Category: авиация

Category was added automatically. Read all entries about "авиация".

русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

метод Августина

Блаженный Августин - строитель-испытатель. - Как лётчики-испытатели. Он испытывает человека Богом. Строительство души заново начинает с первого, забытого камня. Разбирает сложенное пристрастно и криво, находит его, бьёт обтёсывая, шлифует примеряя. Чтобы отражал образ Божий, как зеркало - и проводил свет Его, как оконное стекло - заруку, нерасставаясь. Насквозь

ПОСЛЕДНИЙ (хроника воздушного боя. 28.11.1941)

20 ноября, когда я остался единственным в полку пилотом, начальник штаба капитан Чечнев получил распоряжение направить командира-летчика в Борисоглебский запасной авиаполк для получения там эскадрильи И-16 вместе с личным составом. Такое известие нас обрадовало, ибо давно уже мы не получали пополнения ни машинами, ни летчиками. За минувшие пять месяцев войны более шестидесяти человек в полку сложили головы в неравных, жестоких и кровопролитных воздушных боях.
Связной самолет доставил меня в Борисоглебск. Командир авиаполка долго рассматривал мои документы, вздыхал и старательно прятал глаза. Было похоже, что с получением обещанной эскадрильи выходила какая-то заминка.
— Чем порадуете, товарищ майор? — нарушил я затянувшееся молчание.
— Собственно, нечем порадовать, лейтенант. Вашу эскадрилью, — он подчеркнул слово «вашу», — мне приказали передать москвичам. Самолеты уже вчера улетели.
— А как же мы… Ведь перед вами — последний летчик полка, вы понимаете это? На нашем аэродроме всего два самолета, битые-перебитые, латка на латке. Моторы давным-давно выработали все ресурсы. Летать не на чем и некому. Дайте хоть что-нибудь! Ну, если не эскадрилью, то хотя бы звено. На первое время и этому будем рады, — просил я майора.
Тот смотрел на меня грустными глазами, и я видел, что у него действительно дать нам нечего. По разным углам аэродрома стояло лишь несколько машин, но в каком состоянии и кому принадлежат — неизвестно.
— Ладно, уговорил, лейтенант. Прибыли сегодня к нам два летчика-сержанта. Из училища. Кажется, Мельников и Дыбич. Вот и забирай их себе. Три самолета тоже постараемся найти…
Линия фронта уже проходила по Дону. Ростов занял враг. Утром 28 ноября 1941 года мы поднялись в воздух. Задача была сформулирована кратко: «Не допускать бомбардировщики противника к нашим наземным частям». Для трех И-16 задача почти невыполнимая. Мельникова и Дыбича, идущих в первый свой боевой вылет, потренировать в выполнении приемов боя не было возможности. Кое-что я успел показать над аэродромом, кое-что объяснил на пальцах.
Звено круто набирало высоту. Над Ростовом стелилась сизая дымка — в городе догорали пожары. Вот впереди показались четыре пары «мессеров» — авангард прикрытия бомбардировщиков. Я развернул звено в сторону солнца, не упуская из виду немецкие истребители. Сейчас важно остаться не обнаруженными, сохранить возможность для внезапного удара по бомбовозам.
Наконец показалась основная группа — плотный строй из десяти тяжелых Ю-88, окруженных снующими вокруг них истребителями. Мы выше «юнкерсов» примерно на тысячу метров. Позиция удобная. Недолгое сближение на встречном курсе со стороны бьющего немцам в глаза солнца, и вот — пора!
Круто опускаю нос машины на ведущего «юнкерса». Ударить надо именно по нему, хотя бы сбить его с курса. «Юнкерс» быстро растет в сетке прицела. Огонь! Огонь! С визгом сорвались с полозков два РС и, оставляя дымный след, устремились к флагману. Мои напарники тоже выпустили по два снаряда — флагманский Ю-88 неуклюже завалился и, окутавшись дымом, рухнул вниз. Остальные бросились по сторонам, из открытых люков черными каплями потекли бомбы, на свои же войска — лишь бы поскорее избавиться от груза. Вся атака длилась несколько секунд.
Истребители сопровождения прозевали ее начало, и теперь «мессеры», примерно тридцать машин, бросились за нашим уходящим на пикировании звеном.
За минувшие месяцы войны в воздушных боях, как я говорил, на моих глазах погибли или получили тяжелые ранения два полных летных состава полка. Смерть товарищей звала к отмщению. Я твердо усвоил главную заповедь истребителя: не считай врагов, а смотри, где они. С первого же боевого вылета драться приходилось при численном перевесе немцев, и стоило когда-нибудь хоть на секунду оробеть перед этим обстоятельством — гибель моя оказалась бы неизбежной.
Позже пришел опыт, бурные эмоции сменил холодный расчет, и бой превратился в обычную, до тонкостей освоенную работу. Пилотирование не занимало внимания: в полете я становился, так сказать, частью самолета, отлаженной и отрегулированной до полного совершенства, все мои действия обосновывались сложившейся на данный момент обстановкой. Получалось, будто машиной управлял кто-то другой, а я только приказывал этому другому выполнять нужные маневры…
Душа моя, если можно так сказать, сжалась, ушла в себя. Я перестал испытывать страх, все больше привыкал к гибели однополчан, не помышляя и самому остаться в живых. Мысли о смерти остались где-то за пределами сознания, там, куда вход моему человеческому «я» был строго воспрещен.
Постепенно я перестал удивляться тому, что выходил из самых невероятно тяжелых, непомерно неравных схваток без единой царапины — даже тогда, когда возвращался из боя, в котором гибла вся наша вылетавшая группа. Почему так получилось, я не понимал, да и не задумывался над этим. Принимал все, как должное.
И только много позднее, в тиши госпиталя, я начну постепенно оттаивать, анализируя проведенные бои и испытывая ни с чем не сравнимое тягостное чувство от былой, казалось, абсолютной неизбежности смерти; размышлял о причинах нашей неполной подготовленности к этой войне; ощущал острую неизбывную боль, вспоминая о погибших друзьях. Все это — потом…
А сейчас мое звено продолжало бешено пикировать в строю правого пеленга. «Мессеры» догоняли. Четко работала мысль: «Резко затормозить. Немцы этого не ожидают и обязательно проскочат вперед. Мы окажемся у них в хвосте». Старый, испытанный прием: убран газ, машины энергично выведены в горизонтальный полет. Звено словно уперлось в резиновую стену — широкий лоб наших «ишачков» сделал свое дело, все три И-16 будто встали на якоря! А остроносого «мессершмитта» быстро не затормозишь, не зря же он «мессер» — «нож».
Успеваем перестроиться в оборонительный круг. Немцы пристреливаются. Все ближе пушечные трассы. Все круче приходится закладывать виражи. Моторы надрываются в форсаже. Самолеты вздрагивают от напряжения, готовые сорваться в штопор при малейшей ошибке в пилотировании.
Самолет в штопоре — это бешеное вращение земли, сливающейся в крутящийся диск. Я не однажды использовал штопор для выхода из боя, но только тогда, когда оставался один. Теперь же, прижавшись вплотную друг к другу, крутились со мной в сумасшедшем вираже две машины с совсем еще «зелеными» летчиками.
Надо уходить. Но как? Выход виделся пока один: удержаться в крутом вираже, «пересидеть» немцев в воздухе. Мы могли бы гордиться таким исходом, ведь их в десять раз больше, а мои напарники впервые в бою. Но долго ли выдержат новички такую нагрузку?
От перегрузок кровь отливает от головы. В глазах меркнет свет, неимоверной тяжестью наливается тело, неумолимая центробежная сила гнет позвоночник, отрывает руки от рычагов управления. А надо еще следить за обстановкой, маневрировать, уклоняться от смертоносного огня.
Машина Дыбича вдруг резко «клюнула», завалилась и резко понеслась к земле. Следом устремилось несколько пар «мессершмиттов».
— Стас, не выводи! Штопори до земли! Только не выводи!
Но самолет Дыбича, сделав несколько витков, начал выходить из штопорного полета.
— Что ты делаешь, Дыбич, немедленно в штопор! — надрывался я криком, хотя знал, что моего голоса никто не услышит.
Четыре «мессера» догнали краснозведную машину. Вспух на ее месте клубок взрыва, замелькали в падении куски самолета. Не стало Станислава Дыбича.
Мельников плотнее прижался к моей машине. Для него я был единственной защитой в этом страшном смертоносном клубке. Он тянется ко мне, как цыпленок, убегающий под крыло матери-наседки от налетающего коршуна.
Наше оборонительное кольцо распалось. Немцы немедленно этим воспользовались, бросившись на нас с задней полусферы. Ливень снарядов возвестил о новых атаках. Находиться в вираже теперь бессмысленно. Нас атакуют сзади, идут встречным курсом, изготовились бить сверху. Теперь оставалось атаковать самим. Иного выхода нет.
Я бросился вправо вверх и оказался под проходившим мимо «мессером». Его желтое брюхо заполнило сетку прицела.
— Огонь! Залпом!
Пулеметы брызнули свинцовыми струями, РС вошел в тело истребителя. Он стал очередным сбитым мной самолетом врага.
Но радость тут же сменилась тревогой — где Мельников? Не удержавшись возле меня при броске вверх, он остался один. Проскочившего перед ним «мессера» он поджег, но и Мельникова постигла та же учесть. Я успел увидеть объятый пламенем И-16 и горящий рядом с ним «мессершмитт».
— Эх, Алеша, Алеша… Ну, теперь, держитесь, гады!
Ярость и боль душили меня. Стиснув зубы, бросил машину вниз, к проходившей там паре «мессеров». Увидев меня, они со снижением бросились удирать к городу. Они позволили почти догнать себя, а потом сошлись плотнее и начали выходить из крутого снижения. В азарте преследования до упора жму на сектор газа. Мотор не выл — он визжал на высокой форсажной ноте, словно жаловался на свою невообразимо трудную судьбу. Буравом ввинчивался звук в закрытые шлемом уши. В прицеле четко просматривался ведущий «мессер». Дистанция сокращалась. Еще секунда — и сработают мои пулеметы.
Но вдруг сетка прицела очистилась — обе вражеские машины боевыми разворотами ушли в разные стороны… Меня одурачивали, как мальчишку! Вместо боя втянули в бессмысленное преследование. Зачем?
Справа разорвался тяжелый снаряд, сверкнуло пламя. Машину сильно тряхнуло, в глазах поплыли красные круги. Наступила полная тишина. Я потерял сознание.
Моя машина, с оторванным концом правого крыла, с развороченным бортом и срезанным фонарем кабины, неуправляемая, поднялась и легла на спину. Я повис на ремнях. Яростный ветер свистел в кабине. Сознание медленно возвращалось.
«Что же произошло? Ведь я же их почти догнал. Они убегали и внезапно исчезли. А через секунду ударили зенитки… Сволочи, завели меня на зенитную батарею. Подловили, «герои»… Всей оравой не смогли справиться, сожгли уйму бензина и боеприпасов, а без зенитчиков не обошлось…»
Машина, лежа на спине, падала под небольшим углом к горизонту. Подо мной лежал захваченный врагом Ростов. Впереди лента Дона, за рекой — наши. Собрав в кулак волю, двинул рули. Самолет неохотно, с большой нагрузкой на управление, вернулся в нормальное положение. Осмотрелся. «Мессеров» не видно. Ушли.
Снижаясь, пересек Дон. Впереди бесконечные линии окопов, чуть левее небольшой холм, за ним — пятачок пашни. Туда, только туда.
Убыстряя бег, сливаясь в сплошную серую полосу, несется на меня земля. Скребут по грунту лопасти винта, небольшой пробег — машина, окутанная пылью, остановилась, зарывшись мотором в перепаханное бомбами и снарядами поле.
— Вот и все. Дома.
Страшно возбужденный, я отстегнул ремни, выбрался из разбитой кабины. Снял парашют. Из ближних окопов ко мне бежали бойцы, что-то кричали, размахивая руками. Расстегивая шлем, почувствовал нечто вроде щекотки за правым ухом. Тронул рукой — из пробитого, мокрого от крови шлема торчал еще теплый зазубренный осколок.
В тот же миг голову пронзила резкая боль. Земля повалилась в сторону, потом вдруг встала «на ребро» и, стремительно опрокидываясь, прихлопнула меня душным непроницаемым покрывалом.

ЛЕВ ЛОБАНОВ (1918 - ? гражданский летчик. воевал в воздухе и на земле). ВСЕМ СМЕРТЯМ НАЗЛО, ЗАПИСКИ ФРОНТОВОГО ЛЕТЧИКА

истребители над Доном в 1941

ПОДВИГ ВИКТОРА КРЮЧКО
к нам на аэродром завернула бригада фронтовой кинохроники на двух полуторках-фургонах, оборудованных под фотолаборатории. Они снимали наши взлеты и возвращения, летчиков и механиков. Не могли только заснять настоящий, как они говорили, «в натуре» воздушный бой. Их командир, молодой лейтенант, даже просил свозить его в боевой вылет на нашей УТИ-4 — двухместной учебной «спарке», но этого, конечно, никто не разрешил: учитывая возможность встречи с воздушным противником, было бы безумием выпустить безоружный самолет, подвергая смертельной опасности летчика и кинооператора.
Однако заснять схватку с немецкими истребителями им все-таки удалось. И после этого, неожиданно для себя, я убедился, как по-разному видится воздушный бой его участникам и наземным наблюдателям.
Со своим напарником сержантом Виктором Крючко я возвращался домой после штурмовки вражеской колонны между Таганрогом и Ростовом. Вылетали мы с парами Щербакова и Тихонова. Над целью на нас навалились «мессеры», пришлось принять бой. Держаться вместе не удалось, на каждого приходилось по две-три пары самолетов противника, и нам оставалось только обороняться — горючее и боекомплекты почти полностью оказались израсходованными при штурмовке. Покрутившись в глубоком вираже, мы с Виктором свалили машины в штопор, вышли из него у самой земли и, оторвавшись от немцев, на малой высоте пошли к себе.
Показался наш аэродром у подножия пологого холма на краю густой рощи. Погода ясная, в небе — ни одного самолета. Еще минута-другая, и можно выпускать шасси. Поднялись до двухсот метров, довернулись для захода на посадку без круга, прямо с курса. И вдруг впереди, совсем рядом, продымили несколько пулеметных трасс. Сверху. Со стороны солнца. Кто это? Сколько их? Где они? Мгновенно бросился влево и увидел: три пары «мессеров», обстрелявшие нас, плотным — крыло в крыло — развернутым фронтом выходят из пикирования.
Положение — хуже губернаторского… У нас ни бензина, ни боеприпасов — лишь неприкосновенный запас того и другого. Теперь все решит выдержка. Отвернешь — тотчас раскаленным кинжалом вонзятся в самолет свинцовые струи. Рывком выхожу строго навстречу немцам, лоб в лоб. Крючко — справа рядом.
Дистанция стремительно сокращается. «Мессер», идущий в центре, занервничав, открыл огонь. При виде чужих машин, ощетинившихся черными стволами, становится жутко. Но сворачивать нельзя. Свернешь — смерть.
Дрогнула стена из «мессеров». Веером рассыпались в стороны фюзеляжи с крестами. Один из фашистов неосмотрительно рванул самолет на вертикаль, показав брюхо в моем прицеле, — в тот же миг от короткой шкассовской (- ШКАС - наш авиационный пулемет. Кроме них, И-16 нес четыре эрэса. Но они предназначались первым делом для штурмовки крупных наземных целей. Ишак принципиально отличался от мессеров Люфтваффе: они были скоростными, а он очманёвренным. Они рассекали туда-сюда - он крутился. - germiones_muzh.) очереди он задымил и круто провалился вниз.
«Мессер», оставшийся без напарника, заметался, пытаясь к кому-нибудь пристроиться. «Зеленый, новичок!» — все свое внимание я сосредоточиваю на нем, бросив машину в переворот и выйдя из полупетли левым боевым разворотом «через плечо». И тут мое правое крыло прошила пулеметная очередь. В следующий миг между мной и тем, который подкрался ко мне, выскочил откуда-то снизу Крючко. Из-под крыла его самолета продымил к немцу реактивный снаряд. «Мессер» вспух взрывом и, раскручивая дымную спираль, повалился на землю. Оставшиеся «мессеры» вскоре тонкими черточками растаяли на горизонте.
На стоянке нас вытащили из кабин, качали, пожимали руки, хлопали по плечам. Оказывается, за боем наблюдал весь полк. Кинооператоры неожиданно-негаданно для себя увидели и засняли настоящий воздушный бой — совсем близко, на малой высоте. Они горячо радовались не только весьма удачной съемке, но также и тому, что бой, как им казалось, закончился так легко и красиво.
Мы же с Виктором едва держались на ногах — столько сил ушло на эту короткую двухминутную схватку, которая показалась нам вечностью.
Операторы закрылись в фургоне и к вечеру успели сделать фильм о нашем бое. Между деревьев натянули маленький экран. На траве расположились все свободные от службы. Табачный дымок расплывался в безмятежно-неподвижном воздухе — даже прерывисто воющий гул немецких ночных бомбовозов не нарушал ощущения тишины. Глухо застучал переносной движок, раздался ровный стрекот портативного кинопроектора.
Ожил экран. Две лобастые черточки наших «ишаков» надвигаются со снижением на зрителей — мы выходим на посадочную прямую. Одновременно из задней сферы показываются над нами остроносые немецкие машины. Они развернутым фронтом переходят в крутое снижение, к вот уже тянутся от них в нашу сторону длинные серебристые нити — «мессеры» открыли огонь.
Я впервые видел себя со стороны. Вот в центре экрана моя машина несется к отбившемуся «мессеру», а в это время сзади, изрыгая частые огоньки короткого пламени из четырех пулеметных стволов, обрушивается на меня в пикировании черный силуэт еще одного вражеского истребителя. Это его трассы хлестнули по крылу моей машины. Какой-то секунды не хватило немцу — выскочил на крутой «горке» мой вездесущий напарник Виктор Крючко, и на месте самолета противника расплылось по экрану черное пятно взрыва…
Дорогой ты мой сержант! Как же вовремя ты пришел на помощь, как четко и точно всадил ты врагу свой последний РС! Жив я сейчас благодаря твоему острому глазу, твердой руке и мужской верности.
Потух экран. Мы долго сидели с Виктором молча. Невольно произвожу мысленный подсчет: сегодня, в свой шестой боевой вылет, Крючко сбил четвертый самолет противника.
Сутки спустя мы снова были в бою. Шестерка наших машин успешно штурмовала вражеский прифронтовой аэродром — на летном поле горели несколько «юнкерсов». Но тут неожиданно прибыли гитлеровские истребители.
Я дрался с двумя парами «мессеров». Вокруг Крючко также крутилась четверка немцев. При необходимости я готов был броситься на выручку. Вот его преследователи разом поднялись вверх и ринулись оттуда на Виктора. Плохо дело! «Надо срочно уходить скоростным переворотом через крыло. Сообразит ли он проделать такой маневр?» Словно прочитав мои мысли, сержант так крутанул машину, так резко изменил направление на обратное с крутым набором высоты в боевом развороте, что немцы на короткое время потеряли его из виду и прекратили огонь. А в следующий миг Крючко, оказавшись над ними, вновь бросил машину в переворот, на выходе из которого в упор выпустил РС в одного из «мессеров». Тот взорвался, остальные шарахнулись в стороны, Виктор же снова пристроился к моему хвосту. Молодец, просто молодец!
На беду подошла новая группа вражеских истребителей. Бегло осмотревшись, я увидел, что все наши шесть краснозвездных машин пока целы, ведут хотя и неравный, но упорный бой — на земле черными столбами догорают несколько подбитых самолетов противника. С подходом свежих «мессеров» обстановка, однако, намного осложнилась. Все небо теперь, казалось, было в крестах, что изображены на тупых крыльях желтобрюхих гитлеровских машин.
Плотный рой, предвкушая легкую победу, резал пространство вокруг меня и Виктора. Несколько верхних немцев, не раздумывая, ринулись на меня сзади. Судорожно бросаю машину по сторонам, не позволяя им точно прицелиться. Но огня они не открывают. Понятно: хотят приблизиться вплотную и бить наверняка. Дистанция неумолимо сокращалась.
Шансов на спасение практически не было. Кольцо сжалось. Их ведущий был рядом. Но в этот самый момент, рывком бросив машину вверх и вправо, выскочил между мной и передним атакующим «мессером» Крючко, подставив себя под таранный удар. «Мессер» врезался в самолет Виктора, взорвался вместе с ним, и, сцепившись крыльями, клубком огня и дыма оба они устремились к земле.
(- этот человек нераздумывал ни секи: надобыло спасти «ведущего» - и он спас. Таких не штампуют. – germiones_muzh.)
Пользуясь замешательством немцев, в упор длинной очередью я перерезал пополам проходивший поперек моего курса истребитель, разрисованный драконами, свалил свою машину в штопор и, благополучно выйдя из боя, ушел на свой аэродром.
Всем летчикам нашей шестерки, уничтожившей тогда одиннадцать немецких самолетов, удалось вернуться из того боя. Всем, кроме Виктора Крючко…

«РОЗОВАЯ» ЖЕНЩИНА
Вот уже который раз мои товарищи рассказывают о встречах с каким-то странным «мессером», пилот которого одет в ярко-розовый костюм. Вел себя этот летчик, по их словам, очень странно: во время боя ходил одиночкой, держался в стороне, в драку не вступал и только иногда, улучив подходящий момент, проносился на большой скорости вблизи наших машин.
Я не очень-то верил этим россказням — мало ли что привидится в горячке боя. Но вот однажды, в августе сорок первого, мы поднялись в боевой вылет. Удачно атаковали группу бомбардировщиков — две машины подожгли, а потом на нас навалились «мессеры» сопровождения. Общая карусель из шести наших истребителей и двадцати «мессеров» постепенно распалась на несколько дерущихся клубков.
Наконец немцы прекратили атаки и поодиночке начали возвращаться к себе. Однако радость скоро погасла: на смену уходящей подошла свежая стая вражеских истребителей. Обстановка для нас, оставшихся уже втроем, сложилась критическая. Горючее на исходе, боекомплект израсходован — того и другого только НЗ. На самый крайний случай.
Нужно уходить любым способом, но меня догоняет пара «мессеров». Подпускаю их метров на четыреста, резко бросаюсь в сторону — и тут, пересекая мой курс, промелькнул «мессер», в кабине которого полыхало нечто розовое. Ни удивляться, ни раздумывать над увиденным не было времени. Отовсюду неслись на меня ненавистные остроносые машины, и цепочки дымных трасс все ближе буравили небо вокруг моего одинокого самолета.
Сваливаюсь в скоростной штопор. Пара устремляется следом. Немцы ожидают момента моего выхода из штопора — в те несколько мгновений самолет становится беспомощным и расстреливать его можно, как макет на полигоне.
За преследователями почти не слежу. Сейчас главное — вывести машину из штопора как можно ниже. Только бы не задеть винтом землю… Может, хватит? Стиснул зубы: виток, еще виток… Начал вывод — метрах в ста от меня, не успев выйти из пике, врезаются в землю оба немца, которые слишком увлеклись погоней. Я проскочил над местом их падения, качнув крыльями:
— Вот вам, доблестные вояки люфтваффе!
Не успел облегченно вздохнуть, как внезапно с высоты, полого снижаясь, появился новый «мессер» — одиночка. А у меня в запасе единственный РС да немного патронов — на короткую очередь.
«Мессер» совсем близко. Я делаю небольшие скользящие отвороты, не давая прицелиться. Но стрелять немецкий пилот не стал. Догнал, пристроился к правому крылу. Уравнял скорости. Пошли рядом. Я повернул голову — и от удивления чуть не врезался в землю: летчиком была женщина. Розовый комбинезон, на голове наушники, за ними распущенные по плечам светлые волосы. Ровный ряд зубов приоткрыт в улыбке. Чудеса!
Подошли к аэродрому. Пора выпускать шасси. «Мессер» — рядом, как приклеенный. Стрелка бензомера почти на нуле. Стоит мне выпустить шасси и коснуться земли, эта чертова пилотесса всадит в меня полный заряд своих пулеметов. Сдвинув фонарь кабины, погрозил ей кулаком. Кажется, это было все, что я мог предпринять. Даже отстать и зайти в хвост вражеского самолета не мог — летел на предельно малой скорости. «Розовая» женщина тоже приоткрыла фонарь, помахала мне рукой и круто ушла вверх. Посадочную полосу впереди меня прострочила очередь.
— Ну, держись, стерва белобрысая! — Уже не думая о горючем и боеприпасах, на форсаже свечой бросаюсь за ней.
Сблизившись, с холодным бешенством тщательно загоняю силуэт машины в сетку прицела. Пулеметы выбросили короткую очередь и умолкли. «Мессер» споткнулся в воздухе, застыл на миг неподвижно, переломился пополам — из кабины вывалился розовый комочек и повис под раскрывшимся парашютом…
Несколько дней спустя неподалеку от нашего аэродрома сбили еще одного немецкого летчика. На допросе в штабе его спросили:
— Что за женщина летает у вас в полку? Кто она?
Пленный, которому не сказали, что она попала к нам в руки, ответил, что фрау была инспектором полка по технике пилотирования и что перед ней ставили задачу наблюдать за боем со стороны и предупреждать пилотов по радио о грозящей им опасности. Комбинезон из розового шелка был хорошо виден, и немецкие летчики знали, что за их действиями следит молодая красивая женщина, перед которой должно быть стыдно ударить в грязь лицом…
— Почему вы говорите о ней в прошедшем времени, как о выбывшей из полка?
По словам пленного, недавно она не вернулась из боя, и родителям послали извещение о ее героической гибели. Из-за этой фрау у Гуго Лемма крупные неприятности, ведь ему предписывалось обеспечивать ее безопасность в каждом вылете, потому что женщина в розовом — дочь ближайшего помощника самого Мессершмитта.
— А кто такой этот Гуго Лемм, который, по вашим словам, «рвет» и «мечет»?
Сбитый немец пояснил: штурмфюрер, командир их полка, летающий на самолете, левый борт которого разрисован летящим аистом с мечом в клюве, а на правом четыре негритенка пляшут вокруг колышка с насаженной головой белого человека…
…После возвращения истребителей из очередного боя над нашим аэродромом появился одиночный «мессер». Он вынырнул из-за лесочка, прошел над стоянками, покачал крыльями и, выпустив колеса, стал заходить на посадку. Все бросились к летному полю, подумав, что вражеский истребитель решил перелететь к нам.
Но немец не сел. Пройдя на небольшой высоте над полем, он сбросил вымпел — красный цилиндрик с заметной оранжевой лентой, убрал шасси и, взмыв метров на шестьсот, начал выжидательными кругами ходить над аэродромом.
В вымпеле оказалась записка на русском языке: «Я, командир противостоящего вам полка истребителей люфтваффе, вызываю на рыцарский поединок летчика, если он еще жив, сбившего неделю назад «Мессершмитт-109Е» с пилотом, одетым в розовую, хорошо заметную одежду. Если такового летчика не имеется, я готов померяться силами с любым вашим пилотом, желательно со старшим по званию командиром». Внизу стояла подпись: «Штурмфюрер Гуго Лемм».
Командир полка Леонид Савельевич Локтев, прочитав записку, передал ее нам, шестерым летчикам, только что вернувшимся из боя. Затем распорядился:
— Еськов, остаетесь за меня. Всем готовность номер один. Вылетать только в случае подхода группы противника на помощь этому Лемму, ясно?
Посмотрел на меня, улыбнулся:
— Вообще-то говоря, Лев, он тебя вызывает. Ведь «розовая» женщина — твоя работа. Но не обижайся, пойду я, с тебя хватит и утреннего боя. Повторяю: мне не помогать — с этим гадом и один справлюсь. А то раззвонят потом, будто мы не признаем рыцарской и воинской чести, будто мы трусы и еще черт знает что.
Майор круто повернулся и заспешил к самолету.
Бегом бросились к своим машинам и мы. Согласно расписанию боевой тревоги номер один запустили моторы, в любой момент готовые на взлет.
Затаив дыхание, следили мы за начавшимся поединком. «Мессер», не подпуская к себе Локтева, поднимался все выше и выше, понемногу оттягиваясь от аэродрома. Чувствовалось, что за всем этим какой-то подвох, но приказ командира есть приказ: вылетать без крайней нужды никто не имел права.
Когда в безбрежном океане голубого неба самолеты стали едва различимы, до нас донеслись приглушенные расстоянием глухие выстрелы «мессера» и четкая сухая скороговорка пулеметов нашего истребителя. Бой начался!
И тут у всех следящих за ним вырвался крик ярости и негодования: из-за леса на большой скорости выскочили более десяти ненавистных остроносых машин и почти вертикально устремились вверх. Туда, где один на один дрались майор Локтев и штурмфюрер Лемм.
Еськов дал сигнал общего взлета. Мы поднялись в воздух, но пока ушло время на набор высоты, все было кончено. Окруженный врагами, зажатый сплошным огнем, Локтев попал под удар падающего на него сверху самолета Лемма и взорвался… Не принимая боя, используя преимущество в скорости, стая ушла.
С этого дня самым ненавистным для нас стал немец Гуго Лемм, летающий на разрисованном «мессере». В каждом бою мы высматривали этот трижды проклятый самолет, но он не появлялся. Ждал, словно нашкодивший кот, когда о нем забудут.
В конце августа мы вылетели тремя парами. Со мной был сержант Иван Рябов, недавно выпущенный из училища летчик. У Тихонова и Щербакова в напарниках тоже молодые ребята, однокашники Рябова. Над Ростовом встретили группу немецких бомбовозов, но прорваться к ним не дали истребители сопровождения.
Я с Рябовым отбивался от шестерых «мессеров», старавшихся отсечь Ивана и уничтожить в первую очередь именно его — по поведению в бою, по технике пилотирования угадывался новичок. Действительно, то был его первый боевой вылет.
Замечаю, что Рябову трудно держаться в глубоком правом вираже внутри круга, вот-вот он сорвется в штопор. Чтобы срочно переложить машину в обратный вираж, плавно уменьшаю крен. Рябов, похоже, понял мое намерение, и я энергично перекладываю машину. В тот момент сверху, почти отвесно пикируя на нас, промчались два «мессера». Переход на противоположное вращение и спас нас: иначе нас сбили бы тем самым приемом, от которого погиб майор Локтев. Мне даже показалось, что на борту ведущего мелькнул хоровод из нескольких черных фигурок!
Проскочившая пара вышла из пике и боевыми разворотами круто поднималась вверх. Да, это был он — Гуго Лемм: левый борт размалеван аистом с мечом. Теперь я просто не имел права выйти из боя, я должен был хотя бы ценой собственной жизни уничтожить этого гада!
Мы к тому времени попали в «клещи». Одна пара из тех, что крутились вокруг нас, отвалилась от общего круга и нырнула вниз, две другие машины вместе с Леммом готовились ударить с высоты, четыре оставшиеся продолжали кружить встречными виражами, отсекая все наши попытки вырваться.
Очевидно, по радиокоманде обе пары «мессеров» бросились в атаку: нижние на крутой «горке», верхние — на пикировании. Держу машины в левом вираже до начала открытия по нам огня, готовясь одновременно к срыву вниз.
Пошел! Отвесно падаем в стремительном штопоре. Брызнули по сторонам нижние «мессеры», не успевшие сделать ни одного выстрела: атакующие сверху также не пытались открывать огонь по бешено крутящимся машинам.
Но вот обогнал меня в пикировании самолет, на котором весело пляшут негритята, и я понял: если немедленно прекратить штопор, то я обязательно встречусь с выходящим из пике Гуго Леммом. Эту сволочь я должен сбить, даже если придется его таранить!
Сделано: в следующее мгновение, вырвав машину из штопора и разогнавшись на форсаже, я направился точно лоб в лоб поднимающемуся от земли самолету штурмфюрера.
Он спохватился слишком поздно. Скорость сближения была огромна. Чтобы отвернуть, у него не оставалось ни времени, ни дистанции. Ловушка захлопнулась! До столкновения оставались считанные мгновения. Мои пулеметы молчали: попасть в тонкий лобовой профиль «мессершмитта» — дело почти невозможное. Я был готов к тарану.
Не выдержали нервы фашиста: перед самым носом моего «ишачка» он рванулся в сторону, оголив желтое брюхо своей машины, — реактивный снаряд и пулеметный залп превратили ее в груду горящего металла.
С Гуго Леммом было покончено.

ЛЕВ ЛОБАНОВ (1918 - ? гражданский летчик. воевал в воздухе и на земле). ВСЕМ СМЕРТЯМ НАЗЛО, ЗАПИСКИ ФРОНТОВОГО ЛЕТЧИКА

В СЕТЯХ ПРЕДАТЕЛЬСТВА (Российская Империя, начало XX века). - XVIII серия

7. ВОКРУГ «ИСТРЕБИТЕЛЕЙ»
днем, катаясь на островах, Искрицкая заехала «на службу» к Корещенко. Службой опереточная примадонна окрестила раз и навсегда мастерскую своего друга, где он так усердно создавал свои «истребители».
И вот она, такая странная средь этих станков, цилиндров, поршней, винтов, мелькающих в каком-то бесконечном беге ремней. Опилки, железо, клещи самых разнообразных величин и форм. Корещенко, перепачканный, в синей блузе, немытый, взлохмаченный, и Надежда Фабиановна, распространяющая вокруг себя аромат духов, в эффектной шляпе, оттеняющей широкими полями красивое лицо, и в дорогом, – чего-чего только нет: и мех, и атлас, и кружева, – длинном, чуть ли не стелющемся за нею манто.
Рукой в перчатке взяла Корещенко за подбородок.
– Смотри мне в глаза. Ты чем-то недоволен, золотце?..
– Я? С чего ты взяла? И не думаю! – ответил он, освободив свой подбородок из мягких замшевых тисков…
– Смотри! Чудный, сухой день, солнце, на Островах одно очарование! Понемногу желтеют листья… На Стрелке была – никого нет… Хорошо, тихо… А ты сидишь в этой своей коптилке… Ты – человек без поэзии. Ты не любишь природы, ты ничего не любишь!..
– А ты ее любишь, природу?..
– И природу, и музыку, и цветы, и любовь… А ты – копченый окорок… Посмотри, на лице какая-то сажа. На руках опилки…
– И это поэзия!..
– Сажа? Ха, ха, вот дурачок!
– Нет, не сажа, а то, над чем я работаю, – мои истребители! Незаметные, маленькие, они будут страшны самым чудовищным броненосцам! Это особенная поэзия, которая тебе непонятна, поэзия стали, железа, двигателей, орудий, мечущих на много верст разрушение и смерть…
– Понимаю, Володя. Понимаю, но не сочувствую. Это ведь вы, мужчины, народ кровожадный… Вы… А нас тянет к солнцу, тряпкам, объятиям… Но ты-то, ты-то? Откуда у тебя такие взлеты?! Ведь ты ни в Александры Македонские, ни в Наполеоны, ни в Скобелевы не метишь?
– Это – завоеватели. Я не чувствую в себе ни призвания, ни таланта… Но совершенствовать изобретения, которые могут пригодиться завоевателям, – отчего же? И вообще это у меня с детства…
– Нянька уронила, – усмехнулась Искрицкая.
– Слушай, Надя, мне сегодня не нравится твой тон… Какая тебя муха укусила? Если кто из нас двоих может запускать друг другу занозы, так это я…
– «Через почему» – так говорят у нас в Киевской губернии.
– Сама знаешь «через почему»… Мне твой платонический роман с господином Айзенштадтом начинает надоедать…
– Платонический?
– А то как же иначе? – опешил Корещенко. – Или… с тебя, пожалуй, станется?
– Дурачок, пошутила! Поверь, когда я захочу тебе поставить рога, ты первый узнаешь об этом… Айзенштадт, – он, впрочем, теперь не Айзенштадт, а господин Железноградов, – не моего романа. У него большой живот, а я терпеть не могу мужчин с большим животом…
– Но ведь и я не Аполлон Бельведерский.
– И даже очень не Аполлон. Ты некрасивый, грязнуха, но ты мне нравишься, и не за твои миллионы, а сам по себе… Ну, вот, хорошенького понемножку, поехала! Ты сегодня обедаешь у меня?
– С удовольствием, но этак попозже, в половине восьмого…
– С ума сошел, обалдеть можно, ведь я сегодня играю!
– А…
– Бе-е… Жду тебя без четверти семь.
– Постой, ты обещаешь мне реже показываться с этим Чугуноградовым, или как там его?
– Нет, не обещаю, – ты меня имеешь, чего же еще? Всю имеешь, а если я с ним раза два-три в неделю покажусь, я… – Искрицкая нагнулась к его уху, – я от этого не стану менее… вкусная… Мне нравится его дразнить, он мало-помалу выходит из роли платонического содержателя, ему хочется большего. Моя близость раздражает его, ему не сидится на месте, и он визжит поросенком… Но, кажется, к тебе идут… Какой монументальный мужчина… Да ведь это всем известный Мясников… Только я не хотела бы с ним знакомиться… До свидания…
Искрицкая быстро прошла мимо уже входившего в мастерскую сквозь широко настежь раскрытые двери Мясникова.
Этот громадный мужчина окинул плотоядным взглядом с ног до головы артистку и облизнул кончиком языка полные чувственные губы.
Искрицкая, пересекши дверь, села в коляску и, отъезжая, сделала ручкой своему другу.
Мясников, звякнув шпорами, отдал честь маленькому, невзрачному инженеру.
– Я имею удовольствие видеть Владимира Васильевича Корещенко?.. Моя фамилия Мясников… Давно хотел с вами познакомиться, да все не было предлога. Теперь он как раз налицо – и весьма важный предлог.
Корещенко смотрел на неожиданного гостя и не мог отделаться от мысли: «Какое неприятное лицо!»
В самом деле, наружность Мясникова скорей отталкивающая, чем привлекающая. Большое, одутловатое, красно-сизое лицо говорило о многих пороках, явных и тайных. Пьяница, кутила, развратник… Под глазами, серо-кошачьими, холодными, жестокими, дряблые мешки… Когда он улыбался, оскал зубов не давал покоя собеседнику чем-то назойливым. Усы росли какими-то мышиными закрученными хвостиками у самого носа… Нижняя половина расстояния между носом и верхней губой тщательно выбривалась…
Мясников без церемонии шарил глазами по всем углам мастерской…
– Извините, Владимир Васильевич, мое любопытство, но я так много наслышался о ваших «истребителях».
– Да… – неопределенно ответил Корещенко.
– Сам по себе я не стал бы отнимать у вас время, но явился с официальной, так сказать, миссией. Елена Матвеевна Лихолетьева заинтересовалась вашим изобретением. Это весьма логично и приятно, принимая во внимание положение Елены Матвеевны и то, как ей близко и дорого все касающееся жгучих отечественных интересов. Там хотят возможно скорее ознакомиться со всем тем, чему вы отдаете себя с таким самоотвержением. Вы понимаете, какие для вас перспективы? Все это будет немедленно двинуто, закипит работа, и ваши истребители на страх врагам будут бороздить все моря – Черное, Балтийское и даже Средиземное. Надеюсь, вам это улыбается в принципе?
– Это моя мечта!
– Мечта, как нельзя более близкая к осуществлению. Итак, не будем тратить понапрасну драгоценнейшего времени. Мне поручено – с вашего, конечно, согласия – взять у вас все чертежи, планы, словом, весь материал.
– Зачем?
Мясников улыбнулся отвратительной улыбкой…
– Странный вопрос… Я же докладывал вам, что группа сведущих людей-специалистов, занимающих видное положение, хочет ознакомиться с вашими истребителями, дабы скорее осуществить и применить их к нуждам войны…
– Но ведь ваши специалисты не разберутся без меня во всем этом хаосе. Мне кажется, если кто и мог бы им объяснить и растолковать, это – ваш покорный слуга.
– Какие же могут быть сомнения! Мы воспользуемся вашим содействием в самом недалеком будущем… на ближайших днях, но… пока я, к сожалению, не вправе… Есть на первый глаз маленькие, непонятные военные тайны… Пока разрешите без вас… Неужели вы нам не доверяете? Если наконец не нам, то Елене Матвеевне… Это в полном смысле слова жена Цезаря.
Корещенко колебался.
– Впрочем, как хотите, Владимир Васильевич, – переменил тактику Мясников, видя нерешительность «этого молокососа», – как хотите, настаивать больше считаю неудобным… Но, вернувшись, я обязан доложить Елене Матвеевне, что вы ей не доверяете, – так я вас понял?
Корещенко пожал плечами.
– Если вы так ставите вопрос… Но я все же не могу согласиться… В моем присутствии – другое дело, но отдавать материал в чужие руки, хотя бы и очень почтенные и уважаемые, это не в моих правилах.
Мясников с наслаждением хватил бы по голове этого мальчика-миллионера в синей блузе, обнаружившего такую «твердость», но с покорным видом развел руками.
– В чужой монастырь, сами знаете… Со своей точки зрения, вы совершенно правы… Я думаю, что первое знакомство с материалом будет в вашем присутствии… Были некоторые основательные мотивы, но теперь они отпадают. Завтра вы свободны?
– Могу быть свободным.
– Отлично! В это же самое время, если вас устраивает, я заеду за вами. Вы соберете все, что надо, и мы помчимся на Мойку. Хорошо?..
– Хорошо, – не без некоторой запинки ответил Корещенко.
Положительно этот Мясников не внушал ему доверия, и, не явись он от Елены Матвеевны Лихолетьевой, Корещенко постарался бы сплавить его от себя возможно скорее…
На другой день Мясников минута в минуту заехал в указанное время к инженеру.
– Вы готовы, Владимир Васильевич? Не забыли?
– Я помню все, что обещаю… Переодеться и захватить нужное десять минут мне дадите?
– Полноте, Владимир Васильевич, я весь в вашем распоряжении, – галантно поклонился, щелкнув шпорами, гость.
Угол мастерской отгорожен ширмами. Там Корещенко переодевался. Там задребезжал телефон.
– Алло!
Мясников облизнул губы. Это означало у него удовольствие и нетерпение.
– Ледя, ты?
– Я переодеваюсь, милая… Меня ждут по очень важному делу…
– Подождут, эка важность. Куда ты едешь? Оставь, на всякий случай свой телефон… Я в таком настроении, какая-то ерунда с маслом… Хочу иметь тебя под рукой…
– Не знаю, право, удобно ли туда звонить, я буду первый раз в доме, совершенно деловым образом, и наконец там несколько телефонов…
– Семьсот одиннадцать пятьдесят девять, – подсказал Мясников, – это ближайший, где мы будем работать.
Корещенко повторил.
– Семьсот одиннадцать пятьдесят девять… Уехали.
Автомобиль остановился у главного подъезда, рядом с которым был другой, незаметный, маленький. Швейцар, осанистый, в медалях и крестах, бросился высаживать Мясникова. Вслед за Мясниковым Владимир Васильевич нес тяжелую, туго набитую картонами и чертежами папку.
– Возьми, Дементий, – приказал Мясников швейцару.
Глубокий вестибюль с камином, колоннами, сводчатым куполом. Широкий малиновый ковер, перехваченный медными прутьями, оттенял бело-мраморную лестницу. Какие-то чиновники, какие-то курьеры в сюртуках с металлическими пуговицами. Мясников с видом вполне своего здесь человека уверенно шел вперед, оставляя позади целые анфилады комнат… И вот они в гостиной, относительно небольшой, но в средней частной квартире это была бы громаднейшая комната.
Здесь уже сидело за круглым столом несколько мужчин и дам. Корещенко узнал Елену Матвеевну, хотя не был с нею знаком.
И первое впечатление было: «Какая холодная, какая она вся холодная!» И рука холеная, бледная, тоже холодная.
Елена Матвеевна давным-давно успела забыть и растерять свое прошлое… То самое прошлое, на которое намекал Шацкий. В темном, очень простом и очень дорогом туалете, высокая, с крупными, бело-воскового цвета чертами, напоминала владетельную герцогиню – столько было величия во всей фигуре, и так она владела своим черепаховым лорнетом на тончайшей, искусной работы золотой цепочке. Лихолетьева познакомила Корещенко с мужчинами.
– Садитесь, Владимир Васильевич, очень рада… Я люблю талантливых людей, в особенности, как вы, делающих такие технические завоевания… Родина так теперь нуждается в них. Что же, господа, приступим.
Корещенко развязал тесемки туго набитой папки, Мясников ходил вокруг стола, покручивая свои мышиные хвостики.
Корещенко раскладывал чертежи… Здесь и общий вид на воде, тронутый для большей наглядности акварелью, и двигатели, разработанные детали, подробности механизма…
Господин средних лет в черном сюртуке, в очках, с бородкой, особенно заинтересовался чертежами. С трудом говоря по-русски и думая на каком-то другом языке, задавал он Корещенко вопросы, задавал как специалист.
Откуда-то из глубины донесся телефон.
– Я узнаю, – сказал Мясников.
Через минуту вернулся.
– Владимир Васильевич, вас просят.
Корещенко поморщился.
– Елена Матвеевна, разрешите?
Разрешение последовало.
Мясников проводил Корещенко через три комнаты в четвертую, обставленную по-казенному, с телефонной будкой.
– Пожалуйста, я вас покараулю, а то вы не найдете дороги.
– У телефона…
– Ледя, мне скучно, развлеки меня…
– Я занят…
– Пустяки. Я места не нахожу себе. Слышишь, это гораздо важнее твоих занятий.
Болтая всякий вздор, Искрицкая продержала Корещенко минут десять в будке. Насилу отделавшись, пообещав заехать к ней после спектакля, он вышел наконец из будки. Мясников взял его под руку.
– Переговорили? Ах, эти женщины, ах, эти женщины…
За десять минут господин с профессорской внешностью успел зарисовать и записать все, что ему было надо. К возвращению Корещенко схема его истребителей лежала в кармане «профессора».
На прощанье Елена Матвеевна еще раз милостиво уронила молодому инженеру.
– Я очень люблю талантливых людей… Очень…
И только у себя Корещенко вспомнил, что Лихолетьева и словом не обмолвилась, вопреки обещанию Мясникова, дать скорейший ход «истребителям».

8. В ПОСЛЕДНИЙ МОМЕНТ
Юнгшиллер был человек толстокожий, «бронированный». Эта броня – миллионы его, во-первых, и немецкая самовлюбленность, во-вторых.
Непроницаемой казалась подобная толща жира, самомнения, денег и еще чего-то. Людей Юнгшиллер самым прямолинейным образом делил на две категории: которые ему нужны и которым он, Юнгшиллер, нужен. Первых было подавляющее меньшинство, вторых – угол непочатый, ибо кто только не нуждается в богатом, влиятельном человеке с целой армией служащих, «его» служащих.
Первых он всячески умасливал, вторых презирал откровенным и грубым презрением. Между этими двумя крайностями ничего не было… Пустота… Слишком негибок и схематичен был сам Юнгшиллер, чтобы вмещать в себе другие, промежуточные отношения к людям, более тонкие, менее азбучные…
Впрочем, не один Юнгшиллер повинен в этом и не только его немецкая порода была причиной. На какой угодно точке земного шара человек любого цвета кожи и любой расы так же по-звериному бывает прямолинеен. Холопствует перед тем, кого боится и кто ему нужен, и с высоты своего хамства снисходит к маленьким, слабым и жалким…
Но вот появился в круглой башне «человек без костей», с глазами-буравчиками, этот, как снег на голову свалившийся Урош.
Что-то новое почувствовал к нему Юнгшиллер, до сих пор неведомое, тем более, что одетый спортсменом человек, знавший, на какой странице надо открыть молитвенник, принадлежал скорее уж ко второй категории, чем к первой. А между тем сразу начал относиться к нему Юнгшиллер, как если бы Урош являлся для него существом перворазрядным…
Что такое Урош? В особенности в глазах архибогача немца? Человек без роду без племени, хотя и владеющий двадцатью двумя языками. Славянин вдобавок… Сам же сказал, что отец словак, а мать сербка из Банья-Луки. Серб, хоть и австрийский и более культурный, однако все же серб – славянин, человек низшей расы.
Общественное положение?
Никакого! Отрицательное положение. Темная личность, ренегат. Ренегат – пожалуй, слишком; так или иначе этот Урош – подданный австро-венгерской короны. Во всяком случае, в то время, когда все южные славяне делом, словом, помышлением восстают против владычества Габсбургов, – этот Урош?.. Факт налицо. Он здесь, он раскрыл молитвенник, там-то и там-то и обещал заняться голубиной почтой. Хотя он и не мелкая рыбешка, хотя его знают и, видимо, с ним считаются, но все же он в подчинении у Юнгшиллера, и блистательный «король готовых платьев» может ему приказывать. Может и будет, зависимость очевидная, хотя и не писаная, или потому именно такая очевидная, что не писаная.
И все же Юнгшиллер не может найти «надлежащий» тон с этим человеком. Пробовал, но Урош всякий раз как-то незаметно сбивал его, сбивал своим спокойствием, скорей загадочным, чем уверенным, сбивал взглядом своих пытливых «буравчиков», сбивал чуть заметной улыбкой тонких губ…
Другой на месте Уроша поспешил бы воспользоваться «открытым счетом» в магазине и в два-три дня с ног до головы оделся бы… Другой… А Урош не спешит, щеголяя в своем спортивном костюме всесветного перекати-поля.
С Шацким, Дегеррарди, агентами покрупнее Юнгшиллер не церемонится ничуть. Он третирует их, если и не как своих слуг, то приблизительно в этом роде. С Урошем такие номера не проходят. Наоборот, Юнгшиллер, сам не замечая, а может быть, и замечая, но не желая сознаться, переходит иногда в заискивающий тон. Откровенностью своей – я, мол, от тебя ничего не скрываю – Юнгшиллер хотел снискать доверие и расположение Уроша. Он угощал его завтраками и в башне, и в соседнем ресторане, и звал обедать к себе на «Виллу Сальватор».
Вот и сейчас они обедают в отеле «Семирамис», в кабинете, напоминающем белую людовиковскую гостиную с гелиогравюрами на стенах. Юнгшиллер уже раскраснелся от шампанского, Урош пьет в одинаковой мере с ним, но свеж, бледен и замкнут.
Юнгшиллер посвящает его в историю Забугиной.
– Кушайте рябчик, хороший рябчик… Так вы представляете себе эту дрянную девчонку? Представляете? Могла бы наделать большой «бум», но у нас организация! Эйн, цвей, дрей – и готово! Я приказал ее отвезти в имение барона Шене фон Шенгауз. Это совсем недалеко от Либавы, почти на самом берегу моря. Там она будет под домашним арестом, пока… пока не придут наши. А если она понравится какому-нибудь этакому бравому лейтенанту, я ничего не имею против… Это будет очень аппетитный кусок. Хотя и не в моем вкусе. Я буду очень рад, если она достанется немцам раньше этого мошенника Загорского, который меня так нахально обманул.
– Как называется имение?
– Лаприкен. Я там был один раз. Хороший господский дом с башней. Эта башня, нужно ли пояснять, – наблюдательный пункт… Там есть подвальный этаж. Одна комната будет бесплатной квартирой для этой девчонки. Дегеррарди должен на днях возвратиться… Кушайте вино, господин Урош, кушайте, нас еще ждет бутылка…
Постучавшись, в кабинет вошел итальянец-лакей.
– Меня?
– Один господин спрашивает…
– Извиняюсь, господин Урош, через минуту буду назад.
Юнгшиллер с салфеткой на груди вышел. Спустя добрых минут десять он вернулся, улыбающийся, довольный.
– Абгемахт! «Истребители» у нас в кармане… Ах, какой он дурак, какой он колоссальный дурак, этот мой сосед Корещенко! О, профессор Нейман – голова! Он за десять минут все украл, пока тот говорил в телефон. Всю ночь и весь день профессор будет работать, а завтра к вечеру материал поедет на моторной лодке. А там, около финских берегов, ее будет ждать германская субмарина. И дело в шляпе! Через двадцать часов после этой встречи все чертежи будут в Киле. Это я понимаю! Это чистая работа! Что вы скажете, господин Урош?
– Чистая работа, – согласился с ним Урош.
– Но уже будет! Довольно про этих истребителей! Три месяца я не знал покоя! Три месяца! Кончено, и хорошо! Но, вообще, – довольно. Давайте говорить на общую тему. Вы человек умный, господин Урош, что вы скажете про общую ситуацию? Мы дождемся разгрома России? Знаете, ведь это же Сольдау – это колоссально! Еще будет, много будет! Организации нет, порядка. Вы верите в разгром?
Глаза Уроша пытливо остановились на Юнгшиллере, на его полном красном лице.
– Ну, ну? – послышалось из набитого всякой всячиной рта.
Урош скептически покачал головой.
– Признаться, плохо верю. Страна, которая упирается в два океана и которой тесно в одной части света, – так не боится разгрома. Она сама себя не знает, тем более не знает ее враг. Это полярное чудовище поднимется еще на дыбы, и много-много придется с ним повоевать…
– Да? – разочарованно протянул Юнгшиллер. – А я думал, что я знаю Россию. Я думал, ей скоро капут…
– Не думайте. Долго ждать придется. А что касается ваших знаний, вы ее знаете с внешней точки зрения рынка финансов, промышленности, знаете, как должен знать сведущий коммивояжер…
Сравнение это не польстило Юнгшиллеру. Он глянул на собеседника довольно свирепо.
– Обиделись? Но ведь, право же… Вот вам общий недостаток германского шпионажа: учитывают внешность, а духа не могут понять и постичь, так как дух – славянский. И долго будет еще стоять славянство неразгаданным сфинксом перед Европой…
«Неразгаданным сфинксом перед Европой» – это была слишком отвлеченно для Юнгшиллера, к тому же еще с отяжелевшими головой и желудком.
– А куда мы едем после кафе? Хотите, живет на Казанской улице одна почтенная особа… Салон, понимаете, салон… И там есть карточки и можно познакомиться с дамой из хорошего общества. Натурально, необходимо платить и хорошо платить…
Юнгшиллер с лукавым видом сделал движение пальцами.
Урош молчал, не поощряя своего собеседника, но и не останавливая.
– Поедем, что ли? Надо кутнуть, освежиться. Вы не бойтесь, я плачу! Вы мой гость, я буду вас угощать хорошенькой дамочкой.
– Я с вами не поеду, господин Юнгшиллер, в этот салон и вы не будете угощать меня хорошенькой дамочкой…
– Почему?
– Целый ряд причин, и прежде всего – я занят вечером, очень занят… Я сижу с вами, а мысли мои далеко. Извиняюсь, должен откланяться.
– Так скоро? Это невозможно! А думал: мы пьем кофе, ликер, курим одну сигару и едем в салон.
– В другой раз… Имею честь кланяться…
– В таком случае до завтра… Приходите в башню. Будет стерлядь и будет рейнвейн. Я получил очень хороший рейнвейн…
Урош не слышал. Незаметный, скромный и в то же время обращающий на себя внимание шикарной международной толпы отеля «Семирамис», пробирался он сквозь гущу мундиров, смокингов, дамских кружев и туалетов.
Холодный осенний месяц сиял высоко в небесах. Величава пустынная площадь. Темный силуэт Исаакия чудился какой-то сказочной декорацией – до того это было красиво и непохоже на правду. Урош видел одновременно и горящий огнями «Семирамис», и родственное «Семирамису» по духу казематной архитектуры германское посольство с ослепшими окнами-бойницами. В такую ночь могли почудиться в этих залах темные, мрачные призраки. Они кружатся сатанинским хороводом над чем-то неподвижным. Это неподвижное – труп…
Есть легенда, что чины германского посольства, перед тем как покинуть Петербург, отправили на тот свет одного канцелярского служителя, знавшего значительно больше, чем это полагалось в его скромном положении… И вот на чердаке брошен впопыхах этот забытый труп и по ночам призраки совершают вокруг свою бесовскую тризну…
Мимо проезжал таксомотор. Урош сделал ему знак остановиться, сел и умчался туда, где мыслью был уже давно.
Через два дня появилась в печати глухая заметка, что несший в водах Финского залива сторожевую службу миноносец заметил моторную лодку. Она неслась с потушенными огнями, не обращая никакого внимания на сигналы, приказывающие остановиться. Миноносец, пустившись в погоню и видя, что ему не догнать быстроходной беглянки, осветил ее прожектором, обстрелял с удивительной меткостью и потопил, ничего не было найдено, ни трупов, ничего. Плавали только деревянные обломки. Газеты целый ряд вопросов задавали. Что это была за таинственная лодка? Куда держала свой путь и какую везла секретную почту или контрабанду? Несомненно везла, иначе какой смысл удирать от сторожевого миноносца?
Ответ на эти вопросы могли дать люди, предпочитавшие молчать.
Весть о катастрофе произвела ошеломляющее впечатление на Юнгшиллера и Лихолетьеву. Она чуть ли не во второй раз в жизни потеряла самообладание. Юнгшиллер плакался Урошу с глазу на глаз в круглой башне.
– Проклятие! Нам колоссально не везет с этими истребителями! А я еще, дурак, хвастался – чистая работа! Нечего сказать! Это они, мерзавцы, «чистая работа»! Бедный профессор Нейман! Такая ученейшая голова, такой знаменитый инженер… Такой великий мозг достался в пищу морским крабам… А чертежи, бумаги? – Юнгшиллер сам не знал, утрата чего ему больнее: профессора Неймана или чертежей.
– Морская авантюра всегда опасней, – заметил Урош.
– Вот вы теперь так говорите! А что же вы тогда не отсоветовали? Проще было бы все это отправить поездом на Швецию. Но самое главное в этом – ведь я же, я мог влопаться! Хорошо еще, что все погибли. Никто не знает, что это моя лодка. Никто, как вы думаете?
– Вероятно, никто…
– Боже мой! Человек солидный, с таким положением, и вдруг капут! Все насмарку. Нет, я, кажется, брошу заниматься всеми этими глупостями… Патриотизм вещь хорошая, но если тебе угрожает веревка…
– Да, это перспектива не из приятных, – согласился Урош.
Юнгшиллер ни за что не отгадал бы: сочувствует ему этот владеющий двадцатью двумя языками сербо-словак или иронизирует?..

НИКОЛАЙ БРЕШКО-БРЕШКОВСКИЙ (1874 – 1943. дворянин, сын «бабушки русской революции», циркоман, военкор, изгнанник первой волны и тэ дэ)

как Машу выгнали из авиаполка

достаточно известны истории про служебных собак в Красной армии ВОВ. И про лошадей. - Но этим дело не ограничивалось! Даж лосей - ручных, из питомников правда - использовали в партизанской кавалерии, как верховых и упряжных животных. А я расскажу историю про медвежонка.
Один геройский наш авиаполк (скажем, 957-й) воевал в 1943 в небе Карелии. Добывая мясо для товарищей, на охоте случайно убили медведицу - а малого медвежонка-сироту привезли в полк... Машку кормили и холили от души, она росла в атмосфере всеобщей любви и нивчем себе неотказывала. Сказать поправде, любимым местом в части для юной медведицы была столовая:) Но подкрепившись, Маша была непрочь и поразмяться. У хищного зверя понятно какие инстинкты: Маша предпочитала единоборства. Она была еще невзрослая и даж неслишком велика, но удар уже имела оглушительный. Однако наши летчики храбрые ребята, и рисковали спарринговаться с Машей, которая считала это нормальным... Для нее-то это была игра. Всё кончилось неожиданно. Прибыл с инспекционной проверкой полковник, который был совсем неготов к подобным испытаниям, и наплацу встретив Машу, высказался от неожиданности громко и очень нелюбезно. Она непривыкла к грубостям - и вместо того чтоб вытянуться постойке "смирно" или убежать от начальства, встала и выдала инспектору такого леща, что его папаха улетела далеко запределы части:)
Офицера откачали. Но медведицу пришлось отвезти в столичный зоопарк. Доставили на крыльях, с ветерком. Маша, конечно, скучала там. Но старых друзей узнавала; необижалась.

ПИТЕР ГРИНУЭЙ

КАЗУАР

безоблачным вечером реактивный самолет приступил к снижению ровно в двадцати пяти милях от аэропорта, где должен был совершить посадку. Первые пять миль шум его двигателей никого не беспокоил. На шестой миле орнитолог, наблюдавший птиц на водохранилище, в раздражении поднял голову и быстро взглянул на воздушное судно. Он обратился в лебедя. На седьмой миле самолет сквозь тюлевые занавески спальни заметили натуралист и его супруга — и превратились в ворон. На восьмой миле через световой люк школьного дортуара самолет увидели четверо детей и превратились в цапель. На девятой миле самолет засекли семь ночных сиделок дома престарелых и превратились в ласточек. На десятой миле самолет был замечен двадцатью одним членом восьми семейств; они стали чайками. К девятнадцатой миле самолет уже пронаблюдали двадцать четыре тысячи девятьсот двадцать семь человек в двух городах, четырех деревнях и одном палаточном лагере. Большинство обратилось в пингвинов.
Когда самолет взорвался на посадочной полосе, из обломков вышел казуар с пурпурным клювом и зарегистрировался в зале для почетных гостей.

после первого боя; идут не одни старики; вспоротый воздух; шатало ветром (1941)

…та самая первая встреча с врагом прошла не совсем так, как представлялось накануне. Немцев было слишком много. И истребителей, и бомбардировщиков. Против каждого из нас оказывалось по шесть — восемь, а то и до десяти «мессершмиттов». (- врядли именно такмного. Это всегда кажется; ктомуж мессер скоростнее ишачка, хоть тот манёвренней… Наши атаковали вроссыпь, а немцы летели парами. Думаю, три-четыре на одного моглобыть. Считая тридцать бомберов? Могло и пять. Наших было 27 истребителей всего. – germiones_muzh.)
Еще на сближении — чего скрывать — в душе шевельнулся страх, обычный человеческий страх. Липкой паутиной расползался он по телу, сводил пальцы ног, туманил голову. Хотелось съежиться, стать маленьким-маленьким, незаметным муравьем или песчинкой… Но тут мелькнуло в памяти: «На миру и смерть красна», и сразу успокоился. Чему быть, того не миновать. Черт с ними, что их так много! Раз много, значит, боятся выйти малым числом. Так что еще посмотрим, кто чего стоит!
Вернулись после того боя своим ходом всего восемь машин. Двое, Добров и Ветлугин, добрались до аэродрома к вечеру, они спаслись на парашютах. Остальные семнадцать наших товарищей погибли. Немцы потеряли более двадцати истребителей и шесть бомбардировщиков. (- немцы, видимо, неждали столь дерзкой атаки. У них в воздухе была АРМАДА. – И она оказалась скована боем с комарами. Это новый был формат… Но они притрутся. – germiones_muzh.)
Главное, что стало понятно: бой требует не «сверхчистого» пилотирования, к которому мы стремились в авиашколе, а мгновенной реакции на конкретную сиюминутную обстановку и резкого, близкого к рывкам, маневрирования. Именно такого, за которое меня в школе частенько упрекали. Плохо, что нет у нас радио, у немцев рация на каждом самолете. И все же бить их можно. Ведь в конечном счете дерутся не машины — люди. А наши летчики в том первом бою выглядели много лучше — мужественней, отважней, квалифицированней.
Бои в воздухе оказались для немцев совсем непонятными. Русских не смущало и не приводило в панику многократное численное преимущество гитлеровцев, как то было, к примеру, во Франции или Польше. Советский истребитель И-16 оказался крепким орешком. Да что самолеты! Красные летчики, о которых в Германии говорили, как о лохматых медведях с заплывшими от пьянства глазами, почему-то не разбегались при одном взгляде на немецкий самолет…
Закончилось лето. Мы многому научились за эти первые месяцы войны, многое пережили. Отчаянно дрались — в любой схватке немцы несли потери, но противника было много больше. Пустели наши стоянки. После очередного вылета подолгу вглядывались в горизонт механики не вернувшихся из боя машин. Проходили все сроки возвращения, а механики не покидали аэродрома, с тоской и болью в глазах всматриваясь в равнодушную синеву неба. За два месяца боев полк понес огромные потери. Из самых первых летчиков осталось нас всего четыре командира звена и командир полка.
Все реже поступало пополнение. Вместо инструкторов теперь прибывали сержанты, недавние выпускники училищ. Молодых следовало бы потренировать в боевом пилотировании, однако времени и условий для этого не было: каждый вылет оканчивался неравной схваткой. Дорого немцам обходились победы, но нам от этого легче не становилось.
В середине сентября 1941 года нам поручили охрану Батайска — крупного стратегического узла на левом берегу Дона. Именно на этой станции сходились эшелоны с резервами, вооружением и горючим, поступавшими для фронта. К городу рвались группы «юнкерсов» и «хенкелей», окруженные роями истребителей сопровождения, и нам приходилось подниматься в воздух по нескольку раз в день.
В то утро появление вражеских самолетов обнаружили своевременно, и полк получил приказ на вылет всем наличным составом. Короткая предполетная суета, зеленая ракета с командного пункта — и тридцать машин свободными парами поднялись в воздух.
Бой вспыхнул сразу в нескольких местах. Мое звено облепили «мессеры», и мы крутимся в глубоком вираже, не давая врагу вести прицельный огонь. Понемногу, рывками подтягиваемся к другому нашему звену, чтобы образовать с ним общий оборонительный круг. Действовать более активно я пока не рискнул — слишком много вокруг немцев, слишком молоды и неопытны мои ведомые — сержанты Яша Булыгин и Виктор Крючко.
Нас непрерывно атакуют сверху и снизу. Мне приходится все время резко менять радиус виража, то увеличивая, то уменьшая скорость вращения. В один из таких моментов Яша, выполнявший свой первый боевой вылет, «зевнул» и выскочил в сторону. На него тотчас набросились две пары «мессеров», но он, как рассказывал позже, вспомнил одну из моих рекомендаций: несколько секунд шел по прямой в горизонтальном скольжении на крыло. Попасть в самолет при таком маневре, даже с небольшой дистанции, практически невозможно. Булыгин вклинился в круг звена Щербакова и оставался с ними до конца схватки.
Виктор Крючко успел уже за короткое время провести несколько боев, в которых сбил «мессершмитт» и «Юнкерс-87». Он отлично пилотировал, метко стрелял, был бесстрашен и ловок. С таким напарником можно было решиться на атаку, следовало только поймать подходящий момент. Пытаюсь сам создать нужную ситуацию. Увеличиваю крен. Крючко неотступно следует в вираже справа и чуть-чуть сзади, точно повторяя мои эволюции. Кажется, он понял замысел. Тяжело, страшно тяжело: давит чудовищная перегрузка, темнеет в глазах, машина вздрагивает от напряжения, готовая сорваться в штопор.
Немцы, не понимая нашего маневра, засуетились и даже прекратили огонь, оторвавшись от прицелов. Вот этот миг: разом кладу машину «на лопатки», перехожу в короткое пикирование на форсаже мотора и тут же левым боевым разворотом впиваюсь в хвост ближнего «мессера». Краем глаза вижу словно приклеенную ко мне машину Виктора — молодец! «Мессер» впереди и немного ниже. Ловлю его горбатый силуэт в сетку прицела. Дистанция — не более пятидесяти метров. Жму гашетку. Промаха быть не могло: с оторванным крылом, окутавшись копотью, раскручиваясь, гитлеровец рухнул вниз.
В ту же секунду воздух над фонарем прострочила пушечная трасса. Ее красные шарики прошли так близко, что мне даже послышался тонкий свист пролетавшего снаряда. Оглядываюсь, бросаясь в сторону: подкарауливший меня немец бьет издалека, метров с четырехсот, приткнувшись к прицелу, — и не замечает, как выскакивает сбоку машина Крючко. В упор всаживает Виктор длинную пулеметную очередь из обоих «шкасов». Немец перевернулся, густо задымил и, кувыркаясь, отправился к земле…
Уже сорок минут кипит небо. На всех высотах до пяти тысяч метров ревут моторы, грохочут пушки и пулеметы, неудержимо несутся к целям реактивные снаряды. Нам приходится трудно, очень трудно — численный перевес на стороне немцев. Напарника я потерял, врезавшись в одном из боевых маневров в небольшое кучевое облачко, висевшее над полем боя. Выскочил — нестерпимо ярко брызнуло в глаза солнце, и я поздно разглядел торопящихся ко мне четырех немцев. Уходить бесполезно: скорость у них больше, догонят. Позвать на помощь? Без радио не позовешь. Спикировать? Тоже достанут, машины у них тяжелые. Значит — конец?!
Откуда-то из глубины сознания обжигающей струей вдруг пробилась эта предательская мысль. До мельчайших подробностей вспомнилось потом, о чем думал, что делал, когда самолеты врага зажимали в железные «клещи» и казалось, что нет никакой возможности вырваться из беды, как обостренным зрением различал на бледной синеве неба отсвет трассирующих пуль, как отдавались в висках одновременно и тяжелые удары собственного сердца, и глухой стук рвущихся снарядов. Но где-то в глубине души нашлись силы, которые поднялись над отупляющим отчаянием, над бессилием обреченности — и разорвались тиски оцепенения и страха. Пронизанный одним желанием, одной страстью победить во что бы то ни стало, разум отыскал решение — единственно правильное и спасительное.
Игра со смертью началась. «Мессеры» находились совсем близко. Почувствовал: вот-вот полоснут огнем. Резкий бросок влево и вверх. Они проскакивают мимо, не успевая повторить такой крутой маневр, слишком велика инерция их машин. Сделали круг и снова ко мне. Еще броски — с набором высоты, в разные стороны, на встречных с ними курсах. Им каждый раз приходится выполнять для нового захода почти полный круг, а я за это время успеваю подниматься все выше и выше — вниз уходить одному нельзя, там подошла новая группа немецких истребителей.
Такими бросками я затащил своих преследователей уже за пять тысяч метров. Жалит мысль: «Четверо против одного… Без напарника сожрут, если отступить… Надо поймать момент, хоть одного гада подловить в прицеле… Обязательно надо!»
На большой высоте, где острее ощущается нехватка кислорода, прыткости у немцев поубавилось. Я же чувствовал себя отлично, мысленно благодаря нашего школьного физрука Шварца, который делал из нас в спортзале, по его выражению, настоящих мужчин.
Есть, самый настырный, очевидно старший среди четверки, попался. На гашетки: огонь! огонь! «Мессер» дернулся, нехотя свалился на крыло, траурно задымив черным закрученным шлейфом.
Где остальные? Успели окружить. Тот, что позади, сейчас начнет стрелять. Резко кидаю машину вниз, мотору даю форсаж — и тут же «горка», носом в небо. В глазах потемнело от перегрузки. Немец проскочил, оказался впереди, заполнил сетку моего прицела. Огонь! «Мессершмитт» вспыхнул факелом.
Оставшаяся пара ухнула, как в прорубь, вниз, и я остался один.
На стоянке я с трудом выбрался из самолета, ступил на траву — ноги подкосились…
Мы уставали. Нас шатало ветром. Мы забывали, что кроме воздушного боя есть какая-то иная жизнь. Мы постоянно были свидетелями гибели товарищей и потеряли способность изумляться своему возвращению из боя живыми и невредимыми вопреки здравому смыслу и элементарному подсчету соотношения наших и вражеских сил, вопреки всяким теориям вероятности и невероятности

ЛЕВ ЛОБАНОВ (1918 - ? гражданский летчик. воевал в воздухе и на земле). ВСЕМ СМЕРТЯМ НАЗЛО, ЗАПИСКИ ФРОНТОВОГО ЛЕТЧИКА

две против сорока двух

наградной лист:
«...Обнаружив группу вражеских бомбардировщиков типа «Ю-88» и «ДО-215» в количестве 42-х самолетов... тт. (- товарищи. - germiones_muzh.) Памятных и Сурначевская (- на истребителях Як-9. - germiones_muzh.) вступили в бой. В результате боя сбито 4 вражеских самолета».
...Весна 1943 года. День и ночь полк ведет патрулирование над крупнейшим железнодорожным узлом Касторная и мостом через Дон в районе Воронежа и Лиски. Происходит перегруппировка наших войск перед великим Курским сражением. Противник бросает крупные воздушные соединения на бомбардировку охраняемых полком объектов.
Ранним утром 19 марта весь полк, за исключением дежурных истребителей Тамары Памятных и Раи Сурначевской, вылетает на отражение массированного налета на Лиски. Завязывается ожесточенный воздушный бой. Вражеские бомбардировщики, не выдержав дружного натиска истребителей, беспорядочно сбрасывают бомбы в поле и поспешно группами и в одиночку уходят. На земле догорают два сбитых «юнкерса». Полк без потерь возвращается домой.
К заруливающим на стоянки самолетам мчатся бензозаправщики, на подножках которых стоят мотористы и торопят шоферов: «Скорей! Скорей!..»
Командир полка майор Гриднев, выскочив из кабины, спешит на КП выяснить обстановку — дежурных истребителей нет на месте, они в воздухе.
Оперативный дежурный Инна Калиновская докладывает:
— На Касторную идет большая группа бомбардировщиков, в воздухе только два истребителя — Памятных и Сурначевская, связь с самолетами ведется непрерывно, слышимость хорошая.
Начальник штаба капитан Макунина и оператор наведения старший лейтенант Словохотова передают летчикам координаты противника. На экране радиолокатора наши истребители сливаются с противником.
Памятных сообщает по радио:
— Вижу самолеты противника!
Сурначевская добавляет:
— Их куча!
Что делать? На станции Касторная большое скопление эшелонов с войсками, боеприпасами, вооружением. Все это сейчас взлетит в воздух. Командир полка приказывает:
— Атаковать!
В ответ доносится какой-то шум, затем связь обрывается. Командир полка бежит на старт. Томительно тянутся секунды. Наконец механики один за другим докладывают: «Самолет к вылету готов!»
Четверка истребителей поднимается в воздух и идет в направлении Касторной. Вот и станция! Она цела. Много эшелонов — некоторые уходят, другие рассредоточены. Километрах в двадцати виднеется дымок и множество свежих воронок на земле. Самолетов в воздухе не видно. Где же Памятных и Сурначевская? При снижении обнаруживаются обломки самолета: ясно виднеется красная звезда на белой плоскости...
С тяжелым чувством возвращаются на аэродром истребители. Неужели обе летчицы погибли? Где второй самолет?
Всю ночь дежурные Калиновская и Ендакова надрываются у телефонов, но на этот раз даже посты ВНОС (- воздушное наблюдение, оповещение и связь ПВО. – germiones_muzh.) молчат. В тревоге за товарищей ни один человек в полку не спит. (- чтож. Наверное, и такое бывает. Девушки... - germiones_muzh.)
На рассвете звонок из штаба дивизии:
— Памятных и Сурначевская живы, находятся в Касторной. Высылайте за ними самолет.
Пришла телеграмма от командования фронта, в которой выражается восхищение бесстрашием, дерзостью и высоким летным мастерством летчиц Памятных и Сурначевской, отразивших налет 42-х вражеских бомбардировщиков, 4 из которых были сбиты.
Радостно встречали девушки отважных подруг, обнимали, поздравляли с победой, засыпали вопросами о подробностях этого необычайного воздушного боя.
— Все было, как обычно, — рассказывала Тамара Памятных. — Зеленая ракета — сигнал боевой тревоги, взлет. Идем в указанный с КП квадрат. Высота четыре тысячи метров.
Впереди на юго-западе вижу черные точки. В голове мелькнуло: «Птицы». Нет, идут слишком ровно, и высота большая.
Помахав Рае крылом: «Следуй за мной», — иду на сближение. Солнце сзади — можем подойти скрытно. Теперь ясно видим ниже себя метров на шестьсот большую группу фашистских бомбардировщиков, идущих в четком строю, чуть поодаль — другую группу. Десятки тяжелых машин, несущих тонны смертоносного груза, ощетинились во все стороны пулеметами. Несколько минут, и бомбы обрушатся на станцию.
Мгновенно созревает план: использовать внезапность и преимущество в высоте, разбить первую группу, не дать ей отбомбиться прицельно.
Сваливаем машины в крутое пикирование и открываем огонь по бомбардировщикам, идущим в центре группы. Из атаки выходим боевым разворотом; внизу под нами падают два горящих самолета. С земли поднимаются черные столбы взрывов, строй бомбардировщиков рассыпается. Следующая группа знает, в воздухе истребители, и подходит сомкнутым строем.
Снова атакуем, уже сзади, сбоку. Противник ведет по нас сосредоточенный огонь. Сближаемся до предела. Вижу в последнем самолете пулеметы и голову стрелка, даже различаю его лицо. Жму на гашетку — пламя заклубилось на правой плоскости «юнкерса».
Вдруг мой самолет, вздрогнув, резко переворачивается и, бешено вращаясь, стремительно несется к земле. Пытаюсь открыть кабину, расстегнуть ремни, но огромная сила вдавила меня в сиденье, не могу поднять руки, а земля приближается с каждой секундой. Под напором воздушного потока с треском срывается с кабины колпак. С трудом расстегиваю ремни, и меня с силой выбрасывает из кабины. Рука инстинктивно выдергивает кольцо. Рывок от раскрывшегося парашюта — и в следующее мгновение ноги встречают землю. Рядом горит мой самолет. Ощупываю шею, лицо — чуть-чуть поцарапало.
Вытирая кровь с лица, смотрю на небо. Самолеты противника уходят на запад, их атакует Рая Сурначевская. Значит, станцию отстояли.
— У меня больно сжалось сердце, когда я увидела горящий и падающий в беспорядке Тамарин самолет, — вспоминает Рая. — С отчаяния забыв осмотрительность и все правила ведения боя, я в упор всадила огневой залп в ближайший «юнкерс», который сразу окутался черным дымом и круто пошел вниз. И тут же почувствовала толчок, горячий пар заполнил кабину. Невольно отвалила в сторону и, планируя, стала выбирать подходящую площадку для посадки.
Температура масла поднялась до красной черты, пришлось выключить мотор и садиться в поле без щитков на фюзеляж. Приземлилась на бугре. Вокруг тихо. Вдруг вижу: бегут люди — кто с вилами, кто с палками, с ружьями. Увидев на крыльях звезду, пошли медленней, с удивлением рассматривая самолет и меня.
Я под расписку сдала охране машину и, взвалив парашют на плечо, двинулась к ближайшему почтовому отделению, чтобы связаться с командованием. А там мне сообщили: девушка-летчица с парашютом была здесь и уехала... (- слегка отполировано - такая была мода, для красоты. Извините. - germiones_muzh.)

АГНИЯ ПОЛЯНЦЕВА (1909 - 1988. командир эскадрильи 586-го истребительного авиаполка)

ПЕРВЫЙ БОЙ

в ту субботу до обеда я (- как инструктор. Автор недавно перевелся из гражданской авиации в истребители. Он талантливый летчик с большим налетом и быстро вошел в новое дело. – germiones_muzh.) летал с курсантами, а после «тихого часа» вместе со своим «стахановским» звеном, непременно побеждавшим во всех спортивных соревнованиях, «выжимал пот» на турнике и брусьях. Вечером в клубе показывали цветную американскую киноленту «Кукарача» и мультфильм «Три поросенка и злой волк». Досыта насмеявшись, в одиннадцатом часу разошлись отдыхать.
А ранним воскресным утром 22 июня, поднятые по тревоге, мы узнали на общем построении о начале войны с фашистской Германией.
Аэродром загудел, словно потревоженный улей. Готовили самолеты к бою. В штабе работала комиссия, комплектуя летчиков и механиков в боевые девятки — эскадрильи. Меня оставили командиром своего звена — с летчиками Савковым и Щербаковым.
В конце дня добрались ко мне из Ростова родные. Мать и сестра Зоя переживали, узнав о назначении в действующую армию, отец крепился: «Если не мы, то кто же?» На прощание вручил потемневший от времени серебряный портсигар с рубиновой звездочкой на крышке, полученный в 1921 году за участие в разгроме колчаковских банд от самого Ворошилова. (- я, простите, небуду упрощать и сглаживать. - Хотя и несогласен с иными формулировками. – germiones_muzh.) Под дарственной надписью Климента Ефремовича «Солдату Революции Лобанову Захару Васильевичу» отец нацарапал свою: «Сын, не посрами отца. 22.6.1941».
Мы срочно перебазировались на один из аэродромов севернее Одессы. Летное поле — плотный выгон, обрамленный лесочком, который хорошо маскировал наши выкрашенные в зеленый цвет машины. Рядом речка Усачевка. На ее берегу деревенька Покатное, где и расположился наш полк вместе с батальоном аэродромного обслуживания.
Все полетные карты — без единой пометки. Маршруты, курсовые углы, расстояния и прочие обозначения, обязательные до войны на любой маршрутной карте, теперь наносить запрещено, все это следует держать в памяти. Развернули полковую радиостанцию для связи со штабом соединения. Место расположения дивизии никто не знает, свои координаты по радио оттуда не сообщают. Полк получал самые разноречивые сведения о расположении наших и вражеских частей. Четкой линии фронта, похоже, нет. В небе днем и ночью гудели немецкие самолеты, но ни одного нашего в воздухе мы пока не видели.
На четвертый день войны все двадцать семь машин полка поднялись в первый боевой вылет. Из дивизии сообщили, что в нашем направлении идет группа бомбардировщиков Ю-87. С ведущим (- сталбыть, автор выполнял обязанности «ведомого» - прикрывал. – germiones_muzh.) — командиром полка Локтевым мы устремились на сближение с противником.
«Юнкерсы», штук тридцать, двигались слитной массой, а вокруг, не соблюдая строя, роем кружились «Мессершмитты-109Е», истребители. Каждая их пара не была жестко связана, ведомый пилотировал возле ведущего совершенно свободно, переходя с борта на борт, отставая или оказываясь впереди. Такое поведение немцев было для нас непонятным, ведь наш Боевой устав предписывал драться только в плотном строю.
Мы подходили со стороны солнца, врага увидели первыми и вовремя успели перестроиться в боевые порядки. Но тут и немцы заметили нас, заметались вокруг бомбовозов. Вот и встретились. Через минуту — бой. Озадачивало «нестандартное» поведение «мессеров», настораживало их большое количество: за первой группой из-за горизонта выплывала еще одна, такая же многочисленная.
Тревожила неопределенность: с кем начинать драку? «Мессеры» растекались, словно песок сквозь пальцы (- это более скоростные машины, чем И-16 наших истребителей. – germiones_muzh.). Вот только что впереди сошлись четверо, я изготовился было броситься к ним, но они брызнули в стороны, расходясь, и снова стало непонятно, кого же атаковать. Что это — хитрость или их обычная манера начинать бой таким непривычным для нас образом? А может, это их первая встреча с русскими и они просто знакомятся с нами, изучают выдержку и крепость нервов…
Одновременно с этими размышлениями нарастал азарт, мысли о возможной гибели не приходили в голову. Мы жили еще школьными представлениями о бое. Не доходило главное: теперь по нам будут бить не из кинопулеметов (как на учениях. – germiones_muzh.) — из настоящего боевого оружия, теперь побежденного будет ждать не нагоняй на разборе полетов, а самая настоящая смерть.
Немцы разделились. Одни резко ушли вверх, а другие, отойдя чуть в сторону, нырнули к земле. В глазах зарябило от множества крестов на крыльях. Стало ясно, что нас хотят взять в «клещи», атаковать сразу с нескольких направлений. Качнув крыльями, командир эскадрильи подал команду: «Действовать звеньями самостоятельно!» Едва успел я перестроить звено в правый пеленг и войти в глубокий вираж — на нас обрушился огонь.
Немцы атаковали, двигаясь встречным виражом. Верхние снижались, а те, что были внизу, постепенно поднимались до нашей высоты. Самолеты моего звена образовали замкнутое кольцо, что давало нам возможность видеть друг друга и прикрывать товарища со стороны хвоста. И вот мы уже сами оказались в сплошном замкнутом кольце примерно из двенадцати «мессеров». Сверху падают еще две пары, поливая свинцом наши машины. Только бешеное вращение по кругу спасает от попаданий (- И-16 очманевренная машина. – germiones_muzh.). Тело наливается чугунной тяжестью, с усилием держу глаза открытыми — на веки словно гири подвесили, вокруг мелькают красные искорки и оранжевые круги.
Мы не сделали еще ни одного выстрела — сейчас это бесполезно. «А что, если резко выйти из виража и самим в лоб атаковать «мессеров»? Вот только бы те, что клюют сверху, не успели подловить нас в момент атаки… Ну, попытка не пытка». Рывком, неожиданно для немцев, вывожу звено из виража. Вражеские истребители оказываются прямо перед нами, почти в лоб. Ближний, стремительно надвигаясь, заполняет сетку прицела — и проскакивает мимо, уже разваливаясь на куски от залповых очередей моих пулеметов. Следом, петляя, повалился вниз еще один «мессер».
Хотелось воскликнуть от распиравшего душу восторга: ура, я сбил противника! Я правильно рассчитал маневр и этим помог кому-то из моих ведомых расстрелять второго гитлеровца. Секунду, не более, длилась радость. Но в эту секунду решилась судьба Лени Савкова. Сверху на нас спикировали две пары «мессеров», уходя от них, я бросил машину на крыло вправо, Щербаков рванулся за мной, а Савков на входе в скольжение попал в трассы пулеметов и пушек.
Все произошло моментально: и наша атака, и гибель двух немцев, и взрыв машины Савкова (- если кто непонял: он сгорел в воздухе. Вот так бывает. – germiones_muzh.).
Стало окончательно ясно, что наша уставная тактика боя в плотном строю звена никуда не годится. Имей Савков возможность действовать самостоятельно, не будучи привязанным к строю звена, он, мастер пилотажа, ни в коем случае не допустил бы, чтобы по нему вели прицельный огонь! Отвесно падая в глубоком скольжении, я успел взвесить все «за» и «против» решения «отвязать» от себя Щербакова и работать с ним свободной парой.
У самой земли немцы нас потеряли. Я вывел машину в горизонтальный полет, подал условный знак: «Действуй самостоятельно!» Щербаков — как ждал этого — резко взмыл, перешел с борта на борт, развернулся, прошелся где-то позади и снова пристроился справа от меня, подняв руку с оттопыренным большим пальцем, дескать, так и надо, командир!
И тут же мы заметили низко идущий И-16. Он покачивался, иногда поднимался метров до ста, а затем снова как-то неуверенно и вяло опускался к земле. Это была «восьмерка» Ивана Винокурова. На самолете поврежден фонарь (прозрачная кабина. – germiones_muzh.), изорвана обшивка хвостового оперения. Иван ранен. Голова склонилась, разбитые очки болтались на резинке позади шлема. Иногда он медленно поднимал голову, на секунду-другую выравнивал машину.
Мы над нашей территорией, до аэродрома километров сорок, ему надо срочно садиться, он же ранен, да и машина подбита. Но как подсказать ему это, как? Вновь недобрым словом помянул я тех, кто до войны не удосужился оборудовать наши машины радиосвязью, твердя, что рация на истребителе станет только помехой, будет якобы снижать в бою инициативу летчика, ожидающего подсказки каждому своему действию…
Мы с Щербаковым прижались вплотную к самолету Винокурова, попытались показать руками: «Садись, садись немедленно — прикроем!» Иван то ли не видел нас, то ли не понял наших сигналов. Машина его круто задралась, потеряла скорость и сорвалась в штопор. Вскинулись на месте падения бледные язычки огня, и ветерок закрутил над землей еще один шлейф черного дыма…
Качнув крыльями над местом гибели нашего друга, мы развернулись, заметив впереди по курсу выходящую из пике, пару «мессеров». На форсаже свечой бросаемся туда. Поймав прицелом вражескую машину и взяв упреждение на ракурс, я с дистанции метров в двести открываю огонь. От машины Щербакова тоже потянулись трассы пуль и реактивных снарядов (- И-16 вооружен двумя скорострельными пулеметами и четырьмя «эрэсами» подвешенными на крыльях. Пушки небыло. – Т.е. мощная первая атака. – germiones_muzh.). Сверкнули почти одновременно два взрыва, и я увидел, как оба «мессера», густо дымя и разваливаясь на куски металла, падали на землю.
Внизу по всей видимой площади дымили костры сбитых самолетов. Сколько и чьих — сказать трудно. С кружащими в стороне «юнкерсами» вела бой вторая эскадрилья. Там, где дралась третья, все перемешалось: наши истребители и «мессеры» сбились в сплошную кучу, пронизанную дымной паутиной огневых трасс. Бросились на помощь, но тут «мессеры» прекратили огонь, развернулись, как по команде, на запад. В чем дело? Ах да, бензин у нас тоже на исходе — время уходить домой.
Мы летели с Щербаковым навстречу яростному летнему солнцу. Под безоблачным небом весь видимый мир дышал тишиной и покоем. Не верилось, что совсем недавно я был в жестоком бою, который видится сейчас нереальным, мучительным кошмаром, что я стрелял и сбивал, что стреляли в меня, пытаясь сбить, что на моих глазах погибли Савков и Винокуров. Прошедший вылет казался чуть ли не половиной прожитой жизни. Отныне все разделилось на то, что было до боя, и на то, что будет после него…

ЛЕВ ЛОБАНОВ (1918 - ? гражданский летчик. воевал в воздухе и на земле). ВСЕМ СМЕРТЯМ НАЗЛО, ЗАПИСКИ ФРОНТОВОГО ЛЕТЧИКА