Category: авто

Category was added automatically. Read all entries about "авто".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

а страшноли жить в России?

внимательный читатель (а я надеюсь, что такой здесь есть) наверное, заметил, что когда по выходным у меня русское - нахожу и выбираю если не веселые, то светлые вещи. Это правда. Но помнить нужно всё. И если спросят, страшноли жить в России, я вспомню не жалкие и амбициозные обидки-печальки-страхуйки нынешних недореализовавшихся недороссиян. А лицо Вити Перевалова, который сыграл Иванушку в фильме "Марья-Искусница" и Принца-трубочиста в "Старой-старой сказке" - послевоенного поскрёбыша в большой семье, снимавшегося больше в эпизодах и работавшего пожизни грузчиком, водителем, кровельщиком, метростроевцем. Посмотрите на это лицо - найдите фотку сами. Оно как хата из которой всё вынесли. Но открытые окна и двери словнобы зовут: зайдите. Может, подметете и затопите печь. Может, не насрёте наполу, когда решите уйти... - Конечно, страшно. Я никогда неговорил, что нет.

ДАРЬЯ ЗАРУБИНА

НИКОЛЕНЬКА
— потерпи, зайчик, ещё полчасика, — прошептала мама на ухо. От прикосновения её губ стало щекотно, и Николенька принялся изо всех сил тереть ухо, щеку, а заодно и мамин нос, то и дело попадавший под руку. В «таврии» было тесно.
В ней было тесно и с бабушкой, а уж с тётей Зиной места не оставалось вовсе. Но Николенька старательно делал вид, что не замечает тётки: смотрел в окно на проплывающие мимо бревенчатые дома, стариков, продающих у дороги грибы и чернику, на плотную полосу ельника. Потом скинул с ноги сандалию и попытался дотянуться большим пальцем до ручки стеклоподъёмника, но непослушная нога соскользнула и ударилась о мамино колено.
Мама прошептала ещё что-то утешительное и щекотное, пересадила со своей правой ноги на левую, под самый бок к необъятной тёте Зине. О стеклоподъёмнике можно было забыть. Зато тётка тотчас протянула полные рыхлые руки и зашептала странным тоненьким голоском, который у взрослых всегда есть в запасе на случай встречи с кем-то небольшим и молчаливым, вроде Николеньки:
— Иди ко мне, мой калосий, иди к тёте.
Николенька не стал кричать. Хотя хотелось. От одной мысли, что сейчас тётка ухватит его и поволочёт к себе на руки, хотелось открыть рот и зареветь так, чтобы дедушке за рулём заложило уши. Но Николенька только намертво вцепился в мамину футболку и сурово, исподлобья, посмотрел на тётку.
— Ой, какие мы мамины! — восхитилась та, прижимая руки к груди. — Может, ему конфетку, Надя? Мамин подбородок прошёл туда-сюда, легко коснувшись волос на макушке Николеньки. Коля понял, что конфетки не будет и снова уставился в окно, где были ели, ели, ели.
Николенька начал дремать. Привалился к маминому плечу. Между передними креслами стала видна дорога. Длинная серая лента крупными волнами бежала до горизонта и там падала за край. А по этой ленте ползли навстречу разноцветные букашки встречных машин.
Одна из них, бордовая, то и дело выглядывала из-за белого короба медленно катившейся хлебовозки. Водитель неторопливого фургона посигналил, мол, не высовывайся. Однако водитель бордовой не утерпел, резко выскочил на встречную, надеясь успеть вклиниться перед газелью с хлебом. И понёсся прямо навстречу зелёной «таврии». Дедушка вцепился в руль и ударил по тормозам. Мама — в Николеньку и изо всех сил упёрлась коленями в переднее сиденье. Завизжали тормоза и тётя Зина. И Николенька закричал. Закричал так громко, что проснулся. Но всё кричал и кричал, пока мама тормошила его, заглядывала в рот — не прикусил ли во сне язычок.
— Может, ногу отоспал? — лезла тётя Зина.
— Что, сыночек, что? — спрашивала мама, осматривая с врачебной дотошностью. — Приснилось что-то? Пить? Сикать?
— Не-е! — кричал Николенька, отбиваясь от шарящих по нему рук.
— Пап, останови, — попросила мама дедушку, и тот покорно съехал на обочину. Женщины выскочили из дверей, из багажника достали горшок и усадили на него вмиг замолчавшего Коленьку.
— Не буду, — через минуту резюмировал он. Мама вытащила из упаковки салфетку. Тётя Зина, пыхтя, принялась упихиваться в машину. Дедушка курил и смотрел на дорогу.
— Вот ведь идиот, — подумал он, глядя, как бордовая легковушка лихо обходит по встречной хлебный фургон. — Допрыгается.
Все загрузились в машину. Дедушка забросил вымытый горшок в багажник, втоптал сигарету в песок и вернулся за руль.
И снова были ели. Потом сосны вперемежку с пыльными берёзами. Через белые опоры моста блеснула река. Осталась позади. Стал накрапывать дождь. Припустил сильнее. И ровная стена деревьев за окном потемнела и насупилась. Песок по обеим сторонам асфальта мгновенно расползся в жидкую грязь. Но дождь стал затихать. Задремала мама. Задремал Николенька. Задремала тётя Зина. Дедушка неторопливо пристроился в хвост КАМАЗу, гружёному кругляком. В приоткрытое окно пахло влагой и пилёной сосной. Дедушка включил радио, покрутил ручку, ловя волну.
Но тут идущий впереди КАМАЗ начало кренить на повороте. В лобовое стекло «таврии» полетела жидкая грязь. Грузовик ревел, стараясь справиться с грязной жижей и вновь встать на асфальт. Что-то лопнуло, звякнула цепь. И несколько брёвен покатились из кузова, целясь прямо в лицо дедушке.
Николенька не стал раздумывать. Он сердито ткнул маму кулачком в бок и заревел.
— Что? — встрепенулась она, сонно моргая. — Что такое? Придавила? Извини, зайчик, уснула мама… — Не-е, — кричал Николеньлка, — нада! На-ада!
— Что, что надо? — переспросила мама. — Болит? Кушать? Водички?
— На-ада! — закричал Николенька, стараясь выжать из глаз слёзы.
— По заднице бы надо, — философски заметил дедушка, всё же неторопливо убавляя газ.
Машина остановилась. Под тёткины «да что ж это такое?» мама вытащила Николеньку, собираясь всё-таки последовать совету дедушки. Но Коля тотчас затих.
— Пить, — спокойно сказал он. — Ку-сить.
И показал пальцем в рот, где томились в бездействии четыре новых молочных зуба.
Мама со вздохом взяла сумку, открыла пюре, достала ложечку и бутылочку.
— Да, у семи нянек. — брезгливо подумал шофёр КАМАЗа, глядя в зеркало заднего вида на высыпавшее из «таврии» семейство, нервно плясавшее вокруг маленького тирана. — По заднице бы его.

— Где мой сладкий мальчик! — воскликнула бабушка, как только машина остановилась у крыльца. Мама протянула ей в дверь Николеньку, и бабушка тотчас подхватила его на руки и принялась целовать в круглые щёки: — Вот он, мой ангелочек!
— Ангелочек, — устало пробормотала мама, выбираясь их машины. — Видела бы ты, что этот ангелочек в дороге творил.
А Николенька покорно повис на руках у бабушки, чувствуя, как неотвратимо слипаются глаза.
(- ты молодец, малыш. Ты молодец. А они пусть смотрят своих супергероев липовых. Не жалко. – germiones_muzh.)

ЖЕБЕ (ЖОРЖ БЛОНДЕ)

ШАРЛЬ РЕБУАЗЬЕ-КЛУАЗОН ОБВИНЯЕТ

13 августа 1963 года все главные редакторы французских газет и журналов нашли в своей почте письмо следующего содержания:
«Господин Главный Редактор!
Меня зовут Шарль Ребуазье-Клуазон. Мое имя Вам, без сомнения, знакомо, так как часто удостаивалось чести быть помещенным на страницах Вашей газеты и читатели не раз содрогались, читая рассказы о покушениях, объектом которых я являюсь на протяжении вот уже долгих лет.
Не обладая достаточной информацией, Вы всегда лишь намекали на те причины, из-за которых я являюсь излюбленной мишенью людей, имена которых Вы замалчивали. - Это от отсутствия информации.
Таким образом, чтобы не оставлять Вас больше в неведении и чтобы Вы наконец узнали универсальный секрет, которым я обладаю, надо, чтобы Вы меня выслушали. Именно с этой целью я устраиваю конференцию у себя дома 20 августа в 15.00 и приглашаю Вас принять в ней участие.
Приближение к моему дому связано с большим риском. Вероятно, мои враги будут делать все, что в их силах, лишь бы помешать Вам нанести этот визит. Но я рассчитываю на Ваше любопытство и на вашу любовь к правде. В качестве исключения я разрешу снимать.
Будет виски моего собственного приготовления.
С сердечным приветом. Шарль Ребуазье-Клуазон.
Вилла Дебуа - дорога на Мелен.
В двух километрах после выезда из Виронн-ле-Вьей».

И МЕНЯ ПОСЫЛАЮТ ТУДА
Ровно в 15.00 я проехала ворота виллы Дебуа. По дороге сюда после выезда из Виронн-ле-Вьей я одного за другим подобрала пятерых своих коллег, тащившихся пешком, которые были несказанно рады воспользоваться машиной журнала «Харакири» (- автор действительно редактировал этот журнал. - germiones_muzh.). Вместе с моими фотографами их теперь было семь человек; и мы должны были наперегонки атаковать поднимающуюся к террасе аллею, где нас ожидал Шарль Ребуазье-Клуазон, одетый в обычный костюм из грубой ткани. Я еще не успела поставить машину на ручной тормоз, как хлопнули дверцы автомобиля. Пулей вылетев из машины, все пять журналистов с револьверами в руках бежали в направлении хозяина дома. Я отчетливо видела, как они нажимали на курки, один, два, три раза, - но не слышала ни одного выстрела. Некоторые стреляли, держа револьверы двумя руками, но оружие отказывало. Неужели у всех одновременно заело! Действительно, чудо! Раздосадованные, лжежурналисты, что-то бурча себе под нос, рассеялись и вскоре скрылись из вида в пышной растительности парка.
— Входите же, — пригласил нас Шарль Ребуазье-Клуазон. Его виски было неплохое. В центре единственной комнаты находился колодец.
Каждые десять минут Элоди, старая экономка, которая сама ткала всю одежду для Шарля Ребуазье-Клуазона, переворачивала огромные песочные часы и рисовала палочку на стене.
— Я полагаю, вы будете единственными, кто пришел, — произнес хозяин. — Решительно, пресса стала трусливой. Ну, да это неважно. Внимание, я начинаю. Вот что я имел вам сообщить. Есть нечто подозрительное в современной технике. Вот уже десять лет, как я это повторяю. По этой причине в меня и стреляют. Впрочем, именно благодаря этому «некоему подозрительному» я неуязвим, так как все их машины, огнестрельное оружие в том числе, действуют в том случае, если лишь ты этого очень захочешь. Чтобы быть убитым, надо стать соучастником. В связи с этим вот что я хочу заявить: современная техника — это не создание только лишь человека. Что-то за этим стоит, и я это докажу.
Возьмем, например, двигатель внутреннего сгорания, четырехтактный — это понятно, я думаю. Когда, собирая по частям, изготавливают некий прибор, подтверждающий верность какой-либо теории, и утверждают, что он будет работать, я согласен, здесь все понятно. Но если идти дальше… Мой мозг отказывается понимать, что, крутя ручку, можно привести в движение весь механизм и что это движение будет поддерживаться. Это слишком хорошо, чтобы существовать на самом деле.
Вы когда-нибудь мастерили? Да? Ну тогда вы меня лучше поймете. Вот, например, человек, которому после многих часов работы удалось поставить небольшую мельницу на ручье, протекающем по его владениям. Пока он спускает мельницу по склону, ведущему от дома к ручью, мельница начинает работать при малейшем ветерке. Наконец человек и его творение на месте, дрожащими руками устанавливает создатель свою хрупкую машину. Крылья мельницы касаются воды. Все готово… Но они не крутятся. Естественно, человек поднимает голову, чтобы призвать небо в свидетели: как капризна техника. И вдруг он видит пролетающий самолет. Он восклицает: «Прогресс — это здорово!» Но в его голове зарождается подозрение. Так вот, у меня это подозрение зародилось десять лет назад. Я катил по дороге в своем автомобиле, и, не зная, о чем думать, я попытался представить себе все виды движения, все явления, которые, действуя вместе, заставляют ехать мой автомобиль.
После того как мне удалось мысленно представить себе общую точную картину, я попробовал задать ей ритм реальной модели. В действительности двигатель имел 2400 оборотов в минуту. Но тот, что был у меня в голове, не мог преодолеть и десяти оборотов в минуту. Сосредоточившись, я смог улучшить этот результат, однако в ущерб ритму. Из-за этого число оборотов сократилось до двух оборотов в минуту. Внезапно меня осенило, и я буквально взвыл: «Нет, нет, нет! Это невозможно!»
Тон, каким это было сказано, был похож на заклинание злых духов. Вскоре я обнаружил, что автомобиль замедляет ход, и наконец двигатель перестал работать. Итак, я выявил тогда какую-то неизвестную движущую силу и доказал, что то, что нельзя понять умом, просто не может существовать. Я удивился, почему не подумал об этом раньше.
С тех пор я не прекращал об этом размышлять и проверял эту мысль на всем, к большому неудовольствию тех, кто вступил в сделку с темными силами.
Но эксперимент с двигателем требует серьезных познаний в механике, поэтому я вам предлагаю более простой, чтобы вы все могли проверить…
Сядьте перед телевизором. Попытайтесь мысленно проследить развертку 819 линий электронным лучом, и все это двадцать пять раз в секунду. Через несколько мгновений ваш мозг встанет перед выбором: снизить активность до минимума, отказаться от такого эксперимента или же взбунтоваться и не признавать существование явления, которое невозможно объять умом. Если он крикнет изо всех сил: «Нет», — вы тут же увидите, что экран темнеет. Специалистам телевидения, возможно, удастся себе представить, понять его суть, но с позиции простого человека это работать не должно.
Швейная машинка тоже не должна!
А если что и работает, так только оттого, что что-то есть в человеке, который в этом участвует.
Это что-то и есть то самое, что заставляет летать самолеты, приводить в действие револьверы, и это то, что здравый ум может привести в замешательство.
В этот момент граната, брошенная, вероятно, в окно, шлепнулась на стол. Шарль Ребуазье-Клуазон вскочил, завопив: «Слишком сложно! Это не может функционировать!» Затем, взяв рукой механизм, ставший безопасным, благодаря его неверию, он швырнул гранату в урну.
— Она уже полная, надо выбросить мусор, — обратился он к экономке. И, возвращаясь к нам, продолжал: — Мой сад буквально напичкан подобными штучками. Каждую неделю я вынужден копать новую яму. Им пора придумать что-нибудь новенькое.
Я отважилась спросить, кто они такие — его ярые враги.
— Это головорезы, состоящие на службе у тех, кого я разоблачил; убийцы, вот уже на протяжении десяти лет оплачиваемые теми, которые вошли в сговор со сверхъестественными силами, чтобы восторжествовала их надежная техника. С кем или с чем они подписывали договор? Что они дали или обещали взамен? Я этого не смог узнать. Но я утверждаю, что эта сделка является мерзким предательством нашей цивилизации.
Вспомните, какой здоровой была наша жизнь до появления этих сложных механизмов! Крестьянин толкал вперед свой плуг, столяр — свой фуганок. Любую работу, любой механизм можно было объять умом. Представьте себе человека на велосипеде. Удержание равновесия, усилие, направленное на педали, с помощью цепи и шестерни переданное на колесо, — все это было понятно и можно было проследить действие всего механизма. Но человек, летящий в самолете со скоростью 2000 км/час, женщина, строчащая на машинке или слушающая пластинку, мужчина, бреющийся электробритвой, тот, кто смотрит телевизор или кто включает стартер своего автомобиля; тот, кто хранит пищу в холодильнике, человек, нажимающий на кнопки компьютера, - все они приводят в действие темные силы и безрассудно вверяются им.
Покоренный мозг безропотно соглашается на полное непонимание того, как действует тот или иной механизм. Он позволяет опережать себя. Самое важное здесь то, что мозг отсутствует, так как не видит логики.
Даже инженер, который рассчитал и вычертил двигатель, чей ум просчитал каждую линию, каждую цифру, смело предоставляет его самому себе, как только тот начинает действовать. Наивный, он полагает, что его расчеты были правильными и что это головокружительное движение зависит только от них.
Но тот, кто стоит за всем этим, направляет его и оплачивает его труд. Лишь он все знает и насмехается над нами. Хотя за десять лет бодрости у него поубавилось и зубоскальство стало деланным. Это потому, что все эти десять лет я, Шарль Ребуазье-Клуазон, знаю о его существовании.
— Месье, под вашим стулом! — закричала экономка, указывая своему хозяину на гранату, которую мы не заметили.
— Слишком сложно! Это не может работать! — завопил Шарль Ребуазье-Клуазон и точным ударом ноги послал гранату в приоткрытую дверь. Мы услышали чье-то ворчание и удаляющиеся шаги.
— Глупцы, — продолжал наш хозяин тихим голосом, — они пытаются достать меня всякими сложными устройствами, которые, однако, легко вывести из строя. Достаточно крупицы отрицания, неверия — и механизм заело.
Видите ли, господа, им было бы достаточно лука или огромной дубины, ножа, наконец, так как это простые приспособления. Им не противопоставишь своего неверия. Здесь все ясно, все понятно. К сожалению, они не могут придумать ничего другого, кроме как пистолет, граната последней модели или автомат.
Элоди, зажгите, пожалуйста, свечи. Дни становятся все короче.
Да, у меня нет ни электричества, ни водопровода, ни газа. Лампа накаливания — это еще куда ни шло. Это я могу понять. Еще краны и проточную воду, огонь. Но электростанции, насосные станции — это нечто темное, неясное. У меня есть собственный колодец, камин и свечи...
Элоди, со свечой в руках, тихо кружила по комнате, выискивая гранаты. Мягкий свет другой свечи, поставленной на стол, создал уютную атмосферу, способствуя большему откровению.
— Теперь я назову вам имена. Я обвиняю в подписании соглашения со сверхчеловеческими силами с целью изобретения механизмов, не подвластных сознанию, следующие компании: Ситроен, Рено, Фрижидер, Пежо, Мулинекс, Шнайдер, Кодак, Томсон, Мануфактура Сент-Этьен (та, что производит оружие, а не велосипеды)…
Время от времени в комнату влетала граната. Шарль Ребуазье-Клуазон испускал свой крик. Шуршание листвы выдавало убийцу, спасающегося бегством. Граната со звоном летела в урну, и перечисление продолжалось:
— Торадо, ИБМ, Марсель Дассо, Мишелэн, Электролюкс…
Щелчок фотоаппарата прервал Шарля Ребуазье-Клуазона. После долгого молчания он добавил, что остальные не стоят того, чтобы их упоминать.
— Не главные лица, на вторых ролях, — уточнил он и продолжал: — Теперь, господа, вам угрожает такая же опасность, как и мне. То, что я сейчас вам поведал, подставляет вас под удары противника. И так как у вас нет еще такой сноровки, чтобы парировать их, я предлагаю воспользоваться моей машиной, чтобы доехать до станции. Я знаю короткую дорогу через поля. Завтра я привезу ваш автомобиль в город, чтобы вы могли его там забрать. Это может вам показаться слишком сложным, но в данной ситуации это единственное правильное решение.
Мы поднялись со своих мест. Гостиная напрямую сообщалась с гаражом. Шедшая впереди Элоди вдруг застыла на месте. Ее рука, в которой была свеча, медленно опустилась, высвечивая из темноты труп. На лице Шарля Ребуазье-Клуазона не появилось никакого изумления.
— Это телохранитель, нанятый теми, кто поддерживает меня, — сказал он… — Он охранял меня и, должно быть, позволил застать себя врасплох. Эти бедняги плохо вооружены, и им мало платят. Те, кто на моей стороне, не имеют таких возможностей, как «те, другие», несмотря на то, что они объединились. Это все приверженцы простейшей техники, которые нашли прекрасную возможность побороться с опасными конкурентами. Их ассоциация, возглавляемая компанией Жилетт, включает в себя изготовителей метел, отколовшихся от Мануфактуры Сент-Этьен (изготовители велосипедов), фабриканты садовых ножниц, морожениц, спиц, трехколесных грузовых мотороллеров с педальным ходом, щипцов для завивки волос. В конечном счете, их помощь мне доставляет больше забот, чем удобств. По возвращении мне придется хоронить этого юношу. Это уже пятый за последнюю неделю. Я уже и не знаю, где копать в этом саду, полном гранат. Но как бы вы не опоздали! Усаживайтесь, а я займусь мотором.
Любопытная это была машина, вся из дерева, похожая на ящик на колесах. Никаких дверок, а просто отверстия в боковых стенках, позволяющие проникать вовнутрь. Два отверстия впереди: для шофера и для пассажира, — и одно сзади. Вместо сидений — садовые стульчики. На месте руля обыкновенный рычаг. Наклонившись, чтобы осмотреть заднюю часть машины, я заметила Шарля Ребуазье-Клуазона, заводившего ее с помощью ключа, похожего на ключ от детской игрушки. Как раз в этот момент он поднял голову.
— Готово, — произнес он, прищурясь. — Знаете ли, это машина, движение которой осуществляется с помощью пружины. Не сложнее, чем игрушечные автомобили. Просто и надежно. Настоящее наслаждение для мозга.
Он запрыгнул в машину.
— Видите! Никакого руля. Обычная педаль, связанная непосредственно с передней осью, и я управляю с помощью ног. Этот рычаг, что у меня между ногами, одновременно тормоз и акселератор. Вы готовы? Итак, в путь! Элоди, дверь! — Шарль Ребуазье-Клуазон опустил рычаг.
Машина рванулась в темноту, едва не задев Элоди. Большой фонарь, подвешенный спереди, освещал развороченный путь. Машина, на скорости, которую позволяла развить пружина, устремилась вперед, по кочкам, покрытым травой, и нас бросало из стороны в сторону на каждой выдолбине. Наши стулья ерзали, царапая пол. Все это странное, сооружение стонало и скрипело, как старый грузовой корабль, который несет на рифы, но капитан еще в силах перекричать бурю. Словно вместо сигнала автомобиля, он без остановки бросал в сторону дороги ругательства, уберегающие его от убийц.
— Что? Мины? Слишком сложно! Это не будет работать! Мины? Нет, они не могут действовать!..
Мощные прожектора внезапно появлялись перед нами, но их тут же переезжало колесами. Позади автомобиля, несшегося на всей скорости, вставали неясные тени и, подняв руки к небу, исчезали в поле.
На вокзал мы прибыли в одно время с поездом. Прощание было теплым, все были немного взволнованы.
— Можете не спешить, поезд подождет. Эти махины - я управляю ими, когда хочу. Спасибо, что приехали. Еще раз благодарю. Приезжайте еще и как можно скорее. Пора переходить в наступление. Я надеюсь, что вы мне поможете поднять всех на ноги и разоблачить это чудовищное преступление.
— Можете на нас рассчитывать, господин Ребуазье-Клуазон. Помочь вам завести вашу машину?
— Не надо. Еще остался завод: как раз, чтобы добраться до дома. Кстати, зовите меня просто Шарль. До свидания!
Мы вскочили в поезд, а он — на свой стул. Отправились мы в путь одновременно. Последний взмах руки, фонарь автомобиля описал круг и стал удаляться.
— Что? Мины? Это слишком сложно! Я не понимаю! Это не будет действовать!
Хриплый, неистовый звук свистка приглушил впечатление от всего услышанного в этот-день. Мой фоторепортер уже спал.
Сильно раскачавшись, состав наконец сдвинулся с места. В течение нескольких минут я пытаюсь представить себе весь механизм парового двигателя.
Неожиданно для себя я вдруг прошептала:
— Это довольно сложно…
Поезд замедлил ход и остановился. Проходя вдоль состава, служащий выкрикивал название станции. Затем поезд тронулся с места и вновь набрал ход.
(Я задремала).

СТО ЛЕТ И ЧЕМОДАН ДЕНЕГ В ПРИДАЧУ

...и Аллан двинулся по гравийному проселку через лес мелкими шаркающими шажками. А следом за ним запрыгал по гравию чемодан на колесиках.
Спустя пару сотен метров Аллан обнаружил то, что, как он понял, и являлось платформой Бюринге — заброшенное станционное здание возле очень заброшенного железнодорожного полотна.
Аллан, несомненно, являлся роскошным экземпляром своей возрастной категории, но даже для него выходило как-то многовато всякого за такое короткое время. Так что он уселся на чемодан, чтобы собраться с мыслями и с силами.
Наискось налево желтело обшарпанное двухэтажное вокзальное строение, причем все окна первого этажа были заколочены нестругаными досками. Наискось направо в глубь окружающего леса уходила заброшенная железнодорожная ветка, прямая, как стрела. Природа еще не успела доглодать рельсы, но это, судя по всему, только дело времени.
Деревянная платформа доверия не внушала. На крайней доске по-прежнему виднелась выведенная краской надпись «По путям не ходить». По путям ходить теперь совсем не опасно, подумал Аллан. А вот кто в здравом уме рискнет пройти по платформе?
Ответ не замедлил себя ждать, потому что в следующий миг ветхая дверь вокзального здания распахнулась, и показался мужчина лет семидесяти, с карими глазами и черной щетиной на подбородке, в кепке, клетчатой рубахе и черной кожаной куртке. Причем доскам платформы он, по-видимому, вполне доверял — судя по тому, что все его внимание было обращено к стоявшему перед ним старику.
Тип в кепке остановился посреди платформы с видом крайне неприветливым. Но потом вроде бы чуть отмяк, возможно увидев, какая дряхлая человеческая особь вторглась в его владения.
Аллан по-прежнему восседал на свежеукраденном чемодане, не зная, что сказать, но не решаясь сказать и об этом тоже. Он лишь пристально смотрел на типа в кепке, дожидаясь первого хода с его стороны. Каковой и воспоследовал, причем оказался совсем не таким угрожающим, как можно было подумать. Скорее выжидательным.
— Кто ты такой и что делаешь на моей платформе? — спросил тип в кепке.
Аллан не ответил; он еще не определился, кто перед ним — враг или друг. Но решил, что неразумно будет ссориться с единственным имеющимся в поле зрения человеком, способным впустить тебя в теплый дом, пока совсем не похолодало. И решил поэтому говорить все как есть.
И Аллан рассказал, что зовут его Аллан, что ему ровно сто лет, но он вполне бодр для своего возраста, то есть бодр настолько, что как раз теперь находится в бегах из дома престарелых, что он, кроме того, успел украсть чемодан у одного малого, который наверняка не испытывает по этому поводу особой радости, а также о том, что колени Аллана в настоящей момент не в лучшей форме и что Аллану очень и очень хотелось бы воздержаться на сегодня от дальнейших пеших прогулок.
Изложив все это, Аллан умолк, по-прежнему сидя на чемодане и ожидая вердикта.
— Ах, вон оно как, — тип в кепке заулыбался. — Так ты ворюга!
— Старый ворюга, — угрюмо уточнил Аллан.
Мужик в кепке ловко соскочил с платформы и направился к столетнему гостю, чтобы разглядеть его поближе.
— Тебе что, правда сто лет? — спросил он. — Тогда ты, наверное, проголодался?
Аллан не уловил, каким образом второе вытекает из первого, однако есть ему и правда хотелось. Так что он спросил, что, собственно, имеется в меню и не включает ли оно часом и выпивку.
Тип в кепке протянул руку, представился Юлиусом Юнсоном и помог пожилому гостю принять вертикальное положение. И сообщил, что поможет Аллану поднести чемодан, что на ужин предполагается лосиный стейк, если нет возражений, а выпивка к нему будет непременно, так что хватит поправить и коленки, и даже остальное туловище.
С громадным трудом Аллан вскарабкался на платформу. Судя по резкой боли в суставах, он по-прежнему был жив.

Юлиусу Юнсону несколько лет было не с кем поговорить, поэтому старик с чемоданом оказался долгожданным гостем. Стопочку за одно колено, потом за другое, потом еще парочка — за спину и за шею — плюс еще одна для аппетита в совокупности располагали к беседе. Аллан спросил, чем Юлиус живет, и услышал в ответ целую историю.
Юлиус родился на севере, в Стрёмбакке, недалеко от Худиксваля, и был единственным ребенком в семье фермеров Андерса и Эльвины Юнсон. Он батрачил на семейной ферме и ежедневно получал трепку от отца, державшегося мнения, что Юлиус ни на что не годен. Но в год, когда Юлиусу стукнуло двадцать пять, мать умерла от рака, о чем Юлиус очень горевал, а сразу после этого отец утонул в болоте, пытаясь вытащить оттуда телку. Юлиус и об этом тоже горевал, потому что к телочке уже успел привязаться.
У молодого Юлиуса талантов к сельскому хозяйству не обнаружилось (так что тут отец оказался прав), как и особого желания этим хозяйством заниматься. Так что он продал всю землю, кроме нескольких гектаров леса, которые могут пригодиться на старости лет.
Потом он отправился в Стокгольм и за два года профукал там все денежки. И тогда вернулся к себе в лес.
Не без азарта Юлиус принял участие в тендере на поставку пяти тысяч электрических столбов для Худиксвальской электрической компании. И поскольку особо не вдавался в такие детали, как страховые отчисления работодателя и налог с оборота, то тендер выиграл. С помощью десятка венгерских беженцев он даже ухитрился поставить эти столбы в срок и получил столько денег, сколько даже и представить себе не мог. Так что тут все получилось, вот только Юлиусу пришлось малость смухлевать, потому что стволы все-таки были не вполне кондиционные. Поэтому столбы вышли на метр короче, чем требовалось в заказе, и никто бы этого даже не заметил, не обзаведись чуть ни каждый фермер в округе зерноуборочным комбайном.
Худиксвальская электрическая компания вскоре понатыкала эти столбы через поля и луга по всей округе, но когда началась жатва, то провода оказались порваны в одно и то же утро в двадцати шести местах двадцатью двумя различными новенькими комбайнами. Весь этот кусок провинции Хельсингланд остался на недели без электричества, жатва остановилась, электродойки не работали. Прошло не так уж много времени, и гнев фермеров, поначалу направленный на Худиксвальскую электрическую компанию, перекинулся на молодого Юлиуса.
— Но выражение «веселый Худик» (- театр актеров с отклонениями в развитии из Худиксваля. - germiones_muzh.) появилось не тогда, это я тебе точно говорю. Мне пришлось семь месяцев отсиживаться в сундсвальской гостинице, пока опять все деньги не вышли. Ну что, еще по маленькой? — поинтересовался Юлиус.
Аллан решил, что, пожалуй, да. А поскольку лосиные стейки к тому же обильно запивались пилснером, то теперь Аллан чувствовал себя настолько хорошо, что чуть было не забоялся смерти.
А Юлиус продолжал рассказывать. После того как в один прекрасный день в центре Сундсваля его едва не переехал трактор (управляемый фермером с глазами убийцы), Юлиусу стало ясно, что тут, в округе, его маленькую промашку не забудут еще пару-тройку столетий. Тогда он решил сменить место жительства и перебрался в Мариефред, где понемножку подворовывал, пока, устав от городской суеты, не добрался до заброшенной платформы Бюринге благодаря сумме в двадцать пять тысяч крон, случайно найденной как-то ночью в сейфе грипсхольмской гостиницы. И тут, на платформе, он и живет, большей частью на муниципальное пособие, но также за счет браконьерской охоты в лесу у соседа и небольшого самогонного производства. Юлиус признался, что непопулярен у местных, и Аллан ответил, прожевав, что это можно, пожалуй, в какой-то степени понять.
Когда Юлиус выразил желание принять по последней «на десерт», то Аллан ответил, что всегда имел слабость к такого рода десертам, но что сейчас ему перво-наперво надо воспользоваться известными удобствами, ежели в доме такие имеются. Юлиус встал, зажег верхний свет, поскольку уже темнело, и, указав рукой, сообщил, что в передней справа от лестницы есть работающий ватерклозет, и заверил, что к возвращению Аллана опять разольет по рюмочке.
Аллан нашел туалет там, где Юлиус и сказал. Он пристроился пописать, и, как обычно, не все капли достигли цели. Некоторые вместо этого совершили мягкую посадку на расписные тапки.
Примерно посреди процесса Аллан услышал, что кто-то идет по лестнице. Первое, что он, честно говоря, подумал — что это Юлиус удирает с его, Аллана, свежеукраденным чемоданом. Но звук приближался. Кто-то поднимался снизу. Пожалуй, имелся немалый риск, что шаги, доносящиеся из-за двери, принадлежали долговязому малому с длинными светлыми сальными волосами, всклокоченной бородой и в джинсовой куртке с надписью «Never Again» на спине. В таком случае ничего хорошего от него ждать не приходилось.
~~~
Автобус из Стрэнгнэса прибыл к мальмчёпингскому транспортному бюро на три минуты раньше расписания: пассажиров не было, и водитель, миновав последнюю остановку, чуть прибавил газу, чтобы успеть перекурить перед тем, как ехать дальше во Флен.
Но не успел он раскурить сигарету, как рядом возник долговязый малый с длинными светлыми сальными волосами, всклокоченной бородой и в джинсовой куртке с надписью «Never Again» на спине. Точнее сказать, надписи на спине водителю в тот момент видно не было, однако она там тем не менее имелась.
— Вы едете во Флен? — спросил водитель несколько неуверенно, почувствовав, что с молодым человеком что-то не то.
— Ни в какой Флен я не еду. И ты тоже туда не поедешь, — отвечал малый.
Четыре часа ходить и ждать автобуса — за такое время у малого кончилось все его невеликое терпение. Кроме того, когда прошла половина этого времени, он сообразил, что если бы сразу реквизировал у кого-нибудь машину, то нагнал бы автобус еще до Стрэнгнэса.
В довершение всего по городишку что-то копы разъездились. Того и гляди ворвутся в транспортное бюро и начнут допрашивать маленького человечка в окошке администратора, с чего это вдруг у него такой вид заполошный и отчего это дверь в его помещение висит набекрень.
Малый, кстати, никак не мог взять в толк, что тут делает полиция. Его шеф в «Never Again» и выбрал-то Мальмчёпинг для проведения транзакции по трем причинам: во-первых, близость к Стокгольму, во-вторых, относительная транспортная доступность и, в-третьих — и главных: у закона руки коротки туда дотянуться. Иными словами, что в Мальмчёпинге полиции нет.
Вернее сказать, не должно было быть, но теперь они прямо наводнили городишко! Малый заметил целых две машины и общим счетом четырех пеших полицейских — прямо кишмя кишат!
Поначалу малый решил, что полиция приехала по его душу. Но это предполагало, что человечек успел туда настучать — предположение, которое малый со всей определенностью отметал. В ожидании автобуса малый за отсутствием другого занятия не сводил с маленького человечка глаз, разбил вдребезги его служебный телефон, а дверь кое-как повесил на место.
Когда автобус наконец пришел и малый понял, что пассажиров в нем нет, то немедленно решил похитить как водителя, так и сам автобус.
Хватило двадцати секунд, чтобы уговорить водителя развернуть автобус и снова направиться на север. Почти рекорд, подумал малый, плюхнувшись на то самое место, где еще не так давно сидел старик, которого теперь предстояло поймать.
Водителя всего трясло, но отгонять страх помогала успокоительная сигарета. Разумеется, курить в автобусе запрещено, но единственный закон, которому в настоящий момент повиновался водитель, сидел наискось от него — долговязый, с длинными светлыми сальными волосами, всклокоченной бородой и в джинсовой куртке с надписью «Never Again» на спине.
Всю дорогу малый спрашивал себя, куда мог податься этот престарелый похититель чемоданов. По словам водилы, старикан вышел на остановке «Платформа Бюринге», причем это чистая случайность. Тут водитель рассказал про обратную логику действий и купюру в пятьдесят крон, когда старик спросил, докуда он сможет доехать за такие деньги.
Насчет платформы Бюринге водитель знал не слишком много, кроме того, что выходят на той остановке или садятся очень редко. Но он предполагал, что где-то в лесу поблизости есть заброшенная железнодорожная платформа, откуда и название, и что где-то поблизости должна быть и деревня Бюринге. Дальше деревни старик, по предположению водителя, навряд ли мог добраться. Дед был все же староватый, а чемодан тяжелый, хоть и на колесах. Малому сразу стало куда спокойнее. Он отказался от мысли позвонить шефу в Стокгольм, а ведь шеф был одним из немногих, кто умеет запугать человека еще больше, чем сам малый, и это исключительно силой слова. Малый поежился, представив, что скажет шеф, когда узнает, что чемодан пропал. Нет, лучше сперва решить проблему, а потом уж рассказывать. А раз старикан до Стрэнгнэса не доехал, и тем более не поехал еще дальше, то и чемодан удастся вернуть быстрее, чем малый опасался.
— Вот, — сказал водитель. — Вот тут у нас остановка «Платформа Бюринге»…
Водитель сбросил газ и встал на обочине. Ну что, теперь его убьют?
Нет, он остался в живых. Однако его мобильник скоропостижно скончался под ботинком малого. А изо рта у малого горохом посыпались угрозы жизни и здоровью всех родственников водителя в случае, если тот попробует связаться с полицией, вместо того чтобы развернуть автобус и возвращаться во Флен.
Тут малый вышел, отпустив водителя вместе с его автобусом. Несчастный водитель был так напуган, что не решился развернуть машину, а погнал дальше до самого Стрэнгнэса, встал посреди Садовой улицы и в состоянии аффекта вошел в бар отеля «Делия», где один за другим выпил четыре бокала виски. После чего, к ужасу бармена, расплакался. После еще двух порций виски бармен протянул ему телефон — может, посетителю нужно кому-нибудь позвонить? Тут водитель разрыдался с новой силой — и позвонил домой своей гражданской жене.
~~~
Малому показалось, что он различает следы чемоданных колесиков на гравии. Скоро все утрясется. И это хорошо, потому что уже смеркается.
Иной раз малому приходило в голову, что дела лучше планировать загодя. Вот и теперь он вдруг спохватился, что стоит посреди леса, а вокруг все темнее и темнее, скоро будет вообще хоть глаз коли. И что тогда делать?
Эти раздумья оборвались при виде обшарпанного, местами заколоченного желтого здания у подножия холма, вершину которого малый как раз миновал. Когда же в окне верхнего этажа зажегся свет, малый пробормотал:
— Ну, дед, попался!
Аллан досрочно закончил дело, которым занимался. Потом осторожно приоткрыл дверь туалета, пытаясь расслышать, что происходит на кухне. И тотчас его самые мрачные опасения подтвердились. Аллан узнал голос: малый рычал на Юлиуса Юнсона и требовал сообщить, куда девался «другой старый хрен».
~~~
Аллан подкрался к кухонной двери — в мягких тапках это получилось совершенно бесшумно. Малый использовал тот же прием захвата за оба уха, который прежде применил к маленькому человечку в мальмчёпингском транспортном бюро. И, встряхнув несчастного Юлиуса, продолжил допрос, куда подевался Аллан.
Аллан подумал, что малый мог бы удовольствоваться и тем, что нашел свой чемодан, — тот ведь стоял на полу посреди кухни. Юлиус морщился и кривил лицо, но даже не пытался ответить. Аллан подумал, что старый лесопромышленник — крепкий орешек, и оглядел переднюю на предмет подручного средства защиты. Среди всякого хлама обнаружилось некоторое количество возможного оружия: лом, доска, спрей от тараканов и пачка крысиного яда. Аллан остановился было на последнем, но не смог придумать, как заставить малого принять ложку-другую этого вещества. С другой стороны, лом для столетнего человека тяжеловат, а спрей… Нет, пожалуй, доска — это то, что надо.
И Аллан, ухватив свое оружие покрепче, в четыре стремительных для его возраста шага оказался за спиной у предполагаемой жертвы.
Жертва, видимо, что-то почувствовала, потому что в тот самый момент, когда старик уже примеривался, чтобы нанести удар, малый выпустил Юлиуса Юнсона и обернулся.
Он получил доской точно в лоб и постоял с секунду, вытаращив глаза, а потом грохнулся навзничь, ударившись головой о край обеденного стола.
Ни крови, ни стонов, ничего. Просто теперь он лежал на полу с закрытыми глазами.
— Отличный удар, — сказал Юлиус.
— Спасибо, — сказал Аллан. — Где там у тебя, говоришь, десерт?
Аллан с Юлиусом уселись за стол, а у ног их покоился длинноволосый малый. Юлиус наполнил стопки и подал одну Аллану, а другую поднял сам. Аллан в ответ приподнял свою.
— Опаньки! — сказал Юлиус, отправив содержимое стопки в глотку. — Как я догадываюсь, это был хозяин чемодана?
Вопрос был скорее констатацией. Аллан понял — пора дать чуть более подробные разъяснения.
Хотя что тут объяснишь? Большую часть того, что произошло в этот день, Аллан и сам понимал с трудом. Он, однако, снова рассказал, как сбежал из дома престарелых, потом — как нечаянно прихватил чужой чемодан в мальмчёпингском транспортном бюро, и коснулся собственных подспудных опасений, что малый, лежащий теперь без чувств на полу, должно быть, гнался как раз за ним, Алланом. После чего принес искренние извинения Юлиусу, уши которого распухли и теперь пылали. На что Юлиус почти рассердился: Аллану не за что извиняться, поскольку в жизни Юлиуса Юнсона наконец хоть какая-то движуха образовалась.
Юлиус снова приободрился: теперь самое время посмотреть, что же там, в чемодане! И, когда Аллан обратил его внимание, что чемодан заперт на замок, попросил не говорить глупостей.
— С каких это, интересно, пор, замки стали останавливать Юлиуса Юнсона? — сказал Юлиус Юнсон.
Но всему свое время, продолжил он. Прежде надо разобраться с этой проблемой на полу. Ничего хорошего, если малый очухается и снова займется тем же, на чем его прервали.
Аллан предложил привязать малого к дереву возле платформы, но Юлиус возразил, что если малый, очнувшись, заорет достаточно громко, то его услышат в деревне. Теперь там живут от силы несколько семей, но у всех у них по разным причинам зуб на Юлиуса, так что они все возьмут сторону малого, им только дай повод.
Идея Юлиуса была получше. Рядом с кухней имелась изолированная холодильная комната, где он хранил своих незаконно добытых и освежеванных лосей. И как раз сейчас все лоси в ней кончились и агрегат был отключен: Юлиус не любил гонять его вхолостую, потому что электричества эта техника жрет просто прорву. Электричество у Юлиуса, разумеется, тоже было ворованное, за него платил Ёста из Скугсторпа, но ведь и воруя, надо меру знать, если хочешь это делать и дальше.
Осмотрев отключенную холодильную комнату, Аллан нашел, что это превосходная камера предварительного заключения, без излишних удобств. Ее размеры — два на три метра — пожалуй, больше, чем малый заслуживает, но ведь и оснований напрасно мучить человека тоже нет.
Старики вместе оттащили малого в предполагаемую предвариловку. Малый застонал, когда его усадили на перевернутый ящик в углу помещения и прислонили к стенке. Малый, видимо, начинал приходить в себя. Лучше не тянуть и запереть дверь как следует.
Сказано — сделано. После чего Юлиус водрузил чемодан на обеденный стол, осмотрел замок, и, облизав вилку после лосятины с картошкой, за несколько секунд его вскрыл. Затем пригласил Аллана поднять крышку, ведь украл чемодан все-таки Аллан.
— Все мое — твое, — сказал Аллан. — Добычу пополам, но если там вдруг есть туфли моего размера, то, чур, мои — договорились?
И Аллан поднял крышку.
— Что за чертовщина! — сказал Аллан.
— Что за чертовщина! — сказал Юлиус.
— Выпустите меня! — донеслось из холодильной комнаты…

ЮНАС ЮНАССОН

СТО ЛЕТ И ЧЕМОДАН ДЕНЕГ В ПРИДАЧУ

Глава 1
понедельник, 2 мая 2005 года

скажете, надо было загодя определиться и всем так и объявить, быть мужчиной? Да только Аллан Карлсон не имел привычки долго раздумывать.
Так что не успела сама эта мысль как следует укорениться у него в голове, как он распахнул окно своей комнаты на первом этаже интерната для престарелых в сёдерманландском Мальмчёпинге и вылез на цветочную рабатку.
Маневр дался не без труда, что неудивительно: ведь Аллану в этот самый день как раз стукнуло сто лет. Оставалось меньше часа до того, как в общей гостиной интерната разразится празднование с угощением. Сам муниципальный советник будет. И местная газета. И все остальное старичье. И персонал в полном составе со свирепой сестрой Алис во главе.
И только главное действующее лицо появляться там не собиралось.

Глава 2
понедельник, 2 мая 2005 года

Аллан Карлсон задумался, уже стоя среди анютиных глазок, которыми была засажена рабатка, идущая вдоль длинной стены интерната для престарелых. Одет он был в коричневый пиджак, коричневые брюки, на ногах — коричневые тапки. Не законодатель моды, конечно, ну да в его возрасте законодатели моды встречаются не так уж и часто. К тому же он в бегах — сбежал с собственного дня рождения, что тоже бывает не часто в его возрасте, во многом потому, что люди его возраста тоже, в общем, попадаются не на каждом шагу.
А задумался Аллан над тем, имеет ли смысл карабкаться обратно только ради того, чтобы забрать шляпу и туфли. Однако, нащупав, что кошелек, по крайней мере, на месте, во внутреннем кармане, решил, что сойдет и так. К тому же сестра Алис уже не один раз проявляла шестое чувство (где бы он ни прятал бреннвин, она его неизменно находила) — а вдруг она как раз сейчас устроит обход и почует неладное?
Лучше сразу уходить, пока время есть, решил Аллан и, скрипя коленками, выбрался из рабатки. В кошельке, сколько он помнил, лежала заначка в несколько сотенных, и это хорошо, поскольку скрыться бесплатно может и не получиться.
Он повернул голову и взглянул на интернат, который совсем еще недавно считал своим последним пристанищем на земле. И сказал себе, что помереть можно как-нибудь в другой раз и в другом месте.

Столетний юбиляр пустился в дорогу в своих расписных тапках (названных так потому, что мужчины перезрелого возраста редко попадают дальше своей обуви, когда писают). Сперва по парку, потом по открытому полю, где изредка устраивают ярмарку в этом обычно таком тихом городке. Через пару сотен метров Аллан зашел за средневековую церковь — главную местную достопримечательность — и опустился на скамью возле нескольких могильных памятников, чтобы дать коленкам успокоиться. Общий градус религиозности в окрестностях позволял рассчитывать, что Аллана там побеспокоят не скоро. Напротив скамейки, где сидел Аллан, по иронии судьбы оказалось надгробие его одногодка, некоего Хеннинга Альготсона. Разница между ровесниками была в том, что Хеннинг скончался шестьюдесятью одним годом раньше.
Другой бы на месте Аллана, наверное, задумался, отчего этот Хеннинг вдруг взял и помер всего тридцати девяти лет от роду. Но Аллан не имел привычки совать нос не в свое дело, когда без этого можно обойтись, а обойтись, как правило, бывало можно.
Зато он подумал, что ошибался, когда сидел в доме престарелых и мечтал поскорее умереть. Ведь как бы ни болело во всем теле, а все равно куда интересней и познавательней удирать от сестры Алис, чем смирно лежать под двухметровым слоем земли.
После этого именинник поднялся, пересилив ломоту в коленях, попрощался с Хеннингом Альготсоном и продолжил свой не вполне спланированный побег.
Аллан двигался через кладбище курсом на юг, пока на его пути не оказалась каменная изгородь. Высотой не выше метра, но Аллан был человек столетнего возраста, а не прыгун в высоту. По ту сторону изгороди маячило мальмчёпингское транспортное бюро, и тут старик сообразил, куда именно несут его дряхлые ноги. Однажды, много лет назад, Аллан перешел через Гималаи. Вот тогда в самом деле тяжко пришлось. Так подумалось Аллану, пока он стоял у последней преграды, отделявшей его от транспортного бюро. Причем подумалось с такой силой, что изгородь на глазах стала стремительно уменьшаться в размерах. И когда она совсем уменьшилась, Аллан перелез через нее, несмотря на свой возраст и колени.

Давка на улицах Мальмчёпинга случается не каждый день, и в тот, весенний и солнечный, ее тоже заметно не было. Аллан все еще не встретил ни единой живой души, с тех пор как внезапно принял решение не появляться на собственном юбилее. В зале ожидания тоже оказалось почти пусто, когда Аллан прошаркал туда в своих тапках. Но только почти. В центре зала в два ряда стояли скамейки, спинка к спинке. Все места были свободны. Справа находилось два справочных окошка, одно было закрыто, а за другим виднелся тощий маленький человечек в круглых очечках, с зачесанными набок редкими волосами и в форменной куртке. Когда Аллан прошествовал в зал, человечек оторвался от монитора и озабоченно поднял на него глаза. Наверное, подумал, что напряженный денек сегодня выдался; Аллан как раз обнаружил, что он не единственный пассажир. А точнее — что в углу зала стоит долговязый малый с длинными светлыми сальными волосами, всклокоченной бородой и в джинсовой куртке с надписью «Never Again» на спине.
Читать малый, пожалуй что, не умел, судя по тому, как он дергал дверную ручку туалета для инвалидов: похоже, табличка «Закрыто», черными буквами по ядовито-желтому, ему не говорила ровно ничего.
Наконец он отступил-таки к соседней двери, но там тоже случилась незадача. Видно, молодому человеку очень не хотелось расставаться с громадным серым чемоданом на колесах, да только туалет для них обоих был слишком тесным. Аллан понимал, что в такой ситуации придется либо оставить снаружи чемодан на время отправления нужды, либо, запихнув чемодан внутрь, остаться снаружи самому.
Впрочем, теперь Аллану было не до того, чтобы вникать в заботы молодого человека. Вместо этого он, старательно переставляя ноги, маленькими шажками подошел к открытому окошку администратора и поинтересовался у маленького человечка, нет ли какого-нибудь общественного транспорта, который шел бы в какую-нибудь сторону, не важно куда, в ближайшие несколько минут, и сколько в таком случае стоит проезд.
Выглядел человечек усталым. И на половине Алланова запроса, видимо, потерял нить, потому что после нескольких секунд раздумья спросил:
— А куда именно господин хотел бы попасть?
Аллан сделал второй заход и напомнил человечку, что цель поездки уже была названа, и в этом смысле она второстепенна по отношению к а) времени отбытия и б) стоимости проезда. Человечек снова молчал несколько секунд, пока изучал расписание и проникался сказанным.
— Сто второй автобус отходит на Стрэнгнэс через три минуты. Годится?
Да, Аллану это вполне годилось, и тогда ему сообщили, что останавливается упомянутый автобус у самых дверей транспортного бюро и что удобнее приобрести билет непосредственно у водителя.
Аллан удивился, чем же тогда занимается человечек в окошке, если даже билеты не продает, но озвучивать вопрос не стал. Пожалуй, человечек и сам хотел бы это знать. Так что Аллан только поблагодарил его за помощь и даже поднес было руку к шляпе, второпях оставленной в интернате.
Столетний юбиляр опустился на одну из двух пустых скамеек наедине со своими размышлениями. Чертово празднование должно начаться в три часа, отсюда до интерната двенадцать минут ходу. В любую минуту там могут забарабанить в его дверь — вот цирк начнется! Виновник торжества усмехнулся про себя, одновременно уловив краем глаза, что к нему кто-то приближается. Это был как раз тот долговязый малый с длинными светлыми сальными волосами, всклокоченной бородой и в джинсовой куртке с надписью «Never Again» на спине. Малый направлялся прямиком к Аллану, ведя в поводу свой здоровенный чемодан на четырех колесиках. Аллан понимал — есть немалый риск, что с длинноволосым предстоит разговаривать. А впрочем, может, это и к лучшему: он как-никак получит представление о том, чем живет и как смотрит на жизнь нынешняя молодежь. И беседа состоялась, хотя и не столь глубокомысленная. Малый остановился в нескольких метрах от Аллана, изучающее поглядел на него и изрек:
— Слышь, ты!
Аллан вежливо отвечал, что и он со своей стороны желает доброго дня, и поинтересовался, не может ли быть чем-либо полезен. Оказалось, что может. Малый хотел бы, чтобы Аллан приглядел за его чемоданом, покуда его владелец отправит свои потребности в туалете. Или, как выразился он сам:
— Мне посрать бы.
Аллан любезно отвечал, что, несмотря на возраст и немощность, на зрение он не жалуется, так что присмотр за вещами молодого человека его совершенно не затруднит. Однако посоветовал молодому человеку поторопиться, поскольку Аллану нельзя прозевать свой автобус.
Последнего малый уже не услышал, поскольку устремился в туалет, не дожидаясь, пока Аллан договорит.
Столетний юбиляр не имел привычки злиться на других, будь то просто так или за дело, и на неотесанность малого не обиделся. Однако же и симпатией к нему тоже не проникся, а это в свою очередь повлияло на дальнейший ход событий, причем довольно быстро. Дело в том, что автобус подкатил к самым дверям транспортного бюро спустя всего несколько секунд после того, как малый закрылся в туалете. Аллан взглянул на автобус, потом на чемодан, потом снова на автобус, а потом снова на чемодан.
— У него же есть колесики, — сказал он себе. — И ремень, за который тянуть.
И неожиданно для себя принял, скажем так, жизнеутверждающее решение.

Водитель автобуса оказался услужлив и любезен. Он помог пожилому человеку затащить большой чемодан в салон.
Аллан поблагодарил за помощь и вытащил кошелек из внутреннего кармана пиджака. Водитель поинтересовался, едет ли господин до самого Стрэнгнэса, а тем временем Аллан пересчитал наличность. Шестьсот пятьдесят крон купюрами и еще несколько монет. Аллан решил, что денежки лучше поберечь, поэтому достал купюру в пятьдесят крон и спросил:
— Докуда этого хватит, как вы думаете?
Водитель усмехнулся: обычно люди знают, куда им надо, но не знают, сколько это стоит, а теперь вот наоборот. Потом глянул в свою табличку и сообщил, что за сорок восемь крон можно доехать до платформы Бюринге.
Аллана это устроило. Он получил билет и две кроны сдачи. Свежеукраденный чемодан водитель поместил в багажное отделение позади кабины, а сам Аллан уселся на первом сиденье справа. Отсюда был виден зал ожидания транспортного бюро. Дверь туалета была по-прежнему закрыта, когда водитель включил передачу и тронулся с места. И Аллан пожелал малому самых приятных минут — с учетом того разочарования, которое поджидало его за дверью.
Автобус на Стрэнгнэс в этот день тоже не был набит битком. На предпоследнем месте расположилась женщина средних лет, севшая во Флене, в середине салона — молодая мама, вскарабкавшаяся в автобус в Сульберге вместе с двумя детьми, причем один из них был в коляске, а впереди — весьма и весьма пожилой мужчина, который вошел в Мальмчёпинге.
Последний как раз сидел и раздумывал, почему он все-таки украл этот большой серый чемодан на четырех колесиках. Может, потому, что все к тому располагало? И потому, что его владелец грубиян? Или потому, что в чемодане, возможно, есть туфли или хотя бы шляпа? Или потому, что старому человеку, в сущности, терять нечего? Нет, Аллан не мог найти ответа. Но когда живешь уже сверхурочно, то можно позволить себе некоторые вольности, подумал он и успокоился.
В три часа автобус миновал Бьёрндаммен. Аллан отметил, что покамест развитие событий его устраивает. И закрыл глаза, чтобы, как всегда в это время, слегка вздремнуть.
В тот же миг сестра Алис постучала в дверь комнаты в мальмчёпингском интернате для престарелых людей. Потом еще постучала, и еще.
— Хватит капризничать, Аллан. Муниципальный советник и все остальные уже тут. Слышишь? Надеюсь, ты не приложился опять к бутылочке, а, Аллан? Выходи, Аллан! Аллан?
Примерно в то же время распахнулась дверь единственного на тот момент работающего туалета мальмчёпингского транспортного бюро. Оттуда вышел облегчившийся малый — в обоих смыслах, как оказалось. В несколько шагов он достиг середины зала ожидания, одной рукой поправляя ремень, а другой проводя по волосам. Тут он остановился и уставился на два ряда пустых скамеек, затем глянул направо, потом налево. После чего произнес вслух:
— Да дьявола же в душу беса мать…
Потом он перевел дух и пошел на второй заход:
— Ну, ты у меня сдохнешь, старый хрен. Дай только доберусь до тебя.

Глава 3
понедельник, 2 мая 2005 года

После трех часов дня покой надолго покинул Мальмчёпинг. Сестра Алис в интернате, перепугавшись, вместо того чтобы рассердиться, воспользовалась общим ключом. Поскольку Аллан не принял никаких мер к тому, чтобы замаскировать свое бегство, то констатировать, что именинник вылез именно через окно, труда не составило. После этого он, судя по следам, потоптался среди анютиных глазок, а потом исчез.
Муниципальный советник решил, что по должности ему подобает взять командование на себя. И отрядил на поиски персонал интерната группами по два человека. Ведь Аллан не мог уйти далеко, и поисковым группам следует сосредоточить усилия на самых ближайших окрестностях. Одну командировали в парк, одну — в государственный винный магазин (куда, как уверяла сестра Алис, Аллан иногда захаживал), одну — в другие магазины на Центральной улице, а одну — в местный краеведческий музей-усадьбу на холме. Сам же советник решил, что ему следует остаться на месте и приглядеть за остальным старичьем, пока и оно не разбежалось, а заодно обмозговать дальнейшие шаги. Поисковые группы он призвал по возможности не привлекать к себе внимания: ни к чему поднимать шумиху без особой надобности. В общей суматохе муниципальный советник упустил из виду, что одна из поисковых групп, высланных на задание, как раз состоит из журналистки местной газеты и ее фотографа.
~~~
В число первоочередных районов поиска, очерченных советником, транспортное бюро не входило. Однако там по собственной инициативе проводила разыскные мероприятия, обшаривая все возможные закоулки, поисковая группа в составе одного человека — очень сердитого долговязого малого с длинными светлыми сальными волосами, всклокоченной бородой и в джинсовой куртке с надписью «Never Again» на спине.
Поскольку ни деда, ни чемодана обнаружить не удалось, малый решительно шагнул к маленькому человечку в единственном открытом окошке с намерением разжиться информацией касательно возможного маршрута старого хрена.
Маленький человечек хоть и успел уже, судя по всему, притомиться от работы, однако профессиональной гордости не утратил. И потому разъяснил повысившему голос малому, что какое-либо вмешательство в частную жизнь пассажиров общественного автотранспорта совершенно недопустимо, после чего надменно добавил, что ни при каких условиях не собирается предоставлять малому затребованную последним конфиденциальную информацию.
Малый постоял молча, видимо мысленно переводя услышанное на человеческий язык. Затем переместился на пять метров влево, к не слишком крепкой двери в администрацию транспортного бюро. Даже не проверив, заперта она или нет, он с размаху распахнул ее внутрь при посредстве правого ботинка так, что щепки брызнули. Маленький человечек, даже не успев поднять телефонную трубку, которую схватил, чтобы вызвать подмогу, обнаружил, что уже болтается в воздухе перед малым, крепко схваченный за оба уха.
— Я хоть и не знаю, что за слово такое «конфиденциальный», зато у меня и сам, блин, дьявол, и мать его разговорятся, — сообщил малый, прежде чем плюхнуть человечка обратно на его винтящийся стул.
И далее малый объяснил, что именно он намерен произвести с причинным местом маленького человечка при помощи молотка и гвоздя в случае, если маленький человечек не пойдет ему навстречу. Картинка получилась настолько живая, что маленький человечек тут же решил сообщить все, что ему известно, а именно, что искомый пожилой мужчина, скорее всего, уехал на стрэнгнэсском автобусе. А брал ли данный пожилой господин с собой чемодан, маленький человек сказать не может, так как шпионить за пассажирами не его дело.
После чего человечек умолк, чтобы оценить, насколько малый удовлетворен услышанным, и тут же нашел, что, пожалуй, информацию есть смысл немного дополнить. Поэтому он сообщил, что на пути между Мальмчёпингом и Стрэнгнэсом имеется двенадцать остановок и что пожилой господин мог, разумеется, выйти на любой из них. Это, видимо, знает водитель, который, согласно расписанию, будет тут в 19.10 того же дня на обратном пути, когда автобус проследует во Флен.
Тут малый уселся рядом с перепуганным человечком, уши которого пылали огнем.
— Подумать надо, — сказал он.
И подумал. А подумал он, что ему обязательно нужно вытрясти из человечка мобильный номер водителя автобуса, чтобы сообщить тому, что чемодан пожилого мужчины на самом деле краденый. Тут, правда, имелся риск, что водитель подключит полицию, чего малому не очень хотелось. К тому же особой спешки нет, потому что если эта старая калоша намерена и дальше тащить с собой чемодан, то ей всяко придется ехать на поезде, автобусе или такси, если дед хочет добраться хоть куда-то дальше автовокзала в Стрэнгнэсе. Тогда появятся новые следы и всегда отыщется кто-нибудь, кто, вися на собственных ушах, сообщит, куда дед направил свои стопы. Малый не сомневался, что сумеет уговорить всякого поделиться с ним своими знаниями.
Подумав все это, малый решил дождаться названного автобуса и потолковать с водилой без особых церемоний.
Приняв такое решение, малый снова поднялся и подробно объяснил маленькому человечку, что именно случится с ним, его женой, детьми и домом, если тот обмолвится хоть полиции, хоть кому о состоявшейся беседе.
Ни жены, ни детей маленький человечек не имел, однако ему очень хотелось, чтобы в дальнейшем и его уши, и причинное место были в большей или меньшей сохранности. Так что он поручился своей государственной транспортной честью, что не скажет никому ни слова.
И держал свое обещание аж до следующего дня.
~~~
Разосланные поисковые группы вернулись в интернат и доложили о полученных сведениях. Вернее сказать, об отсутствии таковых. Муниципальному советнику интуитивно не хотелось подключать полицию, и он как раз обдумывал имеющиеся альтернативы, когда журналистка из местной газеты набралась смелости и спросила:
— А что господин коммунальный советник собирается предпринять теперь?
Коммунальный советник молчал в течение нескольких секунд, после чего сказал:
— Подключить полицию, разумеется.
Черт бы подрал ее, эту свободу прессы.
~~~
Аллан проснулся оттого, что водитель вежливо пихнул его в бок и сообщил, что они уже на остановке «Платформа Бюринге». В следующий миг водитель уже вытаскивал чемодан из передней двери салона, а следом вылезал и Аллан, замыкая процессию.
Водитель поинтересовался, справится ли господин дальше сам, на что Аллан заверил его, что не стоит беспокоиться. После чего поблагодарил за помощь и помахал вслед автобусу, который покатил дальше по государственной трассе 55 в сторону Стрэнгнэса.
Вечернее солнце скрылось за обступившими Аллана высокими елями, и в тонком пиджачке и тапках стало зябко. Никакого Бюринге вокруг не наблюдалось, а тем более платформы. Только лес, лес и лес, с трех сторон. А с четвертой — гравийный проселок, уходящий вправо.
Аллан подумал, может, в чемодане, который он так неожиданно прихватил с собой, найдется какая-нибудь теплая одежда. Но чемодан оказался заперт, и вскрыть его без отвертки или другого инструмента нечего было и рассчитывать. Оставалось только двигаться: нельзя же в самом деле умереть от холода на обочине шоссе. К тому же опыт подсказывал, что последнее ему все равно вряд ли удастся.
Зато у чемодана с торца имелся ремень, и если тянуть за него, то чемодан катился на своих колесиках как миленький. И Аллан двинулся по гравийному проселку через лес мелкими шаркающими шажками. А следом за ним запрыгал по гравию чемодан на колесиках.
Спустя пару сотен метров Аллан обнаружил то, что, как он понял, и являлось платформой Бюринге — заброшенное станционное здание возле очень заброшенного железнодорожного полотна.
Аллан, несомненно, являлся роскошным экземпляром своей возрастной категории, но даже для него выходило как-то многовато всякого за такое короткое время. Так что он уселся на чемодан, чтобы собраться с мыслями и с силами.
Наискось налево желтело обшарпанное двухэтажное вокзальное строение, причем все окна первого этажа были заколочены нестругаными досками. Наискось направо в глубь окружающего леса уходила заброшенная железнодорожная ветка, прямая, как стрела. Природа еще не успела доглодать рельсы, но это, судя по всему, только дело времени.
Деревянная платформа доверия не внушала. На крайней доске по-прежнему виднелась выведенная краской надпись «По путям не ходить». По путям ходить теперь совсем не опасно, подумал Аллан. А вот кто в здравом уме рискнет пройти по платформе?
Ответ не замедлил себя ждать, потому что в следующий миг ветхая дверь вокзального здания распахнулась, и показался мужчина лет семидесяти, с карими глазами и черной щетиной на подбородке, в кепке, клетчатой рубахе и черной кожаной куртке. Причем доскам платформы он, по-видимому, вполне доверял — судя по тому, что все его внимание было обращено к стоявшему перед ним старику.
Тип в кепке остановился посреди платформы с видом крайне неприветливым. Но потом вроде бы чуть отмяк, возможно увидев, какая дряхлая человеческая особь вторглась в его владения.
Аллан по-прежнему восседал на свежеукраденном чемодане, не зная, что сказать, но не решаясь сказать и об этом тоже. Он лишь пристально смотрел на типа в кепке, дожидаясь первого хода с его стороны. Каковой и воспоследовал, причем оказался совсем не таким угрожающим, как можно было подумать. Скорее выжидательным.
— Кто ты такой и что делаешь на моей платформе? — спросил тип в кепке.
Аллан не ответил; он еще не определился, кто перед ним — враг или друг. Но решил, что неразумно будет ссориться с единственным имеющимся в поле зрения человеком, способным впустить тебя в теплый дом, пока совсем не похолодало. И решил поэтому говорить все как есть.
И Аллан рассказал, что зовут его Аллан, что ему ровно сто лет, но он вполне бодр для своего возраста, то есть бодр настолько, что как раз теперь находится в бегах из дома престарелых, что он, кроме того, успел украсть чемодан у одного малого, который наверняка не испытывает по этому поводу особой радости, а также о том, что колени Аллана в настоящей момент не в лучшей форме и что Аллану очень и очень хотелось бы воздержаться на сегодня от дальнейших пеших прогулок.
Изложив все это, Аллан умолк, по-прежнему сидя на чемодане и ожидая вердикта.
— Ах, вон оно как, — тип в кепке заулыбался. — Так ты ворюга!
— Старый ворюга, — угрюмо уточнил Аллан.
Мужик в кепке ловко соскочил с платформы и направился к столетнему гостю, чтобы разглядеть его поближе.
— Тебе что, правда сто лет? — спросил он. — Тогда ты, наверное, проголодался?
Аллан не уловил, каким образом второе вытекает из первого, однако есть ему и правда хотелось. Так что он спросил, что, собственно, имеется в меню и не включает ли оно часом и выпивку.
Тип в кепке протянул руку, представился Юлиусом Юнсоном и помог пожилому гостю принять вертикальное положение. И сообщил, что поможет Аллану поднести чемодан, что на ужин предполагается лосиный стейк, если нет возражений, а выпивка к нему будет непременно, так что хватит поправить и коленки, и даже остальное туловище.
С громадным трудом Аллан вскарабкался на платформу. Судя по резкой боли в суставах, он по-прежнему был жив...

ЮНАС ЮНАССОН

ФЛАВИЯ ГАНДЗЕНУА

АНЕСТЕЗИЯ

мы едем уже несколько часов. Машина движется то быстро, то медленно, как мне захочется. Мелькание трассы уничтожает, разрушает все вокруг. Городов не существует, они невидимы, всего лишь названия на полустертых табличках. Деревушки, разбросанные вдоль дороги, приближаются и удаляются. Целая вереница, рой огоньков, мельтешащих перед глазами.
Я торможу, останавливаюсь около въезда на платную автостраду, расплачиваюсь. В ожидании сдачи смотрю на тебя. Ты сидишь рядом со мной, уставившись куда-то вдаль. Смотришь, не отрываясь, даже когда я закрываю тебе глаза рукой.
Это так с момента аварии. Конец июля, прекрасный день, палящее солнце, слипшиеся леденцы. Прекрасный день для прыжка в воду, синхронно, с одного и того же места. Выныриваю только я.
Сегодня вечером я осознала, что случилось. Как будто, пока мы спали, кто-то чужой пробрался в дом и все переставил. В первое время мне часто это снилось: сколько бы я ни старалась, я никак не могла ничего найти.
Контролер поднимает шлагбаум. Машет рукой — можно ехать. Я беру чек, выезжаю на дорогу к побережью. До него еще десятки и десятки километров, моря пока не видно, но я слышу его запах и шум — этот безутешный плач, который до сих пор будит меня по ночам.
Сейчас я уже не помню, как назывался тот пляж. С тех пор, как все случилось, я делаю вид, что этого места не существует. Но вот вчера у меня был день рождения, и на сдачу мне дали билет на автобус. Я подумала, что это знак, знак от тебя. Так что, когда медсестра ушла разговаривать с главным врачом, я схватила тебя и отнесла в машину.
Я остановилась у первого автогриля, припарковалась между грузовиками — они впечатляют, даже когда стоят на месте. Они похожи на огромных морских чудовищ, выброшенных на берег, которые тяжело дышат, раздувая брюхо.
Глушу мотор, выхожу из машины и иду в кафе. Машинально заказываю два кофе. Кроме меня у стойки больше никого нет, время — глубокая ночь, но официантка и бровью не ведет. Быстро пью и выхожу. Я сажусь на ступеньки, закуриваю сигарету, смотрю на тебя. Издалека ты кажешься просто женщиной, сидящей в машине и ждущей, но это всего лишь обман зрения. Я наблюдаю за реакцией людей, проходящих мимо тебя. Обычно никто не обращает на тебя внимания. Они оборачиваются только в последний момент, когда замечают, что что-то не так, что-то не в порядке. Я вижу мужчину, он проходит мимо тебя, потом останавливается и возвращается. Он стучит в окно. Спрашивает, все ли у тебя в порядке, и только открыв дверцу, замечает, что ремень безопасности перетянут через твой рот. Он вздрагивает, делает шаг назад и быстро удаляется.
Я тушу сигарету, возвращаюсь в машину. Смотрю на дорогу, по которой автомобили проносятся мимо нас и исчезают один за другим за горизонтом. Я блокирую двери. Открываю бардачок, достаю мазь. Ты вся в синяках. Я спрашиваю себя, больно ли тебе, больно ли хотя бы твоему телу. Втираю в твои руки арнику легкими круговыми движениями, повторяя их снова и снова, в одну и ту же сторону. Говорю себе, что если я хорошо это сделаю, если я буду считать до десяти и на счет семь ты скажешь хватит, то все будет, как раньше.
Я едва касаюсь тебя. Рисую ногтем маленькие кружки. Кожа белеет. Я пишу свое имя, обвожу его снова, но оно тут же исчезает. Закрываю глаза. Где-то далеко кто-то настойчиво сигналит.

* * *
Вчера я спала в нашей комнате. Впервые за много месяцев. Я заходила туда только чтобы взять какую-нибудь необходимую вещь, всегда украдкой, всегда второпях. Это из-за запаха. Я убрала всю твою одежду — она попадалась под руку каждый раз, как я открывала ящик. Я стирала и перестирывала, но это не помогло. Этот запах чувствуется даже в коридоре, сочится из матраса.
Я проснулась со следами твоей подушки на лице. Разделась, залезла в ванну. Я побрилась налысо. Я посмотрела на себя. Посмотрела на свое вздутое, огромное тело, занимавшее собой всю ванну — нечто инертное, лежащее на дне, покрытое крошечными пузырьками. Оно пугало меня, как будто было чужим. Ноги казались длиннее, руки больше, бедра — шире. Я села повыше. В висках стучало, на коже выступил холодный пот. Мне нужно было услышать твой голос. Я прикурила сигарету. Выбрала то же место, что и ты, на запястье, медленно затушила сигарету, и все встало на свои места.
Прошло уже шесть месяцев.
В прошлый раз я сказала тебе: «Трахни меня, сделай мне больно!» — и ты повиновалась. Мы были у тебя, как и в нашу первую ночь, когда ты спросила, хочу ли я этого на самом деле, уверена ли я.
Я вышла из ванной, села на кровать. Пускай тело высохнет само по себе. Я прислонила руку к стене и направила свет на обгрызенные до крови ногти. Тебя раздражало то, как я облизывала пальцы, до какого состояния доводила их. Ты все время отдергивала мне руки ото рта.
Мне нужно было сделать то же самое, нужно было выдернуть тебя из своих мыслей. Твои следы повсюду. Я иду в магазин и всегда покупаю что-то лишнее — твои энергетические напитки, твой сыр, твои мюсли. Я пишу список того, что нужно купить, строго следую ему, но в итоге все равно все путаю. Я обнаруживаю твои кольца, твой аспирин в сумке, в карманах брюк и пальто. Сначала я убирала их в ящики, вглубь шкафа, но потом перестала. Что бы я ни делала, твои вещи перемешивались с моими и то и дело попадались мне на глаза. Я сказала себе, что если держать их на виду и долго смотреть на них, то они исчезнут, растворятся.
Я купила книги, которые ты любила, подчеркнула строки, которые ты читала мне. Я носила только ту одежду, которую ты мне подарила. Я попросила консьержа снова повесить табличку с твоим именем у двери — он посмотрел на меня, как на человека, который так ничего и не понял. Которому нужно все снова рассказать с самого начала, потратив еще кучу времени. Я достала из шкафа твою чашку, пила и ела из нее, но это не помогло. Ты не исчезла, не растворилась.
Я свернулась калачиком на полу и подумала, что не могу выкинуть твои вещи, но и держать их у себя тоже не могу. Первый раз с тех пор, как все случилось, я не знала, что делать с тобой, с собой, с постелью, в которой я не спала уже несколько месяцев. Я думала, что, казалось, эти месяцы не кончатся никогда, и что они пролетели как один миг. Улетели в пропасть. И на дне этой пропасти — ты. А я сидела на краешке, болтая ногами. Я только это и делала целыми днями. Сидела и болтала ногами.

* * *
Меня ослепляет свет фонаря. Он то приближается, то отдаляется за мутным стеклом. Проникает в машину, шарит по салону. Обыскивает. Я выпрямляюсь на сидении. Это патруль. Наверное, мы выглядим подозрительно, уже несколько часов стоим на площадке. Мужчина стучит по капоту, что-то кричит. Пытается понять, есть ли в машине кто-нибудь. Пробует открыть дверь, злится, он похож на раненого зверя. Я сигналю. Стук стихает, свет фонаря растворяется вдали.
Мне нужно просто завести мотор и уехать, но я не могу пошевелиться, не могу говорить, дыхание насекомым застряло у меня в горле. Я беру твою руку и просовываю себе между ног, думаю о том, что мне хотелось бы почувствовать на себе твой взгляд, прямо сейчас, чтобы ты смотрела на меня — вот чего мне больше всего не хватает. Я закрываю большим пальцем обручальное кольцо, пытаюсь понять, что я чувствую, сколько я без этого продержусь.
Очень холодно, у тебя окоченели пальцы. Я беру их в свои, подношу к губам и засовываю в рот. Сижу так, с твоими пальцами во рту, долго, потом с силой отталкиваю тебя. Я не могу прикасаться к тебе, смотреть на тебя, я чувствую почти отторжение. Я хотела бы, чтобы ты исчезла. Чтобы твое имя было всего лишь именем, просто словом, чем-то безобидным. Чтобы больше никто не спрашивал меня о тебе, чтобы меня оставили в покое матери, отцы, друзья, родственники. Как дела? Тебе нужно выкинуть всю эту историю из головы. Дела — как? Дела — дела — дела.
Я резким движением отстегиваю ремень безопасности. Хватаю тебя за рубашку и грубо разворачиваю к себе.
— Посмотри на меня, черт возьми, посмотри на меня! — кричу я.
Ты не двигаешься, даже не шевелишься, потом возвращаешься в прежнее положение, прямая, как бревно.
Я отпихиваю, отталкиваю тебя от себя. Завожу мотор и трогаюсь. Поворачиваю. Давлю на газ, выезжаю на встречную полосу, направляю машину в первую же машину, едущую мне в лицо. Я еду прямо на нее, не пропускаю, но она уворачивается и проскакивает мимо. Даю по тормозам. Машина наклоняется, переворачивается несколько раз, перескакивает через ограждения и останавливается.
Только открыв глаза, я понимаю, что мы на эстакаде. Внизу, под нами — несколько полуразрушенных коровников и пейзаж, рассыпающийся на горизонте. Я роняю голову на руль, и меня выворачивает наизнанку, хотя я не ела много часов. Меня рвет на себя, на рубашку, на руки, из меня выходит все: меня рвет тобой.
Только сейчас начинает существовать внешний мир, и он настоящий. Он плотно прилегает к лицу, как маска. Я различаю каждый звук, каждый шум. У меня тончайшая кожа, как мембрана. Как будто надеваешь на голову пакет, и он то наполняется воздухом, то снова сдувается. Он прилипает к небу, к губам. Я смотрю на тебя. Дышу. Я — рыба в целлофановом пакете.

(no subject)

если тебе кажется, что у тебя все под контролем - это значит только то, что ты двигаешься слишком медленно. (Марио Андреотти, автогонщик)
- как ни странно, эти слова часто цитируют скалолазы.

ГАБРИЕЛЬ ОКАРА (Нигерия)

ПРОСТАКИ И ПРОХОДИМЦЫ

их жалкие лохмотья были в грязи, волосы и босые ноги припудрены ржавой пылью. Весь их багаж состоял из туго набитого вещевого мешка, который нес один из них на плече. Они брели по мосту в направлении Идумоты. По всему было видно, что эти двое только что приехали из деревни.
Запыленные путники с вещевыми мошками — для Лагоса привычное зрелище. Но эти двое бросались в глаза. Они шли друг за другом, словно пробираясь по лесу, стараясь не касаться быстро снующих во все стороны прохожих, и каждый раз вздрагивали, когда раздавались скрипучие автомобильные гудки. Казалось, вид лагуны (- столица Нигерии Лагос в основном на острове и соединяется с морским берегом мостами. А эти двое должно быть, из дикого леса в первый раз. - germiones_muzh.) и мчащихся в обе стороны по гигантскому мосту автомобилей, мотоциклов, велосипедов поверг их в полное смятение.
Навстречу им со стороны Идумоты на новеньком велосипеде не спеша ехал человек в светлых брюках и рубахе: на двухцветных черно-белых туфлях — ни пятнышка, белый пробковый шлем надвинут на лоб. Заметив двух крестьян, беспомощно выглядевших в людском водовороте, велосипедист нажал на тормоз. Ожидая, пока схлынет транспорт, он не спускал с них наметанного взгляда.
Мимо проехал старый автомобиль. Приближалась еще одна машина. И тут, стремительно юркнув поперек моста, велосипедист подъехал к привлекшей его внимание паре.
— Привет! — окликнул он их с лучезарной улыбкой. Те вздрогнули и прибавили шагу. Но велосипедист не отставал.
— Я знаю, откуда вы, — улыбаясь еще шире, сказал он. — Уверен, что из Энугу. У меня там друг. А вы оба на него смахиваете.
Человек с мешком прижался к перилам, а его спутник, обернувшись к велосипедисту, ответил:
— Верно, мы из Энугу. Ты бывал там?
— Конечно, — отозвался велосипедист. — И даже прожил довольно долго. Друг у меня там, Эмоди, и ты здорово похож на него. Ты, верно, брат его?
— Да, — ответил путник. — Эмоди — сын моих родителей. Он работает подрядчиком в Энугу, а мы живем в Асабе. Так ты его знаешь?
— Знаю ли я Эмоди! — воскликнул велосипедист. — Да нас водой не разольешь! Все грузовики для стройки он заказывает у меня. Ведь я торгую грузовиками. А вы с приятелем первый раз в Лагосе?
— Да, впервые. Я тоже хотел бы купить грузовик.
— Ну, парень, повезло тебе! — сказал велосипедист. — Тебя как звать?
— Оконкво.
— А дружка твоего?
— Океке.
— Везучий ты, Оконкво! Сам бог тебе послал меня. Повезло вам. В Лагосе столько проходимцев, в два счета облапошат и оберут до нитки. А сколько тебе нужно грузовиков?
— Да один всего, — ответил Оконкво.
— Один? Ну, так это легче легкого. Устрою хоть сегодня, в крайнем случае завтра. Сегодня, пожалуй, поздно уже… А завтра в два счета обстряпаем. Вам есть где переночевать?
— Был у меня один знакомый, только где живет — не знаю. Но мы его поищем, — отвечал Оконкво.
— Да что ты в самом деле! — перебил его велосипедист. — Пойдем ко мне. Ты же брат моего друга. Что он скажет, если узнает, что я вас не позвал к себе?! Пошли.
Выслушав приглашение, Оконкво покачал головой и сказал:
— Не доверяю я городским. Меня предупреждали — в городе полно мошенников. Ведь я же тебя не знаю. Ты говоришь, что дружишь с моим братом, но мне все-таки боязно.
— И правильно, и правильно, — подхватил велосипедист. — Только меня как раз не надо бояться. Мой друг и твой брат даже письмо мне написал и предупредил, что ты приезжаешь. Разве я тебе еще не сказал про это? Слава богу, что вы меня сразу встретили.
— Э, да я-то, пожалуй, и не боюсь тебя, — сказал Оконкво, — только все же надо посоветоваться с Океке.
Океке в ответ на приглашение завертел головой и громко сказал, что это ловушка и что у них хотят выудить деньги. Но после долгих уговоров он сдался. И все трое отправились к велосипедисту домой.
Наступил вечер. Оконкво и Океке съели превосходно приготовленный фуфу (каша из толченых бананов со специями. Скатывают шарики и глотают. – germiones_muzh.) и суп, сваренный специально для них. Потом они уселись рядышком в гостиной, поставив между собой мешок. Хозяин ненадолго отлучился и вернулся в обществе каких-то людей в расшитых золотом бархатных агбада (- широкаяя мужская одежда до пят. - germiones_muzh.) и дорогих сандалиях.
— Это мои друзья, — представил он пришедших Оконкво и Океке. — Я им рассказал про вас, и они пришли вас приветствовать. Очень важные люди. Всю торговлю машинами в городе мы держим в своих руках.
Оконкво и Океке от смущения заерзали на месте.
После взаимных приветствий хозяин незаметно отозвал одного из своих друзей, и они прошли в спальню.
— Ну, как они тебе нравятся? — спросил он, притворив дверь. — Этакие тупицы, а мешок набит деньгами. Теперь слушай. Сначала дадим им выиграть сотню. На малька не поймаешь кита! Поступай, как я говорю, и мы завтра разбогатеем.
Он открыл маленькую деревянную шкатулку, вынул из нее колоду карт, передал другу, и тот опустил их в карман. Потом они вернулись в гостиную и присоединились к остальным. Тут же из бездонных карманов агбады были извлечены бутылки. Гости принялись выпивать и хвалиться друг перед другом своим богатством. Затем появились карты. Позвали играть Оконкво и Океке, но они отказались, потому что игр никаких не знали.
— Да это очень просто, — сказал человек с картами. — Я сдаю, а ты тащишь карту. Если попадется эта, — он показал пикового туза, — значит, ты выиграл, а вынешь эту — проиграл. И все дела.
Оконкво и Океке сыграть все же не решались. Но, увидев, как легко некоторые игроки загребали деньги, они надумали рискнуть.
— Играем на один фунт, — объявил банкомет. — Деньги на бочку. Тяни карту.
Оконкво и Океке внимательно следили за тем, как банкомет тасовал карты и раскладывал их на полу. Подумав минуту-другую, Оконкво взял одну карту. Оказался пиковый туз — он выиграл. Новичкам везло, и скоро Оконкво и Океке вместе выиграли сто фунтов.
— Ну, на сегодня хватит, — сказал хозяин, передавая им сотенную бумажку. — Счастливые вы. А завтра еще и грузовик достанете. Ну и везет вам, братцы!
Гости ушли. Постелив Оконкво и Океке в гостиной и пожелав им спокойной ночи, хозяин сам отправился на боковую.
Когда, по его расчетам, Оконкво и Океке должны были уже заснуть, хозяин тихонько отворил дверь и заглянул в комнату. Мешок был привязан цепочкой к креслу. Он прикрыл дверь, но скоро вернулся назад не в силах побороть искушение. Завтра он выудит у этой деревенщины кучу денег. Оконкво и Океке храпели что есть мочи. Хозяин подумал, что такие простофили ему еще никогда не встречались. Грузовик стоит семьсот пятьдесят фунтов. И эти семьсот пятьдесят фунтов, что лежат сейчас в мешке, считай, у него в кармане. «Завтра, завтра, — думал он, неслышно прикрыв дверь и укладываясь в постель, — завтра я стану богачом…» Но, когда утром он пошел будить своих гостей, в комнате никого не было!
…В вагоне скорого поезда Оконкво и Океке совершали утренний туалет.
— Еда, ночлег даром да еще сто фунтов в придачу, — приговаривал Оконкво, плеская воду на лицо.
— Когда они только поумнеют! — вторил другу Океке. — Зеленые ребята — ну, прямо как незрелые груши. Даже дверь запереть не удосужились!
Так они болтали, а поезд убегал все дальше. На дверной ручке покачивался полегчавший мешок: камни и старое тряпье, принесшие друзьям целых сто фунтов, остались на насыпи.

АЛМАЗ ВЕЛИЧИНОЙ С ОТЕЛЬ «РИЦ» (1920-е). I серия

1
Джон Т.Энгер происходил из семьи, которая вот уже несколько поколений была хорошо известна в Гадесе - маленьком городке на Миссисипи. Отец Джона год за годом удерживал в жарких схватках звание чемпиона по гольфу среди игроков-любителей. Миссис Энгер славилась, по местному выражению, "от парников до турников" своими политическими речами, а юный Джон Т.Энгер, которому только что исполнилось шестнадцать, перетанцевал все последние нью-йоркские танцы еще до того, как сменил короткие штанишки на брюки. Теперь он покидал родной дом - и надолго. Преклонение перед образованием, которое будто бы можно получить только в Новой Англии, - бич всех провинциальных городков, лишающий их самых многообещающих молодых людей, обуяло родителей Джона. Сын их должен был поступить в колледж св.Мидаса близ Бостона - ничто другое их не устраивало. Гадес не был достоин воспитывать их любимого высокоталантливого сына.
Надо сказать, что жителям Гадеса - и вам это известно, если вы там бывали, - названия самых модных приготовительных школ и колледжей говорят очень мало. Жители города так давно и далеко отстали от жизни большого света, что хоть и делают вид, будто следуют моде в одежде, манерах и литературных вкусах, по существу, питаются слухами; и, например, торжественный прием, который в Гадесе считается изысканным, какая-нибудь чикагская мясная принцесса наверняка сочтет "чуточку безвкусным".
Джон Т.Энгер должен был вот-вот уехать. Миссис Энгер с материнской безудержной заботливостью набила его чемоданы полотняными костюмами и электрическими вентиляторами, а мистер Энгер вручил сыну асбестовый бумажник, туго набитый деньгами.
- Помни, тебя всегда здесь ждут, - сказал он. - Можешь быть уверен, мой мальчик, наш домашний очаг никогда не потухнет.
- Я знаю, - охрипшим голосом ответил Джон.
- Никогда не забывай, кто ты и откуда ты родом, - с горделивым видом продолжал отец, - и ты не совершишь ничего дурного. Ты Энгер... Из Гадеса.
И вот отец и сын пожали друг другу руки, и Джон покинул дом, обливаясь слезами. Через десять минут он перешагнул границу города и остановился, чтобы бросить назад прощальный взор. Старомодный викторианский девиз над воротами показался Джону удивительно милым. Отец его время от времени пытался способствовать тому, чтобы девиз этот сменили на что-нибудь более энергичное, более задорное, к примеру: "Гадес - твой шанс", или хотя бы на простое "Добро пожаловать" поверх сердечного рукопожатия из электрических лампочек. Старый девиз, по мнению мистера Энгера, производил несколько удручающее впечатление, но сейчас...
Итак, прежде чем решительно обратить лицо к цели, Джон оглянулся в последний раз, и в этот миг ему показалось, что огни Гадеса на фоне вечернего неба исполнены какой-то душевной притягательной красоты.
Колледж св.Мидаса расположен недалеко от Бостона, в получасе езды на "роллс-ройсе". Точного же расстояния никогда не узнают, ибо никто, кроме Джона Т.Энгера, не прибывал и, вероятно, не прибудет туда иначе как в "роллс-ройсе". Св.Мидас - самая дорогая и самая привилегированная на свете мужская приготовительная школа.
Первые два года прошли для Джона приятно. Отцы всех мальчиков были денежными тузами, и Джон проводил каждое лето у кого-нибудь в гостях на одном из модных курортов. Сами мальчики, которые его приглашали, ему вполне нравились, но их отцы... отцы были почему-то как две капли воды похожи друг на друга, и Джон на свой мальчишеский лад задумывался над этой поразительной схожестью. Если он упоминал о своем родном городе, они неизменно задавали вопрос: "Небось жарковато там?", и Джон выдавливал из себя подобие улыбки и ответ: "Да, действительно". Он отвечал бы куда искреннее, если бы эту шутку отпускал не каждый из них. Но они в лучшем случае чередовали ее с вопросом, не менее для него ненавистным: "Ну и как, вам жары хватает?"
В середине второго года в классе Джона появился спокойный красивый мальчик по имени Перси Вашингтон. Новичок очень приятно держал себя и был на редкость хорошо одет, на редкость даже для колледжа св.Мидаса. Однако по неизвестным причинам он сторонился остальных учеников. Единственный, с кем он подружился, был Джон Т.Энгер, но даже с ним он никогда не откровенничал и молчал обо всем, что касалось его дома и семьи. То, что он богат, разумелось само собой, но, помимо собственных заключений, Джон очень мало знал о своем товарище. Поэтому, когда Перси пригласил его провести лето "у нас на Западе", Джон, ожидая, что любопытство его будет щедро вознаграждено, принял предложение не раздумывая.
Только когда они очутились в поезде, Перси впервые сделался словоохотлив. В один прекрасный час, когда они сидели за ленчем в вагоне-ресторане и обсуждали недостатки своих соучеников, Перси вдруг резко переменил тему и сделал неожиданное замечание:
- Мой отец самый богатый человек в мире.
- Да? - вежливо отозвался Джон. Он не мог придумать никакого другого ответа на столь откровенное сообщение. Он хотел было сказать "Приятно слышать", но это прозвучало бы как-то фальшиво, чуть не сказал "Правда?", но вовремя удержался, так как это могло быть принято за недоверие. А такое поразительное утверждение вряд ли подлежало сомнению.
- Неизмеримо богаче всех, - повторил Перси.
- Я читал во "Всемирном альманахе", - начал Джон, - будто в Америке есть один человек с годовым доходом свыше пяти миллионов и четверо с доходом свыше трех, в еще...
- Подумаешь, - Перси презрительно скривил губы, - дешевые капиталисты, финансовая мелкая сошка, жалкие торговцы и ростовщики. Мой отец мог бы купить их всех с потрохами и не обеднеть ни на грош.
- Но как ему удается...
- Почему не зарегистрирован его подоходный налог? Да потому, что он его не платит. Во всяком случае, платит ничтожный, далеко не соответствующий его настоящему доходу.
- Значит, он очень богат, - сказал Джон просто. - Я рад этому. Мне нравятся очень богатые люди. Чем человек богаче, тем больше он мне нравится. - На его смуглом лице появилось выражение страстной искренности. - Прошлой пасхой я гостил у Шнлицер-Мэрфи. У Вивиан Шнлицер-Мэрфи есть рубины с куриное яйцо и сапфиры точно шары, светящиеся изнутри...
- Я люблю драгоценные камни, - горячо согласился Перси. - Мне бы, конечно, не хотелось, чтобы в школе про это узнали, но у меня у самого настоящая коллекция драгоценных камней. Я их собирал вместо марок.
- И еще алмазы, - с жаром продолжал Джон. - У Шнлицер-Мэрфи я видел алмазы величиной с грецкий орех...
- Подумаешь. - Перси наклонился вперед и понизил голос. - Это пустяки. Вот у моего отца есть алмаз побольше отеля "Риц".

2
Заходящее солнце Монтаны лежало между двух гор, словно гигантский кровоподтек, от которого во все стороны по ядовитого цвета небу разбегались темные жилки. Далеко внизу, припав к земле, затаилась деревушка Фиш, маленькая, унылая, позабытая богом. Там, в этой деревушке Фиш, по слухам, жили двенадцать угрюмых загадочных душ и буквально доили голую скалу, на которой их произвела на свет некая таинственная населяющая сила. Они давно уже стали особой расой, эти двенадцать из деревушки Фиш, природа, создав их когда-то из прихоти, по зрелом размышлении отказалась от них и предоставила самим бороться и вымирать.
Из лилового кровоподтека на горизонте выползла длинная цепочка движущихся огней, нарушив пустынность, и тогда двенадцать из деревушки Фиш собрались, как привидения, у дощатой станции, чтобы поглазеть на семичасовой трансконтинентальный экспресс, идущий из Чикаго. Примерно шесть раз в году трансконтинентальный экспресс по чьему-то неведомому приказу останавливался у деревушки Фиш, и тогда из поезда высаживались один или двое, влезали в появлявшуюся из сумерек двуколку и отъезжали в сторону багрово-синего заката. Наблюдать это необъяснимое, ни с чем не сообразное явление стало своего рода ритуалом для жителей деревушки Фиш. Наблюдать - и только; у них ни на йоту не осталось животворящей мысли, которая бы побудила их дивиться или размышлять, иначе из этих посещений могла бы вырасти религия. Но жители деревушки Фиш были по ту сторону всякой религии, даже наиболее нагие и примитивные догматы христианства не могли пустить корни на этой голой скале; поэтому не было здесь ни алтаря, ни жреца, ни жертвы; лишь в семь часов - ежевечерняя немая сходка у дощатой хибарки, братство, возносящее к небу смутное вялое удивление.
В этот июньский вечер Великий Тормозной, которого жители деревушки, пожелай они обожествить хоть что-нибудь, вполне могли бы счесть своим божественным избранником, повелел так, чтобы семичасовой поезд оставил свой человеческий (или бесчеловечный) груз в деревушке Фиш. В две минуты восьмого Перси Вашингтон и Джон Т.Энгер высадились, быстро прошли под взглядом двенадцати завороженно глядевших, широко раскрытых испуганных пар глаз, влезли в двуколку, которая вынырнула явно ниоткуда, и укатили прочь.
Через полчаса, когда сумерки сгустились во мрак, молчаливый негр, который правил лошадьми, окликнул какой-то неподвижный темный предмет, маячивший впереди. В ответ на оклик этот предмет направил на них светящийся диск, который уставился на них из бездонной тьмы, словно злобное око. Двуколка продолжала двигаться дальше, и Джон скоро увидел, что это задний фонарь громадного автомобиля, который был больше и великолепнее всех виденных им автомобилей. Корпус его из блестящего металла был темнее никеля и светлее серебра, втулки колес усажены искрящимися желто-зелеными геометрическими фигурами. Джон не осмелился предположить - стекло это или драгоценные камни.
Подле автомобиля стояли навытяжку два негра в сверкающих ливреях, какие можно видеть на изображениях королевской процессии в Лондоне; они приветствовали юношей, когда те сошли с двуколки, на непонятном языке, в котором гость уловил что-то похожее на негритянский южный диалект.
- Входи, - сказал Перси своему товарищу, когда их чемоданы забросили на черный верх лимузина. - Прости, что пришлось везти тебя в двуколке, но, сам понимаешь, невозможно показывать наш автомобиль пассажирам поезда или этим несчастным деревенщинам.
- Вот это да! Какой автомобиль! - восклицание это вырвалось у Джона при виде внутренней отделки лимузина. Обивка представляла собой множество прелестных миниатюрных гобеленов, затканных шелком, шитых драгоценными камнями и положенных на фон из золотой парчи. Два кресла, в которые блаженно погрузились мальчики, были обиты материей, напоминавшей бархат, но сотканной как бы из несчетных разноцветных кончиков страусовых перьев.
- Какой автомобиль! - снова воскликнул потрясенный Джон.
- Этот? - рассмеялся Перси. - Да это же старая развалина, он у нас вместо фургона.
Они уже плавно катились во тьме к пролому между двумя горами.
- Мы будем на месте через полтора часа, - сказал Перси, поглядев на часы, висевшие на стенке лимузина. - Должен тебя предупредить, ничего подобного ты еще не видел.
Если автомобиль был залогом того, что предстояло увидеть Джону, то он заранее приготовился изумляться. Наивная набожность, свойственная гражданам Гадеса, предписывала прежде всего ревностно поклоняться богатству и безмерно его уважать. Испытывай Джон что-нибудь иное, кроме блаженного смирения перед богачами, родители сочли бы это ужасным кощунством.
Они уже достигли пролома между двумя горами, и как только автомобиль въехал туда, дорога стала менее ровной.
- Если бы сюда заглядывала луна, ты бы увидел, что мы сейчас в глубоком ущелье, - сказал Перси, пытаясь разглядеть что-либо за окном. Он сказал несколько слов в микрофон, и тотчас же ливрейный лакей включил прожектор, и громадный луч заскользил по склонам.
- Видишь, сплошные камни. Обыкновенный автомобиль разбился бы вдребезги через каких-нибудь полчаса. Собственно, если не знать дороги, тут в пору пройти только танку. Чувствуешь, мы поднимаемся.
Дорога действительно заметно пошла вверх, и через несколько минут с гребня мальчики увидели вдали только что появившуюся тусклую луну. Неожиданно автомобиль остановился, и из темноты возникло несколько фигур тоже негры. Снова юношей приветствовали на том же смутно знакомом диалекте. Затем негры захлопотали вокруг лимузина, и в одну минуту четыре огромных троса, свисавших откуда-то сверху, зацепили крюками втулки огромных колес, усаженных драгоценными камнями. Раздалось гулкое "Э-гей!", и Джон почувствовал, что автомобиль медленно отрывается от земли: выше, выше, вдоль самых высоких скал по обеим сторонам, еще, и, наконец, перед ним открылась залитая лунным светом извилистая долина, столь неожиданная после предшествующего нагромождения скал. Только с одной стороны у них еще оставалась скала, но вот пропала и она.
Было очевидно, что их перенесли через устремленный в небо гигантский каменный клинок, перекрывавший ущелье. Спустя мгновение они уже опускались вниз и вскоре с мягким стуком коснулись ровной земли.
- Худшее позади, - проговорил Перси, прижимаясь лицом к стеклу. Осталось всего пять миль, да и то по нашей собственной дороге - до самого конца двухрядный кирпич. Это уже наши владения. Здесь кончаются Соединенные Штаты, любит говорить отец.
- Мы в Канаде?
- Отнюдь. Мы в центре Скалистых гор. Но ты сейчас находишься на тех пяти квадратных милях Монтаны, где никогда не производилась топографическая съемка.
- Почему так? Забыли?
- Нет, - Перси улыбался. - Они трижды пытались это сделать, В первый раз дед подкупил целиком департамент штата, ведающий топографической съемкой; во второй - специально для него подделали официальные карты Соединенных Штатов, это дало пятнадцать лет отсрочки. Последний случай оказался труднее. Отец устроил так, что их компасы оказались в сильнейшем искусственно созданном магнитном поле. По его заказу был изготовлен комплект съемочных инструментов с неуловимым дефектом, благодаря которому нашей территории как бы вообще не существовало, а затем этими инструментами подменили те, которыми должны были производить съемку. Кроме того, пришлось изменить течение реки и соорудить на ее берегах подобие города, так что его можно было принять за городок, расположенный в долине десятью милями дальше. Для нас страшно только одно-единственное, что может нас обнаружить, - заключил Перси.
- Что же это такое?
Перси понизил голос.
- Аэропланы, - шепнул он. - У нас есть шесть зенитных пушек, и до сих пор мы справлялись с этой проблемой. Правда, бывали смертельные исходы и набралось порядочно пленных. Нас с отцом, сам понимаешь, это не волнует, но маме и девочкам неприятно. И потом всегда есть риск, что когда-нибудь нам не удастся справиться.
Лоскутья и обрывки нежных шиншилловых облаков скользили по зеленой луне, словно драгоценные восточные шелка, выставляемые напоказ перед татарским ханом. Джону почудилось, будто сейчас день и будто в небе над ним парят юноши и сыплют сверху религиозные брошюры и проспекты патентованных средств, что сулят надежду отчаявшимся, закованным в камень деревушкам. Ему чудилось, будто юноши выглядывают из-за облаков и всматриваются, всматриваются в то, что есть там, куда везут Джона. А что дальше? Вынудит ли их спуститься какое-нибудь хитроумное устройство и они останутся там, в заточении, вдали от патентованных средств и от брошюр, до самого судного дня? Или же, если они ускользнут из ловушки, внезапный клуб дыма и разорвавшийся снаряд повергнут их на землю и тем доставят "неприятность" матери и сестрам Перси? Джон тряхнул головой, и с полураскрытых губ его сорвалось беззвучное подобие смеха. Какое безрассудство там скрывалось? Какая благовидная уловка чудака-креза? Какая страшная золотая тайна?
Шиншилловые облака проплыли мимо, и горная ночь сделалась светла как день. Кирпичная дорога мягко льнула к толстым шинам; путешественники обогнули тихое озеро в лунном свете, на миг погрузились во мрак соснового бора, прохладный и остро пахнущий, и вдруг очутились в широкой аллее, которая переходила в большую лужайку, и возглас восторга, вырвавшийся у Джона, раздался одновременно с лаконичным "мы приехали", произнесенным Перси.
На берегу озера, выделяясь в ярком свете звезд, вздымался прекрасный замок; сияя мрамором, он достигал середины примыкающей горы и, полный изящества, совершенной симметрии и полупрозрачной женственной томности, как бы растворялся, сливаясь с густой чернотой соснового бора. Многочисленные башни, стройный рисунок наклонных парапетов, чудо высеченных в стене окон - овалов, семиугольников и треугольников золотого света, размытая мягкость перемежающихся плоскостей из звездного света и синих теней - все отдалось аккордом в душе Джона. На верхушке одной из башен, самой высокой, с самым массивным основанием, какое-то открытое устройство из ламп создавало впечатление плывущей волшебной страны; и в то время как околдованный Джон восторженно смотрел вверх, оттуда доносились тихие флажолеты скрипок - музыка такая вычурная и старомодная, какой он никогда не слыхал. Еще миг - и автомобиль остановился перед высокой мраморной лестницей, вокруг которой в ночном воздухе реял аромат мириад цветов. На верхней площадке бесшумно распахнулись большие двери, в темноту выплеснулся янтарный свет, очертив изящный женский силуэт, и женщина с высокой прической протянула к ним руки.
- Мама, - сказал Перси, - это мой друг, Джон Энгер из Гадеса.
У Джона осталось от того первого вечера ошеломляющее впечатление множества красок, мимолетных физических ощущений, нежной, как любовный шепот, музыки, красоты предметов, огней и теней, движений и лиц. Там был мужчина, который стоя пил переливающийся всеми цветами радуги напиток из хрустального наперстка на золотом стебле. Там была девочка с лицом, похожим на цветок, одетая как Титания, с сапфирами в волосах. Там была комната, где стены из сплошного неяркого золота подались под его рукой, и была комната, как бы воплотившая представление Платона о последней темнице: потолок, пол, стены - все были сплошь выложено алмазами, алмазами всевозможных размеров и форм, так что, освещенная высокими фиолетовыми лампами, стоящими по углам, комната слепила глаза белым блеском, ни с чем не сравнимым, существующим за пределами человеческого желания или мечты. Мальчики бродили по лабиринту этих комнат. Иногда пол у них под ногами вспыхивал сверкающими узорами, подсвеченными снизу, варварски дисгармоничными по краскам, и узорами пастельно-нежными, и узорами чистейшей белизны, и узорами, представлявшими собой сложнейшую, искусной работы, мозаику, которую вывезли из какой-нибудь мечети на Адриатическом море. Иногда под толстым слоем хрусталя просвечивала вихрящаяся синяя или зеленоватая вода, населенная быстро мелькающими рыбами и радужными водорослями. Мальчики ступали по меху самых разнообразных животных и по бледной слоновой кости, без всяких стыков, будто пол был вырезан целиком из одного гигантского бивня мастодонта.
Затем смутно запомнившийся переход - и они очутились за обеденным столом, где каждая тарелка состояла из двух едва различимых алмазных пластин, между которыми необъяснимым образом был вделан изумруд - ломтик зеленого воздуха. Музыка, протяжная и всепроникающая, струилась издали по коридорам, стул, на котором сидел Джон, был воздушно мягок, предательски облегал спину и, казалось, поглотил Джона, одолел, как только тот выпил рюмку портвейна. Джон сонно попытался ответить на чей-то вопрос, но сладчайшая роскошь, сжимавшая тисками его тело, еще усиливала ощущение сна; драгоценные камни, ткани, вина, металлы - все плыло перед его глазами в сладостном тумане...
- Да, - вежливо ответил он, наконец, сделав над собой усилие, - жары там хватает.
Он даже умудрился слабо засмеяться, но вдруг без единого движения, без сопротивления словно уплыл куда-то, оставив нетронутым замороженный десерт, розовый как греза...

ФРЭНСИС СКОТТ ФИЦДЖЕРАЛЬД