительным движением руки. — Производство в ангелы, вероятно, нравится ей. Я непременно хочу к ней пойти, как только мне можно будет это сделать незаметным образом. Не Аццо ли это приближается, наконец, в тени деревьев к главному входу? Это он!
Старые часы Антиохской церкви глухо пробили половину десятого. Аццо был аккуратен. Не предчувствуя ничего, что происходило в его дворце, он отправился на таинственное свидание, от которого должен был узнать, как ему обещало письмо, важную новость. Подойдя к колоннам, он остановился и, чтобы лучше осмотреться, приподнял свою испанскую шляпу, между тем как правой рукой взялся за пистолет. Так как никто не шел ему навстречу, то он побоялся, не попал ли в какую-нибудь западню. В этот самый момент вышла из тени деревьев донна, тщательно закрытая густой вуалью. Аццо поманила белая прекрасная ручка и он, улыбаясь, выпустил из рук пистолет. Он последовал за незнакомкой в тень, бросаемую колоннами, желая узнать, для какого дела она его призвала.
Сердце Аи страстно и горячо ликовало, потому что Аццо, которому она так желала принадлежать, был около нее.
— Кто ты, прекрасная донна, что пригласила меня для сообщения какой-то тайны? — спросил он тихо. — Густая вуаль скрывает твое лицо.
— Я твоя тень, дикий Аццо, ж повсюду следую за тобой без твоего ведома, и ты не подозреваешь о моей невыразимой страсти.
— Ты знаешь мое имя, так скажи же мне свое.
— Ты его узнаешь, только выслушай меня прежде: ты должен быть моим, хотя бы это стоило жизни тебе и мне! Так любит тебя женщина, которая до сих пор смеялась над любовью других. Забудь Энрику!
— Что ты говоришь, загадочная женщина? Я только и живу для Энрики, — сказал Аццо, с удивлением глядя на закрытую вуалью женщину.
— Забудь Энрику, она более не принадлежит тебе.
— Энрика в моем дворце.
— Была, но в эту минуту ее уже там нет.
Пораженный Аццо отступил назад.
— Следуй за мной и ты увидишь, где она находится! — проговорила Ая и, выступив из тени колонн, пошла по дороге, ведущей к улице, — тогда ты поверишь моим словам и клятве, что ты будешь мне принадлежать, живым или мертвым.
В высшей степени возбужденный и заинтересованный, Аццо невольно последовал за таинственной женщиной, которую он счел за сумасшедшую. Ая взяла его за руку и повела на улицу. Она рассчитала верно.
По ближайшему переулку, ведущему на улицу Фобурго, шла отвратительная процессия. Впереди ехал на лошади капитан де лас Розас, за ним следовали, также верхом, алебардисты гигантского роста. Сзади шла почти изнемогающая Энрика, которую поддерживали и дразнили служители инквизиции. Затем шли три патера, а по сторонам шесть фамилиаров с факелами, бросавшими во все стороны красноватый цвет. Алебардисты заключали шествие.
Ая показала рукой на страшную процессию. Народ, встречающийся на улице, боязливо сходил с ее дороги. Аццо пристально смотрел на отвратительное зрелище, которое, как бы по приказанию загадочной женщины, явилось перед его глазами. Он думал, что находится под влиянием страшной галлюцинации, он никак не мог поверить в возможность того, что видел.
— Забудь Энрику, она тебе больше не принадлежат! — говорила закрытая вуалью женщина, указывая да шествие.
Аццо дрожал. Что, если у него действительно похитили его возлюбленную, если это ее ведут? Он подошел ближе к страшной процессии и увидел, что она состоит из людей и что это не галлюцинация: он узнал свою Энрику, которую они тащили. Он не мог более сомневаться в том, что это была она. Он вырвался из рук Аи и бросился на фамилиаров, на алебардистов и на патеров, громко зовя Энрику.
Алебардисты грубо загородили ему дорогу и шествие пошло скорее. Аццо не знал, что случилось и куда тащили Энрику. С прерывающимся дыханием и смертельным страхом вернулся он за объяснением к таинственной донне, которая, казалось, господствовала над всем.
— Кто ты такая, ужасная женщина? Зачем тащат Энрику, возлюбленную моего сердца? — вскрикнул он в отчаянии.
— Потому что она стояла на моей дороге! — ответила донна. — Она должна умереть, а ты должен быть моим.
— Так я хочу знать, кто ты, чудовище. Ты, верно, вышла из ада! — воскликнул взволнованный Аццо.
Одной рукой он обхватил стан таинственной донны, а другой быстро и ловко сдернул с ее лица вуаль и маску. Он отшатнулся в ужасе, увидев холодное как мрамор лицо, которое смотрело на него пожирающим и вместе с тем угрожающим взором.
— Ая! — прошептали его побелевшие губы.
— Она последует за тобой на край света, ты должен ей принадлежать живым или мертвым.
— И это похищение моей Энрики — дело твоего адского изобретения, фурия?
— Энрика умирает, потому что стоит на моей дороге.
— Так умри же и ты, дьявольская женщина! — воскликнул Аццо вне себя от гнева и, схватив пистолет, выстрелил.
— Вот первый признак любви, — воскликнул голос среди дыма, — возненавидь меня сперва, а потом научишься меня любить.
То был голос Аи. (- в бронике, чтоли? Или такая прям безбашенная? - germiones_muzh.) Она исчезла в темноте, между тем как Аццо, измученный страхом и горем, возвращался в свой дворец, думая найти там объяснение всему случившемуся. Но лакеи его и егеря ничего не знали кроме того, что Энрика была схвачена и уведена.
Куда ее увели и где эта Ая, которую он сегодня вдруг опять увидел? Он хотел ее разыскать, чтобы выманить у нее силой или. добрым словом спасение Энрики.
Все поиски его были тщетны, и его богатый дворец был для него в эту ночь темницей, потому что все напоминало ему о пропавшей возлюбленной, все тянуло к ней.
Теперь проследим за процессией, которая исчезла с Гранадской улицы. Энрика была так поражена всем случившимся и находилась в таком оцепенении, что ничего не чувствовала из всего происходившего вокруг нее. Она шла между сыщиками инквизиции, которые поддерживали несчастную, и вскоре ею овладел ужас, когда она подумала, что ничего не может возразить против ужасного обвинения в убийстве своего ребенка. Она только могла уверять, что его украли у нее. Ее чистая, невинная душа придала ей опять силу переносить все, что с ней делали.
Она находилась в полной власти страшных сыщиков и монахов, которые окружали ее, зло ругаясь и толкая ее. Наконец они дошли до ворот монастыря, у которых капитан де лас Розас должен был передать пленницу инквизиции для исследования подозрения в убийстве, возведенного на нее.
Была почти полночь, когда процессия подошла к стенам монастыря, в тени которых стоял сгорбленный человек, закутанный в темный плащ. Он отлично видел все, что происходило перед монастырем. Когда этот человек в плаще и шляпе увидел среди шествия Энрику, он оскалил зубы и дьявольская улыбка пробежала по его бледному лицу.
— Как голубка дрожит, — произнес он про себя так тихо, что капитан, приближавшийся к воротам, не мог его слышать. — Подожди только, дурочка, тебя тут скоро укротят! Не попробовать ли и мне пробраться в монастырь? Я бы насладился, глядя, как ее поведут к доброму Мутарро, который испробует на ней свое искусство. Нельзя! Проклятые факелы мешают!
Капитан позвонил в колокол и передал под воротами несчастную Энрику в руки патеров. Тело прекрасной женщины перешло в полную их власть. Они только и заботились о том, чтобы как можно скорее бросить свою жертву в подземелье Санта Мадре.
Но когда дверь затворилась за Энрикой, когда военный отряд удалился и она, испуганная, очутилась одна в ужасном монастыре, вдруг раздался благовест, призывавший всех к ночному богослужению. Патеры, монахи и фамилиары должны были все, без исключения, присоединиться к монастырской братии, чтобы идти к богослужению. Поэтому пленницу оставили во дворе монастыря вместе с сыщиками, которые потушили свои факелы и вели вполголоса разговор, приводивший Энрику в ужас.
— Что ты думаешь о развратнице, Эмилио? — сказал один из этих грубых людей, приглушая свой голос. — Отличное ведь жаркое будет для Маттео в день святого Франциско.
— Мне ничего не сделают, если я ее уведу, это уж не первая, которую отдавали на наше «попечение».
— Начни ты, а мы за тобой последуем, — возразил третий, подходя к Энрике с намерением потрепать ее за щеку, она с ужасом бросилась назад.
— Ага, какая суровая! Постой, тебя Эмилио проучит, а Мутарро докажет тебе, что ты не боишься щекотки, ха-ха-ха!
Энрика смотрела с широко раскрытыми глазами на этих живодеров инквизиции, которым она служила потехой. Дрожь ужаса пробежала по ее членам, она, несмотря на темноту, увидела отвратительные, подлые, жадные лица этих слуг инквизиции. Она еще ни разу в жизни не видела людей с такими отвратительными, грубыми, животными чертами лица.
Богослужение кончилось. Монахи, казалось, разошлись по своим кельям, а патеры отправились на совещание в Санта Мадре. Энрика ужаснулась: «Неужели ее действительно хотели отдать на произвол этих низких слуг, которые в темноте все приближались к ней и осыпали ее отвратительными словами и ласками?»
Она осмотрелась, думая спастись где-нибудь от грубых, окружающих ее людей, не понимавших ни просьб, ни стыда — жалость им была так же чужда, как всякое Другое благородное чувство.
Между тем из монастырского сада, приближаясь к ним, шел вдоль колоннады монах. Энрика благодарила Пресвятую Деву, потому что кто бы он ни был, хотя бы исполнитель страшных приказаний, все-таки он избавит ее от этих чертей, скалящих на нее зубы. Она хотела идти ему навстречу.
— Ага! Вот идет твой друг Мутарро, — воскликнул насмешливо один из слуг.
Энрика уже раз слышала это имя и потому при повторении его сильно вздрогнула. Она предчувствовала, что это должен быть палач инквизиции и не ошиблась. На нем был черный бархатный камзол, лицо было замаскировано, а на руках одеты перчатки, так что он с головы до ног весь был облачен в черный цвет, и не было видно ни одной черты его лица.
— Где грешница? — спросил Мутарро своим глухим и резким голосом.
Слуги бросились на Энрику и притащили ее к черному человеку.
— Закройте ей лицо, — крякнул он и бросил слугам черный платок, они его схватили и набросили на голову Энрики, в изнеможении старавшейся еще бороться. Потом завязали его веревкой вокруг шеи несчастной жертвы и так крепко, что ей не хватало воздуха. Они держали ее руки в своих железных ладонях, как в тисках, несмотря не ее старания их вырвать.
Энрика невольно закричала о помощи.
— Завяжите шнурок крепче, она противится! — произнес страшный палач инквизиции.
Крик Энрики был подавлен. Она стала бороться, обратив все свои силы против слуг, легко ее побеждавших. Она не знала, куда ее ведут, — сопротивления ее были напрасны. Да и что могли сделать все усилия нежного существа против дюжих и грубых помощников палача? Они ее тащили, и она должна была переносить все бесстыдные шутки, которыми они ее осыпали.
Мутарро шел впереди, отдавая им приказания. Энрика надеялась, что ее поведут к судьям — к людям. Они шли долго, и Энрика почувствовала наконец, что ее обдало холодным и сырым воздухом; ее взяли на руки, снесли вниз по лестнице, потом продолжали путь по длинным коридорам, еще спустились по лестнице и Энрике стало ясно, что она теперь потеряна для света, что она будет заключена в глубоких подземельях Санта Мадре, о которых все говорили с ужасом и отвращением. Инквизиция была открыто уничтожена после смерти Фердинанда VII, чему народ верил и надеялся на прочность этого желанного обещания. Но мы имеем веред глазами страшное доказательство того, что этот бич Испании не только в тайне продолжал совершать свои смертоубийства, но что даже молодая королева Изабелла не задумалась отдать опасную соперницу в когти инквизиции, для того чтобы она более не стояла на ее дороге.
Санта Мадре была молчаливая могила.
Наконец, зазвенели ключи, слуги втащили ослабевшую Энрику в маленькую сырую темную келью, сорвали с ее головы платок и положили ее на кучку гнилой и мокрой соломы. Затем Мутарро запер дверь и вручил тюремщику ключ под новым номером, для того чтобы он носил в келью новой жертвы скудную пищу — хлеб и воду.
Когда палач и его помощники исполнили свою обязанность, они удалились, произнося самые грубые шутки, и разошлись по своим домикам, находившимся подле монастыря.
Санта Мадре и улицы облеклись в темную ночь, поднялся холодный ветер и большие дождевые капли падали с черных облаков, ходивших по небу и совершенно затемнивших обыкновенно яркую луну, которую испанцы любят более солнца. Никогда в Мадриде не бывало такой бурной и ужасной ночи, — казалось, небо пришло в ярость от всего случившегося.
Было уже далеко за полночь. На пустынных улицах, тускло освещенных огнями немногих, уцелевших от дождя и ветра фонарей, изредка мелькали одинокие, плотно закутанные в коричневые плащи, фигуры засидевшихся в кофейнях гуляк.
На улице Фобурго было страшно темно, и потому ночные гуляки избегали ее, тем более что ветер свистал из-за каждого угла домов, срывая с окон ставни, сделанные из дерева или плетенные из соломы, и ревел в стенах монастырского двора. Дождь стучал в окна.
Вдоль самых стен монастыря пробирались две фигуры, закутанные в черные плащи. Тот, который шел впереди, казалось, не чувствовал ни бури, ив дождя, или, по крайней мере, не обращал на них внимания, — другой же сильно вздрагивал, — испанская кровь горяча и потому она сильнее чувствует редкие холодные ночи.
— Знаешь ли ты наверное, что Топете вас уже ждет? — спросил шепотом первый из них.
— Пока мы переходили площадь Педро, Топете оставил нас, чтобы замешаться в толпе и пройти через менее людную Пуэрта Села.
Оба мужчины продолжали свой путь вдоль стены под прикрытием темноты, столь глубокой, что едва можно было различить человека в трех шагах расстояния, — они подошли, наконец, к воротам.
— Кто там? — спросил вдруг вполголоса первый из мужчин, потому что ему показалось, что какая-то голова выглядывает из углубления ворот.
— Шшь! Масса герцог, это Гектор. Будьте осторожны и не шумите, брат привратник только что выходил! — прошептала черная голова.
— Отлично, Гектор, — слуга Топете стоит на карауле, — проговорил вполголоса Франциско Серрано, ибо первый из закутанных мужчин был никто иной, как герцог де ла Торре.
— Где же теперь брат привратник?
— Он пошел в свою комнату спать, — ответил негр, очень довольный, что его взяли с собой для участия в ночном предприятии. Он все еще вспоминал ту ночь, когда наравне с дворянами подвергался опасностям.
— Значит, тебя поставил сюда твой господин для наблюдения? — спросил второй из закутанных мужчин, подходя к Гектору вслед за Франциско.
— Да, масса Прим, и я такой наблюдатель, который все слышит и видит.
Дон Жуан невольно улыбнулся, ему также было по нутру это ночное похищение. Он принадлежал к такому разряду людей, которые тем более находят удовольствия в предприятиях, чем более в них опасностей и затруднений. Потрепав ласково негра по плечу, потому что он, так же как и Серрано, был очень рад его видеть, Прим спросил его:
— Давно ли ты тут, Гектор?
— С четверть часа и в этот промежуток времени здесь ничего не происходило.
Серрано шепотом позвал Прима.
— Там у боковой стены стоит Топете, — сказал он ему, — пойдем скорее, ночь как раз благоприятствует нашему предприятию.
Вскоре все три друга соединились.
— Вот веревочная лестница и кляпы, — сказал Топете, кладя на землю у стены принесенные им предметы — у каждого из нас есть кинжал, итак, не будем больше медлить. Мне только нужно вам сообщить еще одну вещь: пока я искал самое удобное место в стене, какой-то человек, как бы показывая мне дорогу, перескочил через это самое место в монастырский сад.
— Это, должно быть, был какой-нибудь влюбленный монах, который слишком долго просидел у своей сеньоры, — сказал Прим, — но все-таки будем осторожны. Ты ничего больше не слыхал после того?
— Ничего больше не слыхал и не видел. Кто же из нас, господа, полезет? — спросил Топете, прикрепляя без труда, посредством крюков, веревочную лестницу на самый верх стены.
— Зачем ты это спрашиваешь? Ведь ты знаешь, что жребий пал на долю Серрано и на мою. Ты же останешься здесь и, когда мы сделаем тебе знак, придешь к нам на помощь, возьмешь Энрику и будешь заботиться о том, чтобы никто нас не беспокоил, — сказал Прим своему другу-великану, которому очень хотелось испробовать свои силы на дверях и на палачах Санта Мадре.
Между тем Франциско Серрано взбирался по крепкой веревочной лестнице и дошел почти до конца ее, как вдруг какой-то человек, отойдя от стены, у которой он стоял плотно прижавшись и мог услышать весь разговор друзей, бросился в кусты монастырского сада. Серрано не видел его, потому что было слишком темно, он только слышал легкий шум, но не обратил на него внимания.
Он перебрался через крутую стену и ждал только Прима, чтобы спустить веревочную лестницу во внутреннюю сторону.
— Дай Бог нам успеха! — прошептал дон Жуан, приблизившись к Франциско. — Теперь проникнем в знаменитый сад Санта Мадре.
Друзья опустились без труда на мягкую, сырую землю.
Прим в этот же самый день имел возможность получить от короля, не возбудив подозрения, некоторые сведения о дворце инквизиции, и потому он шел осторожно мимо кустов, между пиний и миндальных деревьев. Франциско шел за ним, держа кляпы наготове.
Они приблизились к широким каменным ступеням, ведшим к входу во дворец. Средняя дверь была отперта, а мы знаем, что она вела в комнаты патеров, — следовательно, они еще не расходились. Прим отворил дверь тихо и осторожно, как вдруг чья-то рука схватила его.
Темнота и неожиданность этого нападения заставили храброго, готового на все товарища Серрано, отступить на несколько шагов, — он чувствовал, как невидимая вражеская рука обхватила его горло.
— Ого! — проворчал он и, не теряя ни секунды, бросился на стоявшего за дверьми врага.
Серрано, увидев, что Прим попал в схватку, сбросил с себя плащ, чтобы освободить руки, но когда он пришел на помощь к своему другу, тот уже успел овладеть своим противником и так крепко сжал его губы, что Франциско оставалось только всадить ему в рот кляп и связать руки и ноги.
— Это тюремщик, — проговорил Прим, — нам нужно прежде всего завладеть ключами.
Удивленный монах никак не думал, когда напал на вошедших, что он имеет дело с чужими, потому что никто не мог проникнуть в монастырь, не сказав предварительно у ворот своего имени, — и вдруг он увидел себя во власти двух посторонних мужчин, против силы которых он ничего не мог сделать, — и вдобавок еще тесный кляп не позволял ему звать на помощь.
Он только смотрел глазами, сверкавшими яростью, как победители его сняли с него ключи, отнесли его за колонну и зажгли потайной фонарь, с помощью которого они могли найти вход в подземелья. Не было никакого сомнения, что Энрику заключили в одну из подземных келий, и потому они осторожно спускались, освещая мокрые стены Санта Мадре…

ГЕОРГ БОРН (1837 - 1902)

ИЗАБЕЛЛА, или ТАЙНЫ МАДРИДСКОГО ДВОРА (1840-е). - XXX серия

ПРОРОЧЕСТВО МОНАХИНИ
в одном из флигелей замка, имеющем прямое сообщение с покоями королевы, жила с недавних пор одна благочестивая и даже, по уверениям отца Фульдженчио, удивительно вдохновенная монахиня, которая благодаря этому и удостоилась милости королевы.
Патер имел большое влияние на королеву, так что вследствие его ходатайства и склонности самой Изабеллы верить во все неземное, последняя отыскала монахиню, одержимую чудесным недугом, как называли тогда ясновидение, и предложила ей помещение в своем замке. Появление монахини Рафаэли дель Патрочинио произвело на нее хотя и своеобразное, но все-таки выгодное для иезуитов впечатление.
В придворных кружках рассказывали, что в определенные ночи неодолимая сила повергала эту монахиню ниц и тогда она могла давать чудесные ответы на самые таинственные вопросы, что она была одержима сомнамбулизмом и в этом состоянии видела будущее.
Этот рассказ, конечно, передавался друг другу под строгим секретом и тем скорее сделался всем известен.
Королева также скоро узнала его. В ту самую ночь, когда так неожиданно был ранен Франциско Серрано, благочестивый отец Фульдженчио пришел к королеве с известием, что достойная сожаления монахиня Патрочинио погружена в свой магнетический сон. Это случилось как нельзя более кстати.
Но никто не должен был об этом знать и потому Изабелла, набросив на голову и плечи густую вуаль, без провожатого последовала за отцом Фульдженчио к флигелю замка.
— Позвольте вас предупредить, ваше величество, чтобы, несмотря на ваше великое благочестие, вы не испугались при виде тяжело испытываемой сестры, — шепнул патер королеве.
— Так она, бедная, действительно страдает?
— И очень сильно, ваше величество. Болезнь эта неизлечима и постоянно повторяется через известный промежуток времени, истощая душу. Монахиня очень часто предсказывает с удивительной точностью день и час, в который она снова впадает в свой сон.
— Я очень жалею благочестивую сестру и считаю своим долгом заботиться о средствах, могущих облегчить ее страдания и принести ей пользу. Только мне кажется, что ее наружность говорит о силе и здоровье.
— Это именно и есть, ваше величество, чудесный признак ее состояния, тело процветает, между тем как душа томится! Позвольте мне, ваше величество, быть проводником вашим, — шепнул патер, и, проскользнув на цыпочках вперед, вошел в слабо освещенную комнату, которую темно-синий ковер делал еще более мрачной.
Посреди комнаты на постели, не шевеля ни одним членом, лежала монахиня Патрочинио. Руки ее были стиснуты и лежали вдоль тела, вытянутого как мертвое. Бледное как мрамор красивое лицо покоилось на белой шелковой подушке, по которой рассыпаны были длинные черные волосы. Немного открытые губы показывали кончики прекрасных зубов. Дыхания же не было слышно. Грудь ее не опускалась и не подымалась, и она так походила на мертвую, что Изабелла, которую патер подвел к постели монахини, при первом взгляде на нее, с ужасом отвернулась.
Наконец, преодолев страх, подошла она к монахине, спавшей мертвым сном. Глаза последней были полуоткрыты, выражение их было восторженное, и неземной их взгляд сделался еще страшнее, когда монахиня почувствовала, что к ней подошли.
— Сестра Рафаэла дель Патрочинио, — начал отец Фульдженчио, сложив руки и став к ногам неподвижно лежавшей монахини, — видишь ли ты нашу великую королеву?
— Я вижу не только королеву, стоящую у моего изголовья, но и всех близких ей, — начала монахиня монотонным голосом, — я вижу короля, преклонившего колени в своей спальне. Я вижу королеву-мать, отворяющую в эту минуту потаенную дверь, через которую должен прийти к ней герцог дель Рианцарес. Я вижу герцога де ла Торре, только что раненого в доме своей возлюбленной.
Королева побледнела, услышав, что опасения ее оправдались. Надеясь еще больше узнать от ясновидящей монахини, она сделала знак патеру, чтобы он удалился.
Фульдженчио тихо вышел в переднюю и запер за собою дверь, так что Изабелла, любопытство которой было страшно возбуждено, осталась одна с хитрой монахиней.
Графиня генуэзская, Ая, жаждущая мести, играла смелую комедию.
Королева стала на то же место, с которого патер допрашивал ясновидящую и, в свою очередь, спросила:
— Как зовут возлюбленную герцога де ла Торре?
— Которую? Ту, которую он более любит, зовут Энрикой.
Королева задрожала, услышав, что Франциско любит незнакомку, одетую в черное, горячее и постояннее, нежели ее; этого было слишком много для пылкого сердца Изабеллы.
— И Франциско Серрано был сегодня у этой Энрики?
— Он ее искал на Гранадской улице, во дворце нынешнего покровителя Энрики, дона Аццо, который позаботился о том, чтобы не каждый мог к нему проникнуть. Франциско Серрано не нашел своей возлюбленной.
По лицу Изабеллы пробежала торжествующая улыбка.
— Но как же он попал в драку? — спросила она.
— Он встретился на лестнице дворца с третьим любовником Энрики.
— Нравственная красавица! — прошептала с насмешкой королева, потом прибавила громко:
— Когда Франциско Серрано увидится с Энрикой?
— Завтра вечером. Когда Аццо уйдет из дворца, нетерпеливый герцог найдет возможность проникнуть к своей возлюбленной.
— Ты говорила мне, что чужой не может войти во Дворец, так скажи мне теперь, что надо сделать, чтобы найти Энрику? — спрашивала королева с возрастающим нетерпением.
— Ты увидишь перед собой пять входов, из которых три будут привлекать тебя таким великолепием, какое только может создать рука человеческая. Два же из них непроницаемо темны. Ты выбери один из последних, а именно тот, который лежит направо. Возьми с собой свечку и в десятом часу вечера ты найдешь Серрано у Энрики.
— Отлично, — подумала Изабелла, — мне теперь недостает только предлога, чтоб забрать в свою власть прекрасную Энрику. Может быть, и в этом поможет мне ясновидящая.
Монахиня все еще лежала неподвижно с полуоткрытыми глазами.
— С каких пор Франциско Серрано знает эту Энрику? — спросила взволнованная Изабелла.
— С самого детства, — ответила монахиня тем же монотонным голосом.
— Я должна ее взять в свои руки, чего бы мне это ни стоило, — проговорила оскорбленная в своей любви женщина, — скажи мне еще одно.
— Говорите скорее. Ваши вопросы причиняют мне боль, которая предвещает всегда мое освобождение от ослепительных лучей, пронзающих меня и проникающих повсюду.
Лицо Изабеллы просияло. Она знала теперь, как поставить ясновидящей вопрос, для того чтобы не только узнать, что ей было нужно, но и испытать монахиню, которая своим непостижимым знанием уничтожала всякое сомнение в своей правдивости.
— Кто, кроме дона Серрано и Энрики, будет находиться завтра в десятом часу во дворце на Гранадской улице? — спросила Изабелла, в высшей степени возбужденная.
— Королева! — ответила ясновидящая.
— И каким образом королева возьмет власть над Энрикой?
— Через вопрос: куда Энрика дела своего ребенка, отец которого Франциско Серрано.
Изабелла задрожала. Она должна была опереться, чтобы не упасть от этого ответа. По красивым ее чертам пробежала холодная улыбка.
— Через вопрос: куда Энрика дела своего ребенка? — повторила она. Ее дрожащие губы никак не могли произнести имя Франциско Серрано в связи с именем соперницы. Она торжествовала, потому что все знала, все, даже более того, что желала и опасалась узнать.
— Неверный, — произнесла она шепотом, — я его страшно накажу за то, что он обманул два женских сердца.
Королева пошла к двери, которую патер Фульдженчио отворил с низким поклоном.
Она закрыла лицо свое и шею вуалью и скорыми, но твердыми шагами воротилась в свои покои. Лицо ее горело страстным волнением. В эту же ночь она написала собственной рукой некоторые решения и распоряжения на следующий день и вечер. Молодая королева за один час стала старше на несколько лет.
Если бы она могла взглянуть в комнату флигеля, она бы увидела, что коварная женщина поймала ее в свои сети. Монахиня Рафаэла дель Патрочинио, которая так долго лежала неподвижно и с таким искусством и ловкостью сыграла роль ясновидящей, повернулась наконец на своей постели, покрытой матовым голубым светом, который еще больше увеличивал впечатление, произведенное на королеву. Когда она, наконец, осознала свое превосходство и великую победу, на ее прекрасном лице мелькнула адская улыбка.
Графиня генуэзская приподнялась с постели. Белая и широкая одежда опустилась вдоль ее прекрасного тела, слегка обрисовывая ее пластичные формы. Когда она взглянула на себя, довольная улыбка показалась на ее обольстительно прекрасном лице. Ей теперь пришло в голову, что ее божественные формы и умение их ловко скрывать, могут ей дать силу, которая сделает ее непобедимой, тем более что королева уже была в ее руках.
Она распахнула белую одежду, чтобы убедиться, не ослабла ли ее красота и правы ли ее обожатели. Прекрасная графиня, осмотрев себя, созналась, что если бы она была мужчиной, то также была бы ослеплена красотой своего тела и не противостояла бы ему.
Патер Фульдженчио вошел неслышно и стал молчаливо наблюдать за этим осмотром, который открыл ему все прелести роскошного тела прекрасной женщины. Глаза патера сверкали как огненные искры. Еще одна минута и благочестивый отец, забывшись, бросился бы как разъяренный тигр на дивную графиню генуэзскую, чтобы утолить страсть, кипевшую в каждой его жиле.
Всегда верно рассчитывавшая Ая с холодной улыбкой посмотрела на патера, который стоял у порога бледный и взволнованный.
— Позовите в мой кабинет, благочестивый брат, мужчину в коротком черном плаще и с рыжей бородой, — сказала она, — мне нужно еще ночью с ним переговорить. Вы удивлены? Не думайте, благочестивый брат, что между мною и этим незнакомцем, служащим мне, существуют какие-нибудь особенные отношения. Вы ведь знаете, достойный брат, что Рафаэла дель Патрочинио постриглась и сделалась вашей сестрой, отказавшись от всех мирских сует.
Патер Фульдженчио знал власть монахини. Его губы подернулись завистливой и дикой улыбкой. На лице его отпечатались все пороки и грехи, какие только могут наполнить человеческую душу.
— Оставьте кесарю кесарево! — проговорил он, но графиня не хотела понять этой шутки патера и подошла к двери, ведущей в ее кабинет. Она еще раз обернулась к ничего не значащему, по ее мнению, инквизитору и шепнула ему, придавая глазам своим особенный блеск:
— Через шесть месяцев день святого Франциско, и мы, благочестивый брат, увидимся в этот день в павильоне Санта Мадре.
— О, желанная ночь, — ответил патер шепотом, — горе мне, если я тебя не обниму. Я с ума сойду, если другой придет раньше меня и мои губы не прикоснутся к твоим. О, прекраснейший из грехов!
Ая вошла в кабинет и заперла за собой дверь. Эта комната, устроенная для монахини, хотя и поражала своей рассчитанной простотой красок и обстановки, однако же далеко не походила на монашескую келью.
Около одной стены стоял изящно вырезанный деревянный налой с большим распятием из черного дерева. Около другой — письменной стол из розового дерева без всяких украшений, который распространял благоухание по всей комнате. В одном углублении этой стены стояло большое, сделанное из чистейшего белого мрамора изображение Святой Девы, а перед ним висела вечно теплящаяся маленькая лампада. В нижней части ниши, на столике, стояла мраморная чаша со святой водой. Несколько стульев из черного дерева дополняли меблировку кабинета монахини. Зато самый избалованный вкус какой-нибудь королевы не мог требовать большего комфорта и удобства, с какими были устроены будуар и спальня прекрасной графини, отделенные дверью и портьерой от ее кабинета.
Войдя в кабинет, она села к письменному столу и стала быстро писать. Не одна Изабелла писала в эту минуту приказы и распоряжения. Ая также должна была сделать свои приготовления к следующему дню.
Несколько минут спустя вошел в комнату брат герцога де ла Торре, тот страшный рыжебородый Жозэ, со сверкающими глазами и бледным лицом, искаженным страстями, который сделался теперь орудием графини.
Ая не удостоила его никаким поклоном. Она имела довольно оснований, чтобы презирать дона Жозэ Серрано. И действительно, должны были быть основания, если даже эта женщина-демон приходила в ужас от адской развращенности и отвратительной порочности животного, которое называло себя братом герцога де ла Торре.
Но графине генуэзской еще нужен был дон Жозэ.
— Какое еще поручение вы хотите возложить на меня, беспокойная графиня, — сказал он, — после того как я вас удостоверил, что неотступно стою на карауле?
— Вы должны, дон Серрано, доставить самым секретным образом два письма. Эти письма так важны, что от них зависит ваша и моя жизнь. Первое назначено владельцу чудесного дворца на Гранадской улице.
— Аццо, которого вы любите?
— Другое испанскому главнокомандующему, герцогу де ла Торре.
— А, моему светлейшему брату.
— У вас, конечно, есть преданные вам люди, которые в точности исполнят ваши приказания и не проговорятся?
— Они их исполнят так же точно и молчаливо, как бы я сам это сделал.
— Хорошо! Я полагаюсь на вас и на ваших людей.
Рыжебородый мошенник, выйдя из комнаты, остановился под одним из канделябров замка, и прочел только слегка запечатанные письма, с тем чтобы, прийдя домой, снова на них наложить печать. Между тем графиня позвала своего поверенного камердинера, явившегося тотчас же по ее призыву.
Вошедший в комнату мужчина был уже не молодой человек с хитрым лицом, но скромной наружности и очень просто одетый.
— Мне нужно дать тебе поручение, Иоаким! — сказала графиня, перечитывая маленькое душистое письмо, которое было следующего содержания:
«Мария Непардо.
Податель сих строчек вручит вам как знак верности условленное кольцо, и вы пришлете мне через него порученного вам ребенка по имени Мария Энрика. Кольцо можете себе оставить за ваши попечения».

Под этими строками графиня приложила кольцом печать и сложила письмо.
— Завтра, когда наступит вечер, ты пойдешь в Прадо Вермудес. Там на реке Мансанарес лежит одинокий остров…
— Я его знаю, ваша светлость.
— На этом острове живет отшельница Мария Непардо. Ты переедешь к ней в гондоле, но не произнесешь ни слова о поручении, прежде чем не найдешь одноглазую женщину. Ты ей передашь письмо и кольцо и получишь от нее девочку. Все для меня зависит от этого ребенка, и ты мне отвечаешь жизнью, если с ним случится что-нибудь, прежде чем он дойдет до моих рук.
— Я вам его принесу невредимым, ваша светлость.
— Только не сюда, Иоаким! Я в десятом часу буду ждать у темной боковой двери Антиохской церкви, куда ты немедленно принесешь ребенка, тщательно закрытого.
— Слушаю, ваша светлость.
— Береги кольцо, ты без него не получишь ребенка, — проговорила Ая тихим, но настоятельным голосом, вручая слуге письмо и драгоценную вещь.
— Завтра в десятом часу я буду с ребенком у темной боковой двери Антиохской церкви, — проговорил он также вполголоса и удалился.
— Теперь опасно оставлять ее у корыстолюбивой Марии Непардо, потому что через несколько дней будут предлагать золото, чтобы достать сведения о ребенке, — проговорила шепотом Ая, — завтра в это время ненавистная соперница будет низвержена: Аццо не откажется от таинственного приглашения. Наконец-то я достигаю желанной цели.
Графиня генуэзская стояла величественно выпрямившись, рассчитывая все выгоды, какие могли ей принести только что предпринятые ею действия.
Ая как змея караулила свою жертву и манила ее всевозможными обманами, наблюдая сверкающими взорами за сокращающимся расстоянием, отделяющим ее от жертвы. Ая употребляла все прелести и обольщения своего прекрасного тела, чтобы возбудить самую горячую, самую буйную любовь, любовь, готовую на все, и потом с ужасающим хладнокровием использовала эту страсть для своей выгоды.
В прекрасной груди графини генуэзской не было сердца, а между тем она любила Аццо самой бешеной страстью.
Когда наступило утро, Франциско Серрано, после довольно спокойно проведенной ночи, почувствовал себя лучше и сильнее. Он встал, не желая, чтобы королева узнала о том, что он был ранен, и не подозревая, что Изабелле уже все было известно.
Стиснув от боли зубы, Франциско Серрано надел свой богатый мундир и стал принимать, как обычно, доклады генералов. Прим и Топете спросили его, как он себя чувствует, и радовались, видя его опять здоровым. Олоцага предпринял таинственное путешествие, о цели которого он не сообщил своим друзьям. Но несмотря на все любезности, в поведении дипломатично сдержанного дона было столько таинственности, что Серрано не стал более обращать внимания на рассказ Прима.
В эту минуту один из адъютантов принес герцогу письмо, маленький аккуратный формат которого доказывал, что оно было написано женской рукой. Топете Добродушно улыбнулся.
— Верно от высочайшей особы, — шепнул он своему Другу, пока тот распечатывал записку.
Франциско был поражен, и сердце его сильно забилось, когда он, вскрыв письмо, прочел следующее:
«Дорогой мой Франциско!
Приходи сегодня вечером в десятом часу в объятия твоей Энрики, которая страшно желает тебя видеть. Я нахожусь в заключении, и если ты не придешь в назначенный час, в который я буду совершенно одна, то я лучше умру, чем буду продолжать жить в разлуке с тобой»


ГЕОРГ БОРН (1837 - 1902)

ИЗАБЕЛЛА, или ТАЙНЫ МАДРИДСКОГО ДВОРА (1840-е). - XXIX серия

ЛАБИРИНТ
беспокойство герцога де ла Торре не ускользнуло от Изабеллы. Взгляд женщины, подозревающей своего возлюбленного в измене, глубоко проникает в душу. Но Изабелла еще не верила, чтоб существовала какая-то прочная, глубокая связь между Франциско и той прекрасной незнакомой донной, которую она сегодня видела в первый раз. Она ломала себе голову, придумывая, кто бы она могла быть и каким образом Франциско познакомился с ней. Она, однако, надеялась в очень скором времени получить о ней желаемые сведения, так как маркиза послала своего поверенного проследить за незнакомцами.
Успокаивало пылкую королеву то обстоятельство, что Энрика появилась в колизее в сопровождении очень богатого дона, который не спускал с нее глаз и смотрел на нее взглядом, полным горячей любви.
Дорогой беспрестанно приходилось кланяться народу, восторженно кричавшему приветствия, но зато, к большому удовольствию Серрано, беседовать пришлось мало. Наконец, экипаж повернул к порталу дворца, король повел свою супругу в ее комнаты — Серрано был освобожден от оков, невыносимой тяжестью лежавших на нем уже в продолжение нескольких часов. Он поклонился, Изабелла улыбнулась любезно и, красноречиво глядя на него, сказала:
— Я скоро надеюсь увидеть вас, но только в другом расположении духа.
Серрано поклонился, но в эту минуту он думал лишь о том, какое средство ему выбрать, чтобы найти Энрику и своего ребенка.
Он поспешил домой и с возрастающим нетерпением стал ждать Прима, который должен был доставить ему желаемые сведения. Мучительны были для него часы ожидания.
Изабелла, также чрезвычайно взволнованная, ходила взад и вперед по своей зале. Наконец, послышались шаги и маркиза де Бевилль вошла с известием, ожидаемым с такой невыносимой тревогой.
— Ваше величество, — прошептала Паула, — несмотря на все усилия, совершенные даже с опасностью для жизни, проследить за двумя незнакомцами в страшной толкотне было невозможно.
— Так почему же не приказали алебардистам со шпагами в руках разогнать эту отвратительную толпу? Неужели у меня такие плохие друзья и слуги, что я не могу добиться исполнения самого ничтожного желания? Право, маркиза, можно забыть, что я королева Испании! Для того только, чтобы пощадить несносную, противную толпу, настоятельная просьба королевы ставится ни во что — ха-ха-ха, маркиза, никогда еще я так живо не чувствовала, что наверное можно рассчитывать только на самое себя!
— Ваше величество разгневаны, но я все-таки ничего не могу переменить. Дон Олоцага весьма ревностно исполняет приказания вашего величества.
— Но еще ревностнее ваши, маркиза!..
— Дон Олоцага с опасностью для жизни бросился вслед за незнакомцами, которые уезжали в великолепной карете с четверкой прекрасных андалузских лошадей…
— Кажется, у этой донны не только бриллианты роскошнее, чем у королевы Испании, но даже лошади быстрее и лучше, чем в нашей конюшне! — сказала королева, не скрывая желчной насмешки.
— Он бросился за незнакомцами, — продолжала маркиза, — но не мог настигнуть их. Он заметил, что бледная дама в черном платье попробовала подойти к карете вашего величества, потом, вследствие давки, должна была отказаться от этого намерения и опустила свои руки, уже протянутые вперед. Ее спутник помог ей войти в экипаж, два егеря дали ему дорогу, и прежде чем дон Олоцага мог достигнуть того места, откуда экипаж тронулся, незнакомцы уже скрылись из виду.
Изабелла была раздражена, ее глаза мрачно блистали, никогда нельзя было бы подумать, что эти голубые, мягкие глаза могли иметь такое выражение.
— Вот преимущество королевы, — сказала она с горечью, — во всем она должна положиться на других, самые заветные ее желания находятся в зависимости от произвола окружающих ее. Изабелла сильно топнула ногой.
Молодая королева была вне себя от волнения. Она поспешно ушла в свой будуар, заперла все двери и портьеры и с досадой бросилась в кресло.
— Что если это правда, — прошептала она, — что если он любит эту женщину, которую назвал Энрикой…
Прим, по-видимому, успешнее, чем Олоцага исполнил свое поручение. Спустя несколько часов, когда сумерки начали спускаться над столицей, он вошел в комнату Серрано.
— Нашел, любезный друг! — с восторгом воскликнул он.
— Скажи, где она? Говори скорее! Я должен тотчас же к ней идти! — воскликнул Франциско.
— Имей терпение, всякое предприятие требует сначала обдуманности и спокойствия! Итак, во-первых, маркиза дала Олоцаге такое же поручение, какое ты возложил на меня.
— Оно шло от королевы?
— Конечно. Хотя Олоцага прибыл в одно время со мною ко дворцу того Креза, который, как кажется, покровитель твоей Энрики, однако же он ничего не нашел сказать о ней маркизе! — сказал Прим, весело смеясь.
— Отлично, так, значит, никто из могущих ей угрожать не знает ее местопребывания? Но что ты говоришь о покровителе? Я страшно боюсь, что Энрика попала в руки какого-нибудь негодяя, который…
— Который, по крайней мере, должен быть какой-нибудь восточный принц. Да, мой друг, его дворец на Гранадской улице так великолепен, что герцог де ла Торре со своей удивительной изобретательностью едва ли мог бы придумать что-нибудь подобное!
Франциско Серрано остолбенел. В первый раз пронеслась в его воображении прекрасная картина его первой любви со всеми обольщениями уже минувшего счастья. В первый раз пришла ему мысль, что Энрика, это прелестное создание, могла полюбить другого мужчину и последовать за ним. То, что он считал немыслимым и невозможным, то, о чем он позабыл, гоняясь за счастьем и славою, теперь являлось перед ним с ужасной вероятностью. Энрика могла полюбить другого, одним словом, поступила так, как он сам поступил. Как она была хороша сегодня. Ее бледное и серьезное лицо сделалось еще прекраснее.
— Был ты во дворце? — спросил он нерешительно.
— Нет, я только видел, как прекрасная Энрика с доном, который ее провожал, вышли из кареты и скрылись за дверьми дворца.
— А потом?
— Потом я спросил у одного егеря, кто живет в этом дворце.
— Что же ответил он тебе? Говори скорее, я томлюсь тоской и беспокойством, — умолял Серрано.
— Дворец принадлежит дону Аццо, ответил мне вежливо егерь, он живет в нем один с донной Энрикой.
— Дон Аццо, — проговорил Франциско задумчиво, — я этого имени никогда еще не слыхал.
— Мне помнится, я где-то слышал, что первые цыганские князья носили это имя, — возразил Прим.
— Спасибо, мой дорогой Жуан, теперь мне надо идти на Гранадскую улицу.
— Так позволь мне проводить тебя. Серрано не решался, что ответить.
— Я знаю, что это тебе неприятно, но не думай, что я тебе в чем-либо буду мешать, я только считаю своим долгом не покидать тебя.
— Если так, то ты, должно быть, знаешь больше меня.
— Какое-то предчувствие говорит мне, что я не должен пускать тебя вечером одного в этот чудесный дворец, в который ведут четыре или пять дверей, — возразил Прим.
— Мой милый товарищ, я все более и более чувствую, что ты должен мне заменить брата, который покончил свою темную жизнь в уединенной гостинице Сьерры-Гуадарама. Позволь мне обнять тебя, мой Жуан. Теперь отправимся скорее на Гранадскую улицу, ибо знай: моя первая горячая любовь принадлежала этой прекрасной, когда-то цветущей Энрике, и с тех пор как я ее снова увидел, любовь эта восстала с новой силой от крепкого продолжительного сна. Надень этот плащ, у меня есть другой для себя, и пойдем скорее!
Франциско Серрано и Прим вышли из замка и направились через толпу людей и множество переулков на отдаленную Гранадскую улицу, украшенную многочисленными великолепными зданиями.
Вдруг мимо них проскользнула фигура, закутанная в черный плащ и скрылась в тени домов. Прим с изумлением посмотрел на нее: что-то промелькнуло в его воспоминании, но он не мог себе тотчас же дать отчета в том, где он прежде видел эту сгорбленную фигуру. Он ничего не сказал. Взоры Серрано были обращены наверх к освещенным окнам и балконам, в которых между цветущими гранатовыми деревьями мелькали женские лица.
Друзья приблизились к большому великолепному зданию, которое, бесспорно, было самое красивое на всей улице, населенной грандами.
Шесть толстых двойных колонн из белого мрамора поддерживали широкий балкон, покрытый тропическими растениями. Между этими столбами ступени из тщательно сложенной мозаики вели к пяти дверям, которые казались сделанными из прозрачного металла. За первой дверью видна была чудесная садовая беседка, за второй — было совершенно темно, а за третьей простирался двор, освещенный через разноцветные стекла и окруженный колоннадой, среди которой подымался фонтан из гигантской мраморной чаши, брызгая миллионами капель. Четвертая дверь, казалось, также вела в непроницаемую темноту, за которой, однако же, простиралась необозримая синева, и, всматриваясь в нее, чудилось, что любуешься безоблачным небом.
Это был дворец князя без дворянского диплома и без земли, но с неизмеримым богатством, единственного наследника предков в далеком восточном государстве.
Серрано и Прим подошли к чудесному дому, высокие окна которого были наполовину освещены матовыми лампочками, висевшими между тропическими растениями и пальмами.
Прежде чем дон Жуан успел сказать своему другу: «Это то большое здание, в которое вошла сегодня Энрика», как Серрано вдруг вскрикнул. Он смотрел на одно из высоких окон и вдруг заметил стоявшую у него женскую фигуру, одетую в черное.
— Энрика! Там стоит моя Энрика, она смотрит на меня, она ждет меня!
Прим посмотрел вверх на дворец и увидел Энрику, бледную и задумчивую.
— Через какую дверь она вошла? — с поспешностью спросил Франциско.
Прим стал думать, но то ему казалось, что первая дверь отворилась перед ней, то средняя, и, наконец, он должен был сознаться, что забыл, через какую дверь она вошла.
В эту минуту Энрика заметила двух закутанных в плащи мужчин. Франциско протянул к ней руки, она его узнала и позвала к себе.
Не медля более, Серрано толкнул среднюю дверь, которая вела во двор, окруженный колоннадой и покрытой матовым светом. Дверь легко отворилась. Нетерпеливый Франциско оказался в прохладном дворе. Он торопливо пошел по изящному мозаичному полу, не замечая драгоценных колонн, которые бесчисленными рядами окружали ротонду.
Дверь без шума затворилась за ним. Он очутился один в обширном дворе, в котором неприятно раздавались его шаги. Никто не выходил к нему навстречу, несмотря на то, что он стучал своей шпагой.
Томимый душевной тоской и нетерпением, он осмотрелся по сторонам и в первый раз увидел между колоннами дороги, ведущие со всех сторон во внутрь дворца.
Серрано не знал, куда идти.
Наконец, он поспешил к тому проходу, который лежал перед ним, думая, что он ведет в верхние этажи, не замечая однако же, что этот коридор, посредством большой дуги, соединялся со множеством других проходов. Он торопливо выбрал тот из них, который казался ему вернейшим, и достиг, наконец, нескольких ступеней. Теперь он надеялся добраться до верха, как вдруг новый проход привел его к чудесной садовой беседке, которую он видел за первой дверью.
Серрано был поражен великолепием, окружавшим его. Группы тенистых пальм и цветущих миндальных деревьев, красивые гроты, одни с душистыми розовыми кустами и роскошным жасмином, другие — с высокими алоэ, третьи — с низкими финиковыми пальмами, птицы, поющие при свете, ярком как днем, все это было осенено потолком в виде свода и представлялось взорам удивленного Серрано заколдованным садом.
На задней стороне гротов он заметил выходы. Быстро прошел он мимо кустов и деревьев, вошел в одну из этих каменных беседок, устроенных с удивительным изяществом, и нигде не нашел ни одного человека, все скамейки и стулья были пусты. Достигнув выхода из грота, он очутился опять в коридоре, который посредством дуги соединялся с новыми ходами, по которым он, наконец уже разгорячившийся, вернулся в ротонду.
Подумав немного, Серрано решился еще поискать лестницу, которая бы вела в верхние этажи. Он был убежден, что она непременно должна быть. Он выбрал другое направление между колоннами и пошел далее. Снова достиг он нескольких ступеней, но опять-таки обманулся. Запыхавшись, он сошел с них, пробежал еще через проход, спустился еще с нескольких ступеней и вдруг очутился в пространстве, наполненном голубым эфиром. Франциско пытался проникнуть в этот чудесный окружавший его свет, вбежал в него и наткнулся на холодный камень такого же голубого цвета. Он оглянулся и, куда только глаз его достигал, везде видел голубое небо, и даже дорога, по которой он шел, скрылась под этой синевой.
Дрожь пробежала по разгоряченным членам Серрано, он думал, что спит и все это видит во сне. Казалось, что чудный, но обманчивый образ заманил его в лабиринт, в котором он хотел найти этот образ и чем более его искал, тем более терял его.
— Энрика! Если действительно это была ты, а не видение, то отзовись! — воскликнул он так громко, что слова его оглушительно раздались по всему пространству.
На это восклицание он не получил никакого ответа.
После неутомимых розысков ему показалось, что он, наконец, находится в том проходе, через который пришел. Обрадовавшись этому, он попробовал вернуться в ротонду, чтобы отыскать выход.
Он опять пошел через проходы, которые ему казались то другими, то опять теми же. Но не нашел более колонн и, наконец, увидел дверь, непрерывно вертящуюся на своей оси. Через эту дверь он вошел в темное пространство и стал ощупывать стены, как вдруг услыхал чей-то шепот, который привел его в ужас. Он стал прислушиваться и не верил себе, как мог тот ужасный человек, которого он считал умершим, появиться вдруг здесь, где он надеялся встретить Энрику?
Франциско Серрано стал сомневаться в своем рассудке. Он думал, что попал в страшный волшебный дворец, в котором разные ужасы охраняют прельщающую любовницу.
Действительно, дворец, в котором он находился, был волшебный: его построил один знаменитый мадридский архитектор, представивший блистательный образец своего искусства. Этот дворец должен был походить на знаменитый лабиринт острова Крит, с его запутанными садами, проходами, залами, ротондами и салонами. Архитектору удалось создать творение такого сказочного великолепия и ловкого расчета, что во всем свете нельзя было бы найти ничего подобного.
Он надеялся, что молодой король или герцог Монпансье купят этот дворец, потому что для приобретения его необходимо было княжеское богатство.
Но эти знатные господа сделали своим супругам менее ценные свадебные подарки. Вместо них нашелся наконец какой-то странный чужеземец, которому дворец пришелся по вкусу и средствам. Он купил его у архитектора и тотчас же заплатил чистым золотом.
Этот Крез был Аццо. Он переехал во дворец с донной, одетой в черное, и с небольшим штатом.
Трудности, с которыми был сопряжен вход в этот лабиринт, привлекали молодого Креза, так же как и затруднения, сопряженные с выходом из него. Таким образом он имел преимущество перед нежданными посетителями и, кроме того, был уверен, что Энрика, которую он хранил как зеницу ока, не может внезапно покинуть дворец.
Он окружил свою возлюбленную княжеским великолепием и внимал каждому ее желанию. У него была одна мысль, одна надежда: со временем сделать ее своею и заставить позабыть Франциско.
Но мечты Аццо были напрасны.
Энрика отстраняла всякое великолепие от себя. Она попала в золотую темницу его дворца, потому что Аццо уверил ее, что он постоянно разыскивает Франциско. Она надела черное платье, потому что сердце ее изнывало не только по возлюбленному, но и по ее ребенку.
Многочисленные слуги и камер-юнкеры окружали Энрику в ожидании ее приказаний. Аццо подходил к ней всегда с доказательствами любви и самой трогательной доброты, но она была подавлена горем и печалью. Ежедневный ее вопрос был:
— Нашел ли ты моего Франциско? Аццо отвечал всегда одно и то же:
— Забудь его и полюби меня!
Мы видели как однажды, когда они ехали по одной из улиц Мадрида, Ая и Жозэ очутились близко от их кареты. В это время раздался язвительный и торжествующий смех. Энрика обернулась и, увидав ужасные лица, прижалась к Аццо.
Постоянно карауливший Жозэ стал очень часто после этого дня пробираться незаметным образом по ночам ко дворцу. Он наконец узнал, какой из входов в лабиринт ведет в покои Энрики. Тут он решил, что если не может обладать ею живой, то, по крайней мере, умертвит своей собственной рукой ту, которая его так презирала. Также должен умереть и тот ненавистный, который назывался его братом и был окружен всевозможным счастьем.
Настал день боя быков. Аццо нанял ложу, чтобы сделать сюрприз своей прекрасной пленнице, не подозревая, что там может произойти новая встреча. Энрика же с радостью поехала на представление, потому что внутренний голос говорил ей, что она опять найдет там свое счастье.
Потому глаза ее блуждали по сторонам огромного пространства, наполненного народом. Вдруг она увидела того, кого так долго искала, и у нее вырвался радостный крик. Душу ее объяло блаженство, в ней появились новые надежды. Ей хотелось тотчас же побежать к своему Франциско, от которого она когда-то слышала самые горячие клятвы, ей хотелось поскорее прижать его к своему переполненному сердцу.
Но она должна была перебороть в себе ужасное нетерпение и беспокойство, потому что Аццо сказал, что Франциско не сможет оставить ложу королевы раньше конца представления.
Наконец, все поднялись, и тут Аццо не мог уже более удержать Энрику, которая через толпу прокладывала себе путь. Он с трудом следовал за ней. Наконец Франциско очутился перед ней, она даже могла рассмотреть его, и все-таки их разлучили.
Она опечалилась от горя, но Аццо ее обнадежил уверением, что Франциско теперь не замедлит ее отыскать. Когда же они вернулись во дворец, он опять запер свою возлюбленную в золотую клетку, пообещав отправиться в замок, чтобы сказать Франциско о местопребывании Энрики. В его же душе возникло намерение сразиться с соперником и тем навсегда положить конец борьбе за прекрасную женщину.
Настал вечер. Энрика была тронута добротою Аццо, не подозревая о его намерении вызвать Франциско на бой, и стала у окна, ожидая с нетерпением того чудного мгновения, когда опять увидится со своим возлюбленным. Вдруг она взглянула вниз на улицу, освещенную бледным светом луны, и увидела двух мужчин, закутанных в плащи, один из которых смотрел вверх на нее.
— Мой Франциско, — это он! — радостно вскрикнула она.
Он протянул к ней руки, он нашел ее, значит он еще любит ее.
Еще одна минута и она могла бы успокоиться в его объятиях после такой долгой и ужасной разлуки.
Не сказав никому ни слова, она потихоньку вышла из своих покоев. Объятая смертельным страхом, бросалась она из одного прохода в другой, по которым Аццо водил ее всегда в темноте.
Она остановилась, стараясь припомнить, по какому направлению она постоянно ходила, должно быть, по этому, вот коридор, тот самый, по которому ее вел Аццо. Она поспешила пойти по нему, чтобы дойти до лестницы, но напрасно! В окружавшей ее темноте она не могла узнать, что находится в лабиринте, и через залы и проходы возвращалась все к одному и тому же месту.
Наконец, душевная тоска и смертельный ужас овладели ею: Франциско, должно быть, уже давно во дворце и отыскивает ее, так же как она его. Крупные капли пота струились по ее лбу, сердце ее сильно билось. Она со страхом поняла, что бессильна найти своего Франциско.
Еще раз бросилась она отыскивать в темноте скрытый выход из этого ужасного лабиринта. Страстное желание достигнуть цели дало ей силы.
— Я должна найти тебя, мой Франциско, хотя бы я при этом провалилась сквозь землю, — воскликнула она и пошла в противоположном направлении. Вдруг она схватилась за дверь, тихо вертящуюся. У нее вырвался радостный крик — наконец она достигла скрытого выхода. Она осторожно прошла через дверь и, ощупывая стену руками, стала пробираться потихоньку вдоль нее.
Непроницаемая темнота окружала ее.
Она благодарила Бога, когда наконец достигла первой ступени лестницы, ведущей в нижние помещения, в которых она должна была найти своего Франциско. Левой рукой придерживалась она стены, правую же вытянула далеко перед собою, чтобы, сходя с лестницы, предохранить себя от ушиба.
Сердце ее сильно и громко билось. Она уже достигла излома темной лестницы, как вдруг леденящий трепет пробежал по ее членам, — рука ее, протянутая в темноте, наткнулась на чью-то голову.
Энрика переживала ужасные минуты. Сначала она думала, что ошибается, потому что никто не мог проникнуть в лабиринт ее дворца, но вскоре в ней исчезло всякое сомнение, рука ее действительно лежала на человеческой голове. Она стояла, не смея шевельнуться.
Страшное мгновение тянулось бесконечно. Она чувствовала в темноте, что против нее сидит скорчившись невидимый, сгорбленный враг.
Неужели Аццо караулит ее здесь?
Этого не могло быть, он не стал бы в своем дворце сидеть скорчившись в углу.
— Ты ли это, прекрасная голубка? — шепнул вдруг какой-то голос, который ошеломил Энрику и привел ее в ужас. Она даже не могла придумать возможности такой встречи. Ей казалось, что ее мучит страшный сон. Но голова под ее рукой зашевелилась и поднялась. Энрика чувствовала только, что она теряет рассудок и что все члены ее дрожат.
— Жозэ! — шепнули ее оцепеневшие губы, и она в темноте упала без чувств на руки своего страшного преследователя.
— Так наконец-то ты моя, белая— голубка, вполне моя! О, ты ведь знаешь, как я желал тобою обладать.
В эту самую минуту раздались шаги. Жозэ остолбенел со своей ношей на руках. Он ясно слышал, как кто-то приближался по проходу к лестнице.
— Кто шептался тут? — спросил голос снизу. Жозэ задумался над тем, что ему делать. Он должен
был непременно знать, кто этот проклятый нарушитель его блаженного часа. Он заскрежетал зубами и уже собрался идти навстречу к приближавшемуся, как тот выдернул шпагу и закричал:
— Я требую ответа, кто шептался тут?
Лицо Жозэ передернула адская улыбка. Он не ошибся — это был его брат.
— Какое право имеешь ты что-либо спрашивать здесь, мальчишка? — воскликнул он, опуская Энрику на площадку лестницы, и с удивительной ловкостью выдернул свою шпагу и, не теряя ни секунды, напал на своего врага. — Вот тебе ответ, он тебя удовлетворит!
Хотя Франциско Серрано и отпарировал в темноте удары своего страшного брата, закрывая себе голову, однако ужас его был так велик, что ему необходимо было опомниться.
— Что за привидение, взявшее на себя оболочку и голос Жозэ? — воскликнул наконец Франциско.
— Я Жозэ Серрано! Защищайся или твой последний час настал, один из нас должен умереть!
Франциско невольно пробормотал молитву. Он, никогда не веривший в призраки и привидения, почти онемел от ужаса, когда в темноте на него напал умерший Жозэ.
— Так ты сам бессмертный сатана! — прошептал он и ловко стал отражать удары своего врага.
Шпаги звенели. Бой все приближался по темному проходу к вертящейся двери, удар за ударом сыпался с неистовой быстротой. Жозэ промычал проклятие.
— Ах, мошенник, ты меня чуть не убил! У тебя есть навык, но ты забываешь, что сражаешься со слабым! — воскликнул Жозэ, хрипло смеясь.
Оба толкали друг друга к свету, то один был около двери, то другой. Наконец Жозэ проскользнул через нее в более светлый проход. Он непременно хотел добраться до ротонды. Франциско последовал за ним, шпаги свистали, удары были наносимы и отражаемы с одинаковой ловкостью, пока они, продолжая бой, не дошли до ротонды.
— Сюда хотел я тебя довести, брат! — промычал Жозэ глухим голосом. — Теперь прими от меня долг!
С быстротою молнии и таким ловким ударом, какой только употребляют мошенники для того, чтобы ранить сильнейшего противника, он поразил своего врага в непокрытую голову. Франциско зашатался. Он хотел отплатить мошеннику, но рука его вместе со шпагою тяжело опустилась. Жозэ же в это самое время с ловкостью кошки побежал назад к вертящейся двери. С торжествующей улыбкой на бледном и искаженном страстями лице, подошел он к лестнице и нагнулся, чтобы взять Энрику. Жозэ произнес отвратительное проклятие — Энрика исчезла!
Распаленный гневом, но боясь все-таки, чтобы его не поймали, он пробежал через ротонду на улицу.
Прим увидел его, бежавшего с блестящей шпагой в руке. Объятый страхом, вошел он в ротонду, там между колоннами лежал Франциско Серрано, истекая кровью, бежавшей из его раны на голове.
— О Боже! Мое предчувствие! Что случилось, мой Франциско?
Раненый пришел немного в себя.
— Где этот дьявол Жозэ? Он меня чуть не убил. Прим посмотрел с удивлением и заботою в глаза своему другу.
— Ты должен на меня опереться, — проговорил он, подымая Франциско, потом прибавил потише, — он в лихорадочном бреду.
С большим трудом вытащил он из дворца истекавшего кровью, почти бесчувственного Франциско и едва нашел фиакр, чтобы свезти его в замок. К счастью, никто их не встретил.
Прим перенес Франциско на постель и оставался при нем, пока он, наконец, не заснул, хотя и беспокойно, так как во сне все говорил про Жозэ.
Наступила уже ночь, как вдруг королева послала за главнокомандующим, желая ему передать что-то важное.
Адъютант принес удивленной королеве таинственное известие о том, что герцог де ла Торре ранен.
— Но ведь господин герцог не вернулся же в последние четыре часа в Бургос? — сказала королева колким тоном, который выдавал ее волнение и опасения. — Я, право, в затруднении, какой орден дать храброму герцогу.

ГЕОРГ БОРН (1837 - 1902)

ИЗАБЕЛЛА, или ТАЙНЫ МАДРИДСКОГО ДВОРА (1840-е). - XXVI серия

СВАДЬБА КОРОЛЕВЫ
седьмое мая 1845 года был для столицы Испании днем, ознаменованным самым шумным, восторженным празднеством. Мадрид, великолепно убранный, праздновал бракосочетание своей королевы. Улицы походили на цветущие сады. С балконов свешивались ковры, украшенные гирляндами, а в окнах развевались флаги с гербами Испании и Неаполя. Улицы и площади, по которым должен был проезжать двор, были усыпаны букетами и венками и украшены душистыми цветочными гирляндами, которые грациозно обвивались вокруг домов, как будто связывая их.
С утра уже стремилась пестрая разряженная толпа старых и молодых, богатых и бедных к собору, где в двенадцать часов должно было состояться церковное торжество. Места внутри большой старинной церкви были предназначены для членов двора, а на широкой улице еще рано утром теснился народ, чтоб занять место, откуда бы можно было видеть высоких молодых и инфантов.
К полудню все было полно битком, так что алебардисты герцога Валенсии с трудом могли проложить дорогу сквозь толпу для проезда экипажей двора к собору.
Давка с часу на час становилась чувствительнее, а любопытство народа напряженнее. На необозримом пространстве плотной массой пестрела нарядная толпа, ожидая появления молодой королевы и принцессы Луизы, с удивительным терпением и спокойствием в образцовом порядке плотно друг к другу стояло более двадцати тысяч человек.
Высокие алебардисты, одетые в толстые блещущие золотом латы и древнеримские шлемы, что придавало им величественный средневековый вид, по обе стороны улицы образовали сплошную цепь, так что между ними проход остался свободен. По этому-то проходу покатились, наконец, убранные золотом парадные экипажи королевской фамилии в сопровождении экипажей адъютантов, статс-дам, камергеров и прочей свиты.
Когда появилась великолепная королева Изабелла, тысячи голосов восторженно закричали:
— Да здравствует королева Изабелла!
Восемь белоснежных лошадей везли управляемую четырьмя лейб-кучерами в галунах блестящую золотую карету королевы. Спицы колес были из чистого золота, а дверцы и внутренняя часть обиты белыми бархатными подушками.
Эта королевская карета, в которой еще Филипп и Фердинанд подъезжали к собору, свидетельствовала о непомерном богатстве испанской короны и о тех сокровищах, которые богатые золотом дальние страны должны были в виде дани доставлять владычествующему полуострову.
— Да здравствует королева Изабелла! — все еще раздавалось в необозримой толпе.
Молодая королева, сегодня кажущаяся еще прекраснее обыкновенного, милостивым поклоном благодарила народ. Экипаж ее уже подъезжал к собору. Герцог Валенсии отворил дверцы. Холодный, суровый Нарваэц подал прекрасной невесте руку, чтобы провести ее через слабо освещенную паперть в древний, наполненный фимиамом собор, к королеве-матери, которой предстояло проводить к алтарю двух дочерей одновременно.
— Вы, ваше величество, кажетесь немного бледными и взволнованными, если я не ошибаюсь! — вполголоса сказал герцог молодой королеве.
— Наружность нередко обманывает, господин герцог! Мне кажется, напротив, сегодня я должна быть душевно счастлива! — отвечала королева холодным тоном, который не гармонировал с ее словами. Войдя в церковь, куда собрались донны для шествия к алтарю, Изабелла приветствовала свою мать. Нарваэц, поклонившись ей, удалился налево к другим грандам и сановникам.
Высокая пространная церковь имела величавую архитектуру. Два длинных ряда массивных колонн со сводами разделяли ее на три части, в которых три широких прохода между бесчисленными стульями вели от паперти к главному алтарю. По стенам, а также у боковых алтарей и главных колонн были развешаны большие великолепные картины, писанные масляными красками, изображавшие святых во весь рост.
Громадные окна, через разноцветные венецианские стекла которых обыкновенно падал на колонны и на всю Церковь какой-то особенный свет, теперь были завешены.
Собор был облит мягким блеском, несколько похожим на солнечное сияние, который происходил от бесчисленного множества зажженных огней. На души молившихся он должен был оказать самое отрадное, глубокое действие. Огромное впечатление, которое испытывал каждый, вступавший в мадридский собор, еще более увеличивалось и получало неотразимую силу от звуков органа, гармоническими густыми волнами разливавшихся по всей церкви.
Там, где высокие массивные колонны кончались перед ступенями, покрытыми коврами и ведшими к главному алтарю, в тени последних колонн находились места из массивного темного дерева, отведенные для исповеди.
По обеим сторонам ступеней церковные служители курили ладаном. Над алтарем, между двумя высокими лампадами, висело массивное золотое распятие.
Те из членов двора, которые не принадлежали к свидетелям и к непосредственной свите, находились в местах для исповеди. Звуки органа торжественно и плавно гудели по обширной церкви. Час великого таинства настал.
По средней части собора, под великолепным балдахином, который несли шесть священников, шел мадридский архиепископ в полном облачении. Двадцать причетников следовали за ним, неся золотые кадила. За ними шло более сорока патеров и монахов, образуя длинное, торжественное шествие. В первом ряду шли Антонио, Маттео, Мерино и Фульдженчио.
С правой стороны приближалась к главному алтарю Изабелла, молодая королева Испании. На ней было белое атласное платье с длинным шумящим шлейфом. С миртового венка ниспадала широкая блондовая вуаль. Прекрасную шею и грудь, покрытую барбантским кружевом, украшали великолепные королевские алмазы. Корону же, которую она сегодня променяла на миртовый венок, усеянный бриллиантами и сделанный в виде короны, несли позади нее на малиновой бархатной подушке.
Изабелла была прекраснее, обворожительнее, чем когда-либо, в своем белом атласном платье. Темная зелень с белоснежными цветами и сверкающими бриллиантами в ее черных волосах образовали простой и между тем вполне царственный убор. Ее мечтательные голубые глаза смотрели сегодня еще мягче, еще прелестнее, а на молодом лице был отпечаток грусти и тоски.
Что наполняло душу юной королевы и навевало на ее черты выражение печали, когда она приближалась к алтарю? Кому принадлежало сердце королевы, окруженной блеском и счастьем, ради кого омрачено тоскою ее лицо?
Мария Кристина следовала за Изабеллой. На ней было платье из малинового бархата с белой атласной нижней юбкой, голову украшала диадема из драгоценных камней. Королева-мать, по-видимому, была недовольна этим высоким торжеством, поэтому она была не в силах скрыть на своем лице, становящемся с каждым днем резче, того гордого, ядовитого выражения, которое всегда появлялось у нее, когда бывшая правительница была чем-нибудь неприятно задета.
За ней шли донны, принадлежащие к высшей аристократии и составляющие непосредственную свиту обеих королев. Среди них было много прекрасных лиц с южными, огненными глазами. Маркиза де Бевилль была одета в прелестное белое платье с дорогой кружевной накидкой и с гранатовой веткой в прекрасных темных волосах.
С левой стороны собора в это же время приближался к алтарю принц Франциско де Ассизи с блестящей свитой сановников и офицеров, украшенных орденами.
Принц сегодня, несмотря на маленький рост и узкое лицо, имел совершенно благовидную наружность. На нем был генеральский мундир, состоящий из красивого синего сюртука с красным воротником и с обшлагами, выложенными золотым шнурком. Низенькую каску он держал в левой руке.
За ним следовали Нарваэц, заступающий место герцога Рианцареса, супруга королевы-матери, который внезапно заболел, и офицеры всех полков, среди которых Олоцага, генералы О'Доннель, Прим, Конха, граф Честе Барселонский, гранды Кабаллеро де Рода, Посада, Геррера и многие другие. Генерала Серрано между ними не было. Архиепископ Мадридский прежде всех поднялся на ступени главного алтаря.
Мария Кристина подвела королеву Изабеллу, герцог Валенсии — принца де Ассизи. Статс-дамы группировались справа, мужчины слева. Патеры стали по бокам алтаря, монахи остались у подножия ступеней.
Королева и принц опустились на колени. Изабелла потупила свои прекрасные голубые глаза. В эту минуту в левом проходе церкви раздались поспешные шаги и послышалось бряцанье шпор по мозаичным плитам, несмотря на звук органа. Какой-то военный с гордой осанкой подходил к алтарю. Монахи дали ему дорогу. Он тихо и осторожно присоединился к грандам на левой стороне.
Орган умолк. Архиепископ обратился к королеве и к Франциско де Ассизи с роковыми вопросами.
В эту минуту прекрасная Изабелла подняла свои задумчивые голубые глаза и должна была собрать все свои силы, чтобы не пошатнуться, потому что там, между грандами, она увидела Серрано.
Это он, это Серрано, к которому с тоскою рвалась ее душа, когда она приближалась к алтарю, чтобы отдать свою королевскую руку другому. Это Франциско Серрано, он спешил к ней, он появился именно в ту минуту, когда она готовилась сказать свое «да!»
Удивительный случай — важное предзнаменование! Темные глаза Франциско Серрано были устремлены на прекрасную Изабеллу. Архиепископ должен был повторить королеве свой вопрос. Она ответила ему чуть слышно. Он соединил руки новобрачных.
Тут только Изабелла, не спускающая глаз с Серрано, заметила на лбу у него след опасной раны. От нее скрыли, что Франциско Серрано ранен, — расчетливый Нарваэц сообщил ей только то, что Серрано и Прим, генералы королевской гвардии, одержали блестящие победы и так увлеклись войной, что о возвращения в Мадрид совершенно забыли.
Но на самом-то деле войско карлистов давно уже было рассеяно и истреблено, а Прим медлил возвратиться единственно потому, что не хотел оставить своего друга одного в Бургосе.
Изабелла изнывала в тоске. Никакого известия не получала она от Франциско. Вслед за его отъездом она послала ему локон своих прекрасных волос, но не получила ни одного слова благодарности, ни одного знака любви. И вдруг он стоит перед нею. Рубец от раны объяснил бледнеющей Изабелле причину его отсутствия. Франциско Серрано страдал за нее, для нее подвергался смерти. Чарующая сила этой мысли разожгла сердце юной, мечтательной королевы.
Дон Жуан Прим тоже был в соборе. Он подошел к ступеням, и, взглянув на обольстительную прекрасную Изабеллу, сознался себе, что желал бы быть на месте принца де Ассизи. Это желание мелькнуло у него вголове как молния, и он в ту же минуту забыл о нем и даже не заметил, с каким восхищением смотрел на прелестную молодую королеву ее супруг. Архиепископ благословил новобрачных. К Изабелле пошла навстречу королева-мать, к королю Нарваэц. Статс-дамы окружили королеву, принося ей свои поздравления, гранды пошли к молодому королю, чтобы пожелать ему счастья.
В то время как королева-мать пошла на правую сторону церкви, а Нарваэц на левую, чтобы подвести к алтарю принцессу Луизу и герцога Антона Монпансье, молодой король, увидя Серрано, мрачно и молчаливо стоявшего в стороне, подошел к нему.
— Ах, мой дорогой генерал, как я рад видеть, что вы оправились от вашей раны. Что же, неужели вы не находите ничего сказать супругу вашей королевы?
— Вашему величеству угодно будет извинить меня, что я, все еще находясь под впечатлением увиденного и услышанного, в первую минуту не нашел слов!
— Да, часто случается, что самые энергичные люди в такие торжественные минуты лишаются голоса и способности говорить, — сказал супруг королевы. — Я вас вполне понимаю и не сержусь на вас.
Серрано поклонился машинально. Взоры его были устремлены на Изабеллу, которая остановилась таким образом, что могла смотреть ему в лицо. Они обменивались взглядами и передавали друг другу свои мысли на таинственном, только для них понятном языке.
К алтарю приблизились сын Людовика-Филиппа и принцесса Луиза. Они также подошли к архиепископу, преклонили колена, обменялись кольцами и приняли благословение. Церемония была окончена.
Молодая королева первая вошла в экипаж, в свою золотую карету, чтобы возвратиться во дворец, при торжественных криках толпы. За ней последовал ее супруг, потом королева-мать с принцессой, а в другом экипаже герцог Монпансье с Нарваэцем.
Придворные гранды и донны ехали позади.
Весь Мадрид был залит огнями. Окна домов были богато иллюминованны, на балконах и крышах горели разноцветные огни. На Прадо и других улицах были устроены огненные фонтаны, шествия с факелами, транспаранты. Этот торжественный день прошел весело и шумно для мадридского народа, толпившегося на разукрашенных улицах, освещенных как днем. Театры были открыты бесплатно, на Прадо и на Пласо Майор разносили вино и пили при громе пушек за здоровье высокой четы, вокруг которой во дворце, также наполненном радостными криками, собралось множество веселых и знатных гостей.
Все комнаты были освещены — тронный зал, зала Филиппа, покои Марии Кристины и королевы Изабеллы.
Принцесса Луиза, теперь герцогиня Монпансье, намеревалась через несколько дней уехать со своим супругом в южные провинции. Половина, которую до сих пор занимала она, была отдана молодому королю Испании, супругу Изабеллы, так что во дворце ожидалась важная перемена.
В тронном зале, для высокого празднества этого дня, был накрыт стол с неимоверной роскошью. В других залах, гостиных и галереях были устроены столы для гостей и членов двора более чем на тысячу приборов.
Королева и принцесса теперь только, во дворце, могли заговорить со своими супругами. Этикет требовал сверх того, чтобы новобрачные сидели за столом рядом, а против них — королева-мать.
Когда Серрано и Прим хотели возвратиться из собора, они, по высочайшему повелению, были приглашены на праздник, во дворец. Кроме того, королева оказала им необыкновенную милость, посадив их за тот стол, где обедали только члены королевской фамилии, Нарваэц и граф О'Доннель. Топете и Олоцага поместились в зале Филиппа.
Несмотря на множество изысканных блюд, Франциско Серрано ел мало. Он с трепетом заметил, что Изабелла также не могла преодолеть себя и почти ничего не ела. Зато супруг королевы обедал с превосходным аппетитом. Сегодня он был в чрезвычайном расположении духа, никогда его не видели таким развязным и разговорчивым. Франциско де Ассизи, прежде чем отправиться в собор для торжественной церемонии, получил из прекрасных рук душистую записку, сильно взволновавшую даже его, безжизненного, вялого, флегматичного принца. Эту записку, без всякой подписи, передал ему патер Фульдженчио — она гласила:
«Принц! Через несколько часов вы будете супругом королевы. Женщина, вам близкая и когда-то любимая вами, молит Бога о вашем счастье! Если вам будет угодно завтра ночью прийти в монастырский сад Санта Мадре, то она сообщит вам нечто интересное для вас».
Франциско де Ассизи знал, от кого была записка. Сидя подле своей молодой и прекрасной супруги, он думал о той страшной, обольстительной сирене, которая разбила, испортила всю его жизнь и до сих пор имела на него могучее, волшебное влияние. Он с улыбкой думал о прелестной графине генуэзской.
За обедом царил строгий этикет, потом также церемониально был протанцован польский танец, который королева со своим супругом начали первыми. Лишь по окончании польского Изабелле представился удобный случай шепнуть мимоходом несколько слов генералу Серрано.
— Мне непременно надо поговорить с вами — я томлюсь в ожидании этой минуты. Я хочу многое сказать вам! — прошептала она. — Приходите в полночь в раковинную ротонду!
— Я исполню ваше приказание! — отвечал Серрано с неподвижным лицом, и Изабелла скользнула далее.
Казалось, что никто не обратил на них внимания в эту минуту. Но вдруг Серрано увидел на другом конце залы Нарваэца, бесстрастное лицо которого было обращено к нему, а проницательный, испытующий взгляд зорко наблюдал за ним. Нарваэц заметил, что королева что-то шепнула Серрано. Он несколько времени продолжал стоять неподвижно, скрестив руки на груди, и все смотрел на Серрано своими холодными, суровыми глазами.
Серрано почувствовал, что яркая краска разлилась по его лицу. Он теперь только вспомнил о роковой встрече с генерал-капитаном войска в кабинете Изабеллы. Он задрожал от гнева, когда подумал, что высокопоставленный герцог Валенсии нарочно отослал его в Бургос, желая устранить его и выдать в его отсутствие королеву замуж. Серрано только что перед началом Церемонии прискакал в Мадрид на замученной до смерти лошади и думал исполнить свой необходимый, безотлагательный долг — представиться главнокомандующему. Чтобы не подать герцогу справедливого повода к обвинению, ему следовало, несмотря на свое отвращение, все-таки исполнить эту обязанность.
Где дело шло о правилах военной дисциплины, таммогущественный и строгий Нарваэц не допускал никакого извинения, никакой снисходительности, все равно, был ли виновный лейтенантом или генералом.
Поэтому Серрано отправился через всю залу к герцогу, все еще стоявшему неподвижно как статуя, на одном месте, и смотревшему с каменным лицом на молодого генерала.
— Наша работа в Бургосе окончена, господин герцог, — сказал Серрано голосом, который выдавал его внутреннее волнение, — более точный рапорт будет представлен завтра генеральному штабу.
— Ваша рана еще не зажила, господин генерал! Это одно заставляет меня смотреть снисходительнее на ваш крайне неуместный доклад в залах ее величества!
Герцог отвернулся, оставив генерала Серрано, крепко стиснувшего зубы, и, не удостоив его поклоном, вышел из залы.
Франциско оглянулся, не был ли кто свидетелем этой сцены. Он был один. Только Прим и Олоцага, приближаясь к двери из соседней гостиной, заметили, что герцог резко отвернулся от Серрано и подошли к своему другу, бледному от бешенства.
Серрано взял руку Прима и крепко пожал ее.
— Между ним и мной дело не ладно! — пробормотал он.
— Потише, ты все еще не привык гладить таких медведей по шерсти, мой милый Франциско! — прошептал Олоцага. — Воздадим каждому должное!
— В таком случае, его я должен наказать своею шпагою! — с раздражительностью воскликнул Серрано и схватился за шпагу.
— Ты знаешь, что мы всегда при тебе, — сказал Прим, поставивший себя на место Франциско, а потому не находивший что возразить против его гнева, — в случае дуэли, ты можешь вполне рассчитывать на нас!
— Если уж захочешь непременно сделать по-своему и не послушаешься моего совета, — добавил Олоцага.
— Убирайся ты, проклятый дипломат, со своим хладнокровием и своей вежливостью! — горячился Серрано.
— Верно угадал, мой добрый, старый друг, я действительно намереваюсь сделаться дипломатом. Так как я не могу со шпагой угнаться за вами, героями, то я попробую, не пойдет ли дело лучше с портфелем — да, да, не смейтесь, я уже готов посвятить себя дипломатии!
— Верю тебе, неженка в тонких перчатках, дамский любимец! — шепнул Прим. — Мы же останемся верны нашему ремеслу!
С этими словами он взял под руку Серрано, снова улыбнувшегося, и все три офицера гвардии пошли отыскивать своего друга Топете. За сверкающим хересом и пенящимся шампанским проболтали они вместе с ним до самого утра.

ГЕОРГ БОРН (1837 - 1902)

из "АЛЫП-МАНАШ" (алтайского богатырского сказания). - X серия

х х
х
Бело-серый конь богатырский,
Золотую целебную пену неся,
К девяностосаженной яме
Вернулся.
Тонким волоском сделавшись,
В яму спустился.
Одну половину золотой пены
Алып-Манашу дал,
Вторую половину
Сам проглотил.
От этой пены
У бело-серого коня
В шесть раз силы умножились.
В десять раз он
Статнее стал.
Раны его зажили,
Оторванный хвост
Снова вырос.
Целебную пену проглотив,
Алып-Манаш богатырь
В десять раз
Пригляднее сделался.
Силы его
В шесть раз увеличились.
В девяти местах он
Железную цепь разрывает,
На свет луны и солнца
Из темной ямы поднимается...
Подседельное покрывало,
На широкую степь похожее,
Седло, подобное скале,
На бело-серого коня положил.
С семьюдесятью двумя тетивами
Железный лук взял,
Шестидесятисаженный черный меч
Правой рукой сжал.
Сев на коня,
Оглушительно свистнул,
Озлобленно крикнул:
— Губить лошадей привыкший,
Убивать богатырей повадившийся,
Совесть свою корове отдавший,
Человеческий облик утративший,
Хан Ак-кан, выходи!
Если ты меткий стрелок —
Постреляемся.
Если ты ловкий борец —
Поборемся.
Пусть сила
Нашу участь решит.
От этого крика
Вся земля дрогнула.
До шестидесяти ханов эхо донеслось,
Семьдесят ханов
В ужас пришли.
Ак-кан злобный
С богатого ковра вскочил,38
Стальную саблю39
Дрожащей рукой схватил.
Из дворца выбежав.
На бело-чалого коня торопливо сел,
Богатырей своих стал звать:
— Кровавой войны не боящиеся,
Богатыри мои,
Поскорей собирайтесь!
Темному лесу подобное, войско,
Поживее двигайся.
Ни один полк с поднятым хвостом
На землю мою не забегал.
Ни один богатырь
С обнаженным мечом
На мою землю ступить не смел.
А теперь страшная битва
Нас ждет:
Алып-Манаш ожил.
Призыв хана услышав,
Богатыри и войска
В один миг собрались.
Семиглавый Дельбеген-людоед
На синем быке примчался.
Ак-кан злобный,
Чтобы Алып-Манаша убить,
Всю эту орду
За собою повел.
Ак-кана увидев,
Алып-Манаш богатырь
Черную стальную саблю
О высокую скалу наточил,
Бобровую шапку
Поглубже надвинул,
Навстречу войску помчался…

из "АЛЫП-МАНАШ" (алтайского богатырского сказания). - III серия

х х
х

Однажды пастухи Ак-каана,
На бело-чалом коне ездящего,
На пастбище скот пригнали.
В долине, возле синих гор,
Где всегда стада паслись,
Продолговатый черный холм увидели.
На одном конце
Того холма
Две золотые скалы стоят.
Между этих скал
Черная сопка виднеется.
Из черной сопки буря бьет,
С корнем деревья выдирает,
Валежник перевертывает,
Камни в талкан превращает.
От этой бури
Горы обваливаются,
Реки из берегов выходят,
Хребты гор, как ремень, вытягиваются.
Это увидев, ханские пастухи,
Скот побросав,
Усталость забыв,
Обратно побежали.
Ханского дворца достигнув,
Все за скобку схватились.
Дверь отворив,
На колени стали,
Каану доложили:
- Великий каан! Беда случилась.
В долине, где скот пасется,
Черный холм появился.
Из того холма ветер подул,
Злая буря поднялась.
Это услышав, Ак-каан
С богатого ковра поднялся,
Белую саблю
Правой рукой взял,
Подобно туче загремел,
Подобно железу зазвенел.
- О том, чего я сам не знаю.
Как вы могли узнать?
Зачем мне лжете?
Злой хан одним ударом
Трем пастухам головы смахнул.
Когда над головой четвертого пастуха
Саблю занес –
Своего верного слуги,
Семиглавого Дельбегена
Голос услышал:
- Чем всем пастухам головы рубить,
Лучше позволь мне
Долину осмотреть.
Может, правду пастухи говорят.
Чтобы взмах сабли
Даром не пропал,
Ак-каан злобный
Четвертому пастуху голову срубил,
Дельбегену ответил:
- Поскорее в долину съезди,
Слова пастухов проверь!
Семиглавый Дельбеген-людоед
Из ханского дворца выбежал,
Топор, полумесяцу подобный, схватил,
Девять вязанок розог
За пояс заткнул,
На синем быке
В долину помчался.
Когда пастбища достигать стал,
В лицо ему
Обломки деревьев и камней полетели.
Оплывина его подхватила,
За собой понесла,
От страха
Синий бык громко замычал.
Дельбеген, испуганно крикнув,
Сознания лишился.
Очнувшись, увидел,
Что в пропасти, лесом обросшей,
Он лежит.
Но оглядеться не успел –
Буря его подхватила,
Через десять гор,
Через сто озер
Перебросила.
Три дня синий бык не мог подняться.
Дельбеген-людоед
Не мог опомниться.
На четвертый день
Дельбеген силы набрался,
На синего быка сел,
Ко дворцу Ак-каана тронулся.
У Дельбегена-людоеда
Все четырнадцать глаз
От страха выпучились,
Все семь косичек расплелись.
С семи своих голов
Шапки он потерял.
По его лицу сопли и слюни
Потоками бежали.
Ко дворцу Ак-каана подъехав,
В течение трех дней
Он слова сказать не мог,
Только глухо мычал.
На четвертый день
Кое-как вымолвил:
- Много лет я на земле прожил,
Никогда так не пугался,
Чуда такого не знал!
Видно, к какому-то богатырю
В нос я попал.
В ту пору богатырь чихнул,
Как порывом бури,
Через десять гор,
Через сто озер
Меня перебросил.
От испуга я чуть не умер.
Слова пастухов правдой были.
Великий хан! На твою землю
Беда пришла.
Это услышав, Ак-каан,
Словно скала, потускнел,
Темнее земли стал;
Из дворца выбежав,
Гневно крикнул:
- Шестьдесят одинаковых
Моих силачей,
Семьдесят непобедимых богатырей,
Многочисленные,
Темному лесу подобные,
Войска мои, -
Скорее ко мне собирайтесь!
Голос хана услышав,
Богатыри, силачи,
Многочисленные войска
Ко дворцу сбежались.
Ак-каан злобный,
Все силы собрав,
За собою в долину повел.
Немного проехав, они
Около синих гор,
В белой долине
Черную сопку увидели.
По знаку Ак-каана
Многочисленные войска,
Все богатыри и алыпы
Острые стрелы свои
В черную сопку выпустили.
Так без отдыха
День и ночь они стреляли.
Стрелы их
Возле черной сопки
Высокой горой легли.
Когда хан Ак-каан
И все войска его
Приблизились к черному холму,
То сильно удивились:
Стрелы, ими выпущенные,
О богатырские доспехи Алып-Манаша
Будто трава, смялись.
Ак-каан злобный
Подобно туче загремел,
Подобно стали зазвенел:
- Могучие мои воины,
Стальными саблями
Шею ему, как волос, перережьте,
Шестисаженными мечами
Грудь пронзите.
Это сказав, Ак-каан
Острую саблю из черной стали
Правой рукой взял,
По шее Алып-Манаша рубанул.
Черная сабля
На десять частей разлетелась.
Алып-Манаш, богатырь,
Не шевелясь, спать продолжал.
Все ханские войска,
Силачи и богатыри,
По удару нанесли –
Сабли их сломались.
Пробовали мечами колоть –
В крючья мечи согнулись.
Ак-каан злобный
Еще один совет дал:
- Девяностосаженную яму выройте,
Богатыря в нее спустите.
Силачи и богатыри,
Многочисленные войска
Совет хана принялись выполнять.
В девять долгих дней
Девяностосаженную яму вырыли,
Сонного Алып-Манаша
В нее столкнули.
Но подседельное покрывало,
На широкую степь похожее,
На поверхности осталось.
Лунновидное седло
Золотой скалой на месте лежало.
С семьюдесятью двумя тетивами
Железный лук,
Шестидесятисаженный меч
Новыми горами в долине высились.
Сам Ак-каан злобный,
И все войско его,
Силачи и богатыри,
Как ни старались,
Доспехов Алып-Манаша
Поднять не могли.
С потрясенными сердцами,
С унылыми лицами
Домой уехали.
На свою тень озираясь,
Каждый думал:
«С невиданным богатырем
пришлось нам встретиться.
Плохо всем нам будет,
Когда он проснется».

х х
х

ИЗАБЕЛЛА, или ТАЙНЫ МАДРИДСКОГО ДВОРА (1840-е). - XXI серия

ДВОРЕЦ САНТА МАДРЕ
между тем Нарваэц, герцог Валенсии, приобретал все больше и больше влияния не только на королеву-мать, но и на молодую королеву. Хотя этого черствого человека, никогда не испытавшего любви и вообще неспособного к теплому чувству, имели право упрекнуть в жестокости, но всеми было признано, что он человек честный и, при всем своем честолюбии, неподкупный.
Мария Кристина уважала и ценила в нем энергию, с которой он в несколько недель сумел освободить ее от тягостной опеки герцога Эспартеро, и строгую дисциплину, и изумительный порядок, водворившиеся в войске, благодаря его железной руке.
Эта строгость была в высшей степени необходимым нововведением, потому что в отдельных частях войск беспрестанно вспыхивали всякого рода недовольства и маленькие мятежи, которые принимали опасный характер, потому что переодетые шпионы дона Карлоса помогали недовольным деньгами и провиантом.
История внесет в свои летописи, что этот генерал с холодным, неподвижным лицом и с безжизненным взором сильной рукой боролся против мрачного влияния инквизиции, старавшейся опутать мадридский двор своими сетями, и одержал многие тяжело доставшиеся ему победы.
На широкой мало оживленной улице Фобурго возвышалось мрачное, неприветливое здание, которое все старательно избегали. Дворец инквизиции пользовался недоброй славой и наводил на всех ужас. Доминиканский монастырь и знаменитый дворец Санта Мадре, весь залитый кровью при Филиппе и Фердинанде, находились в одной и той же ограде.
В царствование упомянутых королей улица Фобурго совсем опустела, точно вымерла, потому что никто не хотел жить поблизости от страшного дворца инквизиции. Хотя жертвы всегда приводились ночью, и ночью же совершались все казни и пытки, но одна мысль, что вдруг донесутся до слуха жалобные стоны и крики умирающих, отравляла жизнь соседних обитателей. Поэтому все предпочитали селиться на других улицах, чтобы быть подальше от страшного дворца Санта Мадре. Он был наполнен народом еще при отце Изабеллы, но в последние годы, под управлением Марии Кристины, в нем царила темная, скрытая от взоров света, деятельность.
Последуем на улицу Фобурго, вслед за сгорбленным, плотно закутанным в рясу монахом, который поспешным шагом идет под тенью домов.
Была полночь. Луна ярко освещала плоские крыши и одну половину широкой улицы, которую избегал монах. По-видимому, он совершил далекое путешествие, его шляпа с широкими полями покрыта пылью, на ногах у него сандалии, и он опирается на посох. Несмотря на усталость, он широко шагает и, наконец, достигает высокой старой стены, которая тянется вдоль улицы Фобурго, на расстоянии, по крайней мере, пятисот шагов.
Толстый низенький монах подошел к углублению стены, где устроена дверь, и позвонил. Ожидая, когда к нему выйдут, он обернулся, и яркий лунный свет упал на его безбородое мясистое лицо.
На вид ему было лет двадцать пять. Маленький широкий нос над добродушными толстыми губами придавал его лицу хоть вульгарное, но внушающее доверие выражение. Можно было бы даже назвать круглое лицо монаха приветливым, если бы глаза его, которые довершали впечатление своим косым взглядом, не заставляли невольно усомниться в его добродушии. Он старался держать глаза опущенными, но когда незаметно подымал их, то в них отражалось столько коварства и хитрости, что даже его спокойная, обдуманная речь не могла заставить забыть этот взгляд.
Наконец, послышались шаги: кто-то приближался на звон колокольчика по каменным плитам монастырского двора. Ключ с треском повернулся в замке старой толстой двери.
— Кто там? — спросил грубый голос изнутри.
— Брат Кларет из доминиканского монастыря в Бургосе, — отвечал монах. Это был тот самый погонщик ослов, которого на наших глазах, несколько месяцев тому назад в трактире «Рысь» поймали на воровстве. В эти несколько месяцев он не только переменился наружно, вследствие беззаботной монастырской жизни, но и внутренне стал совсем другим человеком.
— Да благословят святые твое прибытие, брат Кларет!
— И да укрепят твою душу, брат привратник! — заключил входящий монах благочестивое приветствие.
Яркий свет луны заливал пустынный широкий монастырский двор, так что он неприятно резко отделялся от темного силуэта старого здания, возвышавшегося перед Кларетом. Направо и налево от каменной дорожки находились две травяные лужайки, а еще далее, позади них, шли по обе стороны монастыря колоннады, освещенные луной.
Каменная дорожка вела к узенькой двери монастыря с остроконечным сводом. Точно такие же своды имели и узкие, запертые решетками окна здания, которые казались ветхими. Дверь нижнего этажа вела в коридор, выложенный Каменными плитами и уставленный толстыми колоннами, к которым справа и слева примыкали запертые комнаты братьев ключников и хозяйственные службы. В глубине виднелись лестницы, которые вели в молитвенную залу. Кельи монахов были разбросаны по всему обширному зданию, плоская крыша которого, украшенная почерневшими зубцами, подряхлела от времени.
В ту минуту, когда брат привратник запер за Кларетом крепкую, обитую железом дверь, с башни, находившейся над входом, послышался серебристый звук монастырского колокола, звонившего к заутрене. Узкие окна в несколько минут осветились, и тронулось длинное торжественное шествие поющих монахов, к которому должны были примкнуть все, даже Кларет и привратник. Они выходили один за другим с переднего двора с обнаженными головами, так что лысины их издали светились. Пристально уставившись глазами в текст книги, которую держали перед собой в левой руке, они пошли через наружный монастырский двор, вдоль колоннад и, наконец, скрылись в молитвенной зале наверху.
В час пополуночи монахи возвратились в свои кельи.
— Для чего ты приехал из Бургоса в Мадрид, брат Кларет? — спросил брат привратник по окончании заутрени.
— Меня послал его преподобие патер Роза к преподобным патерам Маттео, Антонио и Мерино! — отвечал Кларет.
— Так ступай со мной, брат Кларет, ты найдешь патеров еще в Санта Мадре.
Брат привратник повел Кларета опять через монастырский двор в одну из колоннад и потом по колоннаде далеко за монастырское здание. Кларет прошел мимо цветущего, душистого монастырского сада с тихими тенистыми аллеями и с теми темно-красными, похожими на мак цветами, растущими в сырости и в тени, которые можно найти при каждом монастыре. В народе было распространено предание, что из них приготавливают тот страшный яд «арбула», убивающий одним своим запахом, тайна которого известна только испанским монахам.
За садом возвышалось огромное здание, в том же стиле что и монастырь, точно так же покрытое старинной серой краской и производившее такое же суровое впечатление.
Этот широкий, обширный дом — дворец Санта Мадре, судилище инквизиции. В подземельях его находятся отделения для пыток, а в доме устроены залы для судебных заседаний. В них-то писались и утверждались самые кровавые приговоры, которые когда-либо люди выносили другим людям. Каждое слово, сказанное или написанное в этих залах, сулило кровь, и все-таки над входом, куда вступали столь многие и откуда столь немногие выходили, стояла надпись большими золотыми буквами:
«ЦЕРКОВЬ НЕ ЖАЖДЕТ КРОВИ».
Кровь, впрочем, действительно не проливалась на лобном месте инквизиционного дворца: жертв сжигали и вешали, предварительно замучив их до полусмерти. Кровь проливать страшились, но зато располагали такими утонченными, искусно рассчитанными мучениями для несчастных, навлекших на себя вражду и месть одного из членов тайного суда, что они чуть слышным стоном умоляли своих палачей избавить их от пытки благодеянием смерти.
Кровь не текла во дворце Санта Мадре, но стонов и проклятий раздавалось в нем бесчисленное множество, и к небу возносились страшные жалобы. Лобное место Пласо Педро могло назваться спокойной обителью в сравнении с этим дворцом, имя которого было так благозвучно, но внутри которого совершались возмутительные жестокости. Старый Вермудес был агнец, мягкосердечный ребенок в сравнении с Мутарро, тайным исполнителем приговоров инквизиционного суда.
Кларет, монах из Бургоса, шел позади брата привратника по широким ступеням дворца. В трех больших углублениях находились двери. Привратник подошел к покрытой черной тенью двери, которая была посередине, и постучал железным молотком, подвешенным к ней.
Три раза повторился его стук, потом привратник громко проговорил:
— Отвори, брат Кларет из Бургоса желает быть представлен патерам.
Дверь тогда отворилась сама собой. Глубокий мрак окружил монаха, так что он уже намеревался идти назад на ступени, освещенные луной, но чья-то незнакомая рука крепко схватила его правую руку, и дверь без шума заперлась за ним, не пропуская ни одного луча света.
Кларет не мог видеть того, кто, не говоря ни слова, принял его во внутренность дворца Санта Мадре, он только чувствовал, как тащил его за собой незнакомец. Ни одного слова не сорвалось у него с языка, он беспрекословно шел за своим странным, молчаливым проводником. Несмотря на полную темноту, его окружавшую, Кларет заметил, что дорога шла пустынными коридорами, мимо колонн и углов, потом услышал эхо глухого звука шагов и убедился, что они находились в закрытой комнате.
— Помнишь ли ты три правила братства? — твердым голосом сказал проводник, внезапно остановившись.
— Я жизнью своей поклялся исполнить их, — отвечал Кларет.
— Каждому, кто вступает в священную комнату дворца Санта Мадре, я обязан напоминать их, — сказал невидимый проводник, — смотри вон туда!
Кларет широко раскрыл глаза и увидел перед собой озаренного ярким лучом света, как будто падавшим с потолка, нищего монаха. Лицо его было истомлено голодом, и в то время как правая рука бросала серебряные монеты в народ, левая — жадно протягивалась за куском черствого хлеба, который подавала ему чужая рука.
Это был обет нищеты.
Точно по волшебству все исчезло. Непроницаемый мрак водворился там, где за минуту перед тем стоял монах из плоти и крови. Снова упал луч света. Появился патер с гневно распростертой рукой, перед ним — полуокаменевший монах. Приговоренный смиренно опустил глаза и безропотно переносил наказание самой ужасной смертью.
Это был обет послушания.
Кларет в ужасе смотрел на происходившее, но все снова покрыла непроницаемая тьма.
Каким образом возникли эти волшебные явления, находившиеся столь близко от удивленного монаха, что он руками почти касался их? Хотя он часто слышал о таинственных чудесах и наказаниях инквизиционного дворца, но вход в него был дозволен не каждому доминиканскому монаху. Ему отворилась дверь страшного дома, только благодаря посольству от патера Розы к Маттео и Антонио.
Перед глазами Кларета еще раз упал ослепительный луч. Как раз подле него стояла, точно живая, обнаженная дивная женщина.
Изумленный монах, с поднятыми кверху руками, отшатнулся от пленительного зрелища, точно хотел воскликнуть: «Прочь от меня искушение!»
И все-таки он с любопытством, с наслаждением продолжал смотреть на эту женщину, прекрасная фигура которой стояла перед ним, озаренная ослепительным светом.
Она простирала к нему руки, как бы маня его на свою нежную грудь, по которой черные длинные волосы, волнами ниспадая с прекрасной головы, спускались почти до колен, — темные, большие глаза бросали на него горячие, страстные взоры, свежие губы, готовые на поцелуй, манили с такой неотразимой всемогущей силой, что монах, жадным взором впиваясь в стоявшую перед ним женщину, совершенно забылся и хотел броситься к ней.
В эту минуту дивное ведение исчезло, и его, еще взволнованного, окружила глубокая темнота.
Это был обет целомудрия.
Крепкая рука невидимого спутника опять схватила его и повела через бесчисленные перекрестки. Тут Кларет заметил, что незнакомец, обшаривая стену, что-то искал; он, вероятно, дернул за колокольчик, потому что вдруг вдали три раза послышался серебристый звон.
— Ты у цели! — басом проговорил проводник, выпустил его руку и скрылся в темноте позади Кларета. Перед последним отворилась дверь, до сих пор так плотно запертая, что ни один луч света не указывал на ее существование.
Из внезапно отворенной залы блеснул ему навстречу ослепительный свет, и теперь он увидел, что до сих пор шел по высокому, выкрашенному в черный цвет коридору, сверху закругленному сводом.
Кларет вошел в светлую большую комнату, высокие венецианские окна которой были плотно завешаны черными занавесями. Черным же покрыт был и стол, у которого сидели три патера: Маттео, высокий, крепкий, толстоголовый духовник королевы-матери, патер Антонио, старый тощий иезуит, на лице которого лежала печать хитрости, и патер Мерино, еще молодой монах с фанатическим блестящим взглядом. По лицу его можно было видеть, что этот страстный, суровый монах способен был сделаться цареубийцей, если бы фанатизм побудил его к тому.
Дверь затворилась за Кларетом, он склонил голову и сложил руки на груди.
— Что привело тебя во дворец Санта Мадре, благочестивый брат из Бургоса? — серьезно спросил патер Маттео.
— Преподобный патер Роза посылает вам свое приветствие и благословение! — отвечал Кларет, снова кланяясь.
— Да хранит и впредь Пресвятая Дева брата Розу! Что имеет сообщить нам преподобный?
— Такую важную тайну, что высокий патер не решился вверить ее бумаге, а послал меня, брата Кларета, чтобы сообщить ее вам. Путешествие мое продолжалось четыре дня, и мои ноги покрыты мозолями.
— Ты служишь святому делу, награда твоя не пропадет! Сообщи нам слова преподобного патера Розы!
Кларет подошел к черному столу и вполголоса, давая этим понять, какой важности была вверенная ему тайна, проговорил такие слова, которые, если бы их услышал посторонний, безвозвратно и неминуемо привели бы его в руки Вермудеса как изменника королевскому дому. Эти слова преподобный Роза действительно не мог передать на бумаге, а только через надежного и хитрого поверенного.
— Пять дней тому назад, — начал Кларет свою таинственную речь, — в бургосском монастыре был посланный от инфанта дона Карлоса. Войска его, возглавляемые генералом Кабрерой, беспрепятственно подвинулись к самому Бургосу числом в сорок тысяч человек. Дон Карлос возвратит вам всю власть над Испанией, которой инквизиция пользовалась в царствование Фердинанда, если вы согласитесь заключить с ним союз и окажете ему свою помощь! Он письменно поручится, что даст вам все могущество, какого вы только пожелаете и потребуете, — он заново отстроит все монастыри, отнятые у вас и сожженные во время проклятого восстания. В тот день, когда он въедет в мадридский дворец, он заплатит вам такую сумму, которой вы сейчас не получаете и половины! Преподобный патер Роза выхлопотал себе двенадцать дней отсрочки, чтобы посоветоваться с преподобными патерами могущественного дворца Санта Мадре. Завтра, чуть свет, Кларет поспешит обратно в Бургос с вашим решением. Пусть преподобные патеры потрудятся дать мне его!
Маттео с возрастающим вниманием слушал важное предложение жаждущего престола дона Карлоса. Антонио и Мерино также с удовлетворением узнали лестную для их самолюбия новость: вопрос о короне предлагали решить им. Но на их лицах нельзя было прочесть и тени гордости.
От них зависела теперь участь целой страны. Не в первый раз уже, без ведома внешнего мира, решалась судьба Испании в пределах дворца Санта Мадре. Из этой таинственной залы простиралась невидимая сеть на всю страну, опутывала ее и заходила даже за пределы моря, дальше границ ее; из этой залы могущественная рука доставала до ступеней трона.
— Выйди на минуту вон туда, в боковую комнату, брат Кларет, — сказал Маттео, — брат прислужник даст тебе закусить.
Кларет вошел в указанную комнату. Когда он скрылся в ней и дверь заперлась за ним, глаза трех патеров оживились.
— Что скажут мои братья Антонио и Мерино на предложение дона Карлоса? — спросил Маттео.
— Что его следует отвергнуть по двум причинам, — сказал старый Антонио дрожащим голосом, но с юношеским блеском в глазах, — отвергнуть, во-первых, потому, что этот дон Карлос не имеет того, что он без всякого труда обещает.
— А если не имеет, то участь его в наших руках! — прервал старика страстный, фанатический Мерино.
— Мой юный брат забывает выслушать мою вторую причину, прежде чем высказать свое мнение. Я говорю: предложение дона Карлоса следует отвергнуть, во-первых, потому, что этот хитрый ничтожный мятежник не имеет того, что обещает с целью задобрить нас и склонить на свою сторону. Во-вторых, потому, что, как мы слышали час тому назад из уст преподобного патера Фульдженчио, через принца де Ассизи, имеющего достоверную надежду сделаться супругом королевы, вся власть и так сосредоточится в наших руках! — сказал старый Антонио. — Ухватимся прежде за то, что верно, и постараемся удержать его.
— Можем ли мы рассчитывать на протекцию Франциско де Ассизи — это еще вопрос! — возразил Мерино.
— Это был вопрос. Франциско де Ассизи целиком в наших руках! Графиня генуэзская возвратила себе опять свое прежнее неотразимое влияние на него.
— В таком случае еще неизвестно, получит ли этот неаполитанский принц руку Изабеллы? — спросил Мерино.
— Получит! — отвечал Маттео. — Королева-мать одобряет этот брак.
— Да, но герцог Валенсии против него!
— Этот Нарваэц — наш опасный противник! Можно достичь равновесия, противопоставив ему влияние Людовика-Филиппа! — предложил всемогущий Маттео, по-видимому, имевший все дворы в своем распоряжении.
— Так примем же решение! — напомнил старый Антонио, который не считал возможным колебаться. — Будет ли принято предложение инфанта?
Каждый из трех тайных судей инквизиционного трибунала взял шарик из кармана своей монашеской одежды, незаметно положил его в стоявшую на столе урну и тогда тщательно накрыл ее опять.
В этой урне белыми и черными шариками был определен приговор бесчисленному множеству людей. Если в ней оказывалось два или три черных шарика, то жизнь подсудимого была потеряна, спорный вопрос решен отрицательно. Но если в ней находилось два или три белых шарика, то это означало, что решение принято в пользу предложенного вопроса.
Трое судей порознь подошли к урне, потом к ней приблизился патер Антонио и перевернул ее на черное сукно стола.
— Два шарика черных! — сказал сухой старик с хитрыми глазами. — Предложение дона Карлоса отвергнуто. Сообщите монаху из Бургоса это решение, брат Мерино.
— Но погодите, еще одно слово, пока мы не разошлись! Принц де Ассизи через брата Маттео подал прошение на счет одной суммы денег, которой ему недостает и которую он хочет занять у иезуитов. Решили ли мои братья этот вопрос?
— Принц требует миллион реалов8, — сказал Маттео, — я думаю, пусть он сперва обеспечит свой брак с Изабеллой Испанской, прежде чем брат казначей выплатит ему эту сумму.
— Мы с этим согласны, — отвечали Антонио и Мерино, — пусть он подтвердит обеспечение, тогда получит и деньги.
— За успех плана я ручаюсь, — сказал патер Маттео с уверенностью и спокойствием, которые должны были бы привести всякого в изумление, — да хранит вас и нас всех Пресвятая Дева!
Патер Маттео поклонился, братья Антонио и Мерино ответили на его поклон и разошлись. Мерино направился к монаху из Бургоса, чтобы передать ему отрицательный ответ, два других патера — через две различные двери залы. Каждого из них ожидал брат прислужник со свечей и повел их по неприветливым, темным коридорам дворца Санта Мадре в их комнаты, находившиеся в разных этажах этого здания, проклинаемого целым народом.

ГЕОРГ БОРН (1837 - 1902)