Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

ОРАСИО КИРОГА (1878 - 1937. уругваец)

ОХОТА ЗА БРЕВНАМИ

мебель из розового дерева так и не появилась бы в доме мистера Холла, не случись эта история с граммофоном.
Проезжая однажды вечером мимо конторы «Эрба Компани», Кандию увидел в раскрытую настежь дверь, что мистер Холл хлопочет возле какой-то диковинной машины.
Как всякий индеец, Кандию ничем не выдал своего удивления и, придержав лошадь, переступившую полоску света, посмотрел совсем в другую сторону. Но разве индейцу перехитрить англичанина! Ни изрядная порция виски, ни жара, которая в тот душный вечер была особенно невыносима, не лишили мистера Холла ясности мысли. Заметив индейца, он даже не поднял головы от граммофона. Озадаченный Кандию, несколько помешкав, подъехал к дому и остановился возле двери.
– Добрый вечер, хозяин!.. До чего хороша музыка!
– Хороша… – процедил мистер Холл.
– Хороша… – повторил Кандию. – И как громко играет!
– Громко, – согласился мистер Холл, словно замечания гостя были не лишены глубины.
Кандию как зачарованный слушал музыку.
– А дорого это стоит, хозяин?
– Стоит?.. О чем ты?
– Да этот… говорильник… парни, которые поют?
Мутный, невыразительный и тяжелый взгляд мистера Холла сразу прояснился. В кассире «Эрба Компани» проснулся делец.
– Еще бы, конечно, дорого… А ты что – купить думаешь?
– Если б ты захотел продать… – вырвалось у Кандию, хотя он был убежден, что ему не купить такой вещи.
По дребезжащей пластинке прыгала игла…
Мистер Холл тяжело, в упор смотрел на смущенного индейца.
– Дешево продам… За пятьдесят песо!
Кандию замотал головой, простодушно улыбаясь то машине, то ее владельцу.
– Много денег! Не могу.
– А сколько дашь?
Индеец только улыбнулся в ответ.
– Где ты живешь? – наступал мистер Холл, решив во что бы то ни стало всучить индейцу граммофон.
– В порту.
– А-а… Да я ж знаю тебя, знаю… Ты Кандию?
– Да.
– Значит, это ты бревна вылавливаешь?
– Иногда случается, если бревнышко без хозяина…
– Хочешь, продам за бревна? Три распиленных бревна. Доставка моя. Идет?
Кандию по-прежнему улыбался.
– У меня сейчас ничего нет… А что эта машина… очень хитрая штука?
– Да нет, ерунда! Повернуть тут, а потом там. Я тебя научу. Когда будут бревна?
– Как знать… Скоро вот поднимается вода… А какое тебе нужно дерево, хозяин?
– Розовое… Идет?
– Гм!.. Такое дерево сплавляют очень редко, разве что в самое большое половодье… А ты понимаешь в этом толк, хозяин. Замечательный товар!
– Но ведь ты взамен получишь настоящий граммофон!
Торг проходил под звуки британской музыки. Англичанин всеми силами пытался вырвать согласие у индейца, а тот изворачивался как мог, уклоняясь от прямого ответа. Мистер Холл знал одно: такой случай упустить нельзя. Шутка ли: почти даром – в обмен на осточертевший ему граммофон и бутылку виски – получить несколько десятков досок ценнейшего дерева! Да и индейцу в конце концов ничего не стоит раздобыть бревна. Переговоры затянулись до поздней ночи…
Кандию живет на берегу Параны уже тридцать лет. Последний приступ лихорадки так измотал его, что вряд ли ему протянуть еще несколько месяцев. Целыми днями, надвинув на глаза обтрепанную шляпу, сидит он неподвижно на своем раскладном стуле. Только мертвенно– бледные руки его все время двигаются и дрожат мелкой дрожью, как ощипанный попугай. Изуродованные тяжелым трудом, они напоминают лапы какого-то животного. А вздутые зеленые жилы, которые разбегаются от запястья к пальцам, делают их похожими на два негатива.
Прежнего Кандию не узнать! А ведь было время, когда он честно служил сторожем на банановых плантациях и сверх того незаконно промышлял на Паране, вылавливая из реки бревна, которые течением уносило с лесосплавных участков. Чаще всего бревна попадались в половодье. Особенно же хорошо шло дело, если какой-нибудь пеон (- батрак. Непутать с гаучо: пеон пахарь, а гаучо пастух. - germiones_muzh.), забавы ради, ударом мачете разрубал веревку, стягивающую плот. У Кандию была настоящая подзорная труба. По утрам, сидя на берегу, он внимательно просматривал гладь реки. Как только ему удавалось заметить у мыса Итакаруби светлую полоску бревна, он изо всех сил мчался на своей лодке навстречу добыче.
Если бревно замечено вовремя – поймать его не так уж трудно. Мачете в руках опытного охотника и быстрые весла сделают свое дело – громадное бревно пойдет за лодкой, как за катером.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
На сплавном участке Кастелюма, вверх по реке за Пуэрто Фелисидад, после шестидесяти дней небывалой засухи начались проливные дожди. Во время жары работы приостановились. Альсапримас{25} рассохлись, соскочили железные ободья. Более семи тысяч бревен скопилось на берегу Ньякангуазу – целое состояние! Но фирма «Кастелюм и компания» была озабочена и отнюдь не испытывала ничего похожего на радость. Как известно, бревно весом в две тонны не стоит и двух соломинок, пока оно не в порту.
Из Буэнос-Айреса летели приказы о возобновлении работ. Управляющий участком затребовал мулов и альсапримас. Ему обещали, что мулы будут, как только он с первым катером вышлет деньги. Но управляющий доказывал, что сможет переслать деньги, как только прибудут мулы.
Время шло, а дело не двигалось. Несмотря на сильный дождь, на участок приехал сам Кастелюм и увидел на обрывистом берегу Ньякангуазу несметное количество бревен в штабелях.
– Сколько? – спросил он управляющего.
– На триста тысяч песо, – ответил тот.
Нужно было действовать срочно, не считаясь с непогодой. Некоторое время Кастелюм молча разглядывал вспухшую реку. Под струями дождя фигура всадника в резиновом плаще и его лошадь сливались в одно целое. Внезапно, не вынимая руки из-под плаща, он указал в сторону реки и спросил:
– Как вы думаете, покроет вода пороги?
– Если так будет лить – наверняка.
– Все люди на участке?
– Да! Ждем ваших распоряжений.
– Хорошо, – сказал Кастелюм, – думаю, что все нам удастся как нельзя лучше. Слушай, Фернандес, сегодня же вечером натяни канат, и начинайте сбрасывать бревна в воду. Путь пока свободен. Не сегодня-завтра я буду в Посадас. Оттуда при первой возможности спустим лес в Парану. Понятно? Этот дождичек нам на руку!
Управляющий, широко раскрыв глаза, смотрел на хозяина:
– Канат не выдержит и первой сотни бревен.
– Возможно, что и так. Но это пустяки. Будет стоить нам нескольких тысяч. Раздумывать некогда. Поговорим потом.
Фернандес пожал плечами и тихонько засвистел.
К концу дня дождь стих. Пеоны, промокшие насквозь, тянули бревна с берега на берег, сооружая заводь. Вода сильно поднялась, и Кастелюм на лодке отправился в Посадас.
За сильной засухой – сильные дожди. На другой день начался страшный ливень. Более двух суток горы содрогались от обрушившихся на них потоков воды. Тихая Ньякангуазу превратилась в бушующий поток. Грохоча, как лавина камней, стремительно неслась вода. Продрогшие пеоны сбрасывали бревна в заводь. Мокрая, прилипшая к телам одежда подчеркивала их худобу. Изнемогая от усталости, пеоны работали не жалея сил. И каждый раз, когда громадное бревно, подпрыгивая, скатывалось вниз и с грохотом пушечного выстрела погружалось в воду, воздух оглашался их ликующим и яростным: у-у-у-х!
Хлестал дождь, ломались багры, измученные люди то и дело падали в жидкую грязь. А лихорадка шла по пятам за ними.
Внезапно ливень прекратился. В зыбкой тишине слышался шум дождя над соседним лесом. Гулко и глухо ворчала Ньякангуазу. Отдельные, редкие и тяжелые, капли падали с обессиленного неба. Но ветра не было, и в воздухе чувствовалась какая-то тяжесть. Не успели пеоны передохнуть и пару часов, как снова хлынул дождь. Сплошная, плотная, белая стена воды обрушилась на землю.
В заводи плавающий барьер преградил дорогу первым бревнам и, прогибаясь и скрипя, сдержал напор следующей партии. В конце концов канат, не выдержав осады, лопнул и… бревна прорвались.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Кандию следил за рекой, не отрывая глаз от подзорной трубы. «Если вода в Сан-Игнасио поднялась с прошлой ночи на два метра, – думал он, – за Посадас, должно быть, страшное наводнение». Вскоре появились первые бревна. Плыли кедры и прочая мелочь. Охотник терпеливо ждал своего часа.
Прошла ночь. Вода поднялась еще на метр. К вечеру следующего дня Кандию вдруг заметил у мыса Итакуруби целую лавину отличнейших бревен. Шел, поблескивая светлыми спинками, совершенно сухой лес. Кандию не верил своим глазам!
Ну, теперь не зевать! Кандию прыгнул в лодку и что было силы понесся навстречу бревнам. Но не так-то просто плыть по Паране в половодье. Что только не попадалось ему на пути в мутном, пенистом потоке!
Вывороченные бурей деревья плыли вверх черными корнями, как гигантские осьминоги. Трупы мулов и коров плыли рядом с трупами хищных зверей. Высокие конусы муравейников плыли вместе с глыбами земли. Один раз встретился даже мертвый ягуар. Камалоты (- радбы вас попугать – но это водные и болотные растения. – germiones_muzh.) и гадюки то и дело высовывали головы из воды.
Кандию непрерывно натыкался на что-нибудь, сворачивал в сторону. В конце концов он настиг бревно и, вонзив мачете в розовую мякоть ствола, некоторое время тянул его за собой. Деревья цеплялись за лодку ветвями. Пришлось изменить тактику. Он накинул лассо на бревно и принялся грести прямо к берегу. Началась глухая и яростная борьба. Каждый взмах весел уносил частицу жизни индейца.
Вытащить такое громадное бревно, да еще в разгар половодья, не под силу и трем здоровенным парням. Но за спиной у Кандию был тридцатилетний опыт охоты на Паране, и ему чертовски хотелось стать хозяином граммофона.
Наступила ночь. Она принесла немало удивительных событий. В темноте казалось, будто лодка скользит по черному маслу. Мимо проплывали густые тени. Один раз о лодку ударился утопленник. Кандию, наклонившись, увидел широко раскрытый рот и стеклянные глаза. А гадюки, эти непрошеные гости, так и норовили забраться в лодку. Кандию видел однажды, как они забрались по колесам парохода до самой палубы.
Титаническая битва с бревном продолжалась. Бревно дрожало под водой, сопротивляясь упорству индейца. В конце концов оно сдалось. Кандию круто повернул лодку и, собрав последние силы, потащил бревно прямо к скалистому берегу Тейукуаре.
То, что он проделал в течение десяти минут, чтобы добраться до берега с бревном на буксире, стоило нечеловеческих усилий. От невероятного напряжения жилы на его шее вздулись, а мышцы на груди свело судорогой. Когда лодка, сильно накренившись, ударилась о камни, у Кандию только и хватило сил, чтобы закрепить веревку и упасть ничком, без сознания.
Лишь месяц спустя мистер Холл получил свои три десятка досок, и ровно через двадцать секунд вручил Кандию граммофон и двадцать пластинок в придачу.
Фирма «Кастелюм и компания», несмотря на целую флотилию катеров, высланную для ловли бревен, понесла весьма значительные убытки.
И если когда-нибудь Кастелюм посетит Сан-Игнасио и, чего доброго, заглянет к нашему кассиру, он будет немало удивлен, увидев в его столовой прекрасную мебель розового дерева.

СПЯТ КУРГАНЫ ТЁМНЫЕ... (поёт ЛАВРЕНТИЙ МОСОХА)

https://www.youtube.com/watch?v=SviQNiVvHT0
- да. Малокто знает, что впервые в фильме "Большая жизнь" песню про то, как выщел в степь донецкую парень молодой - исполнил не Бернес, а Лаврентий Масоха. Спел бесхитростно, не обыгрывая ювелирными интонациями нюансов, не оглушая трубным голосом. Чего-то это да стОит. 

ВЕСЁЛЫЕ БУДНИ. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ГИМНАЗИСТКИ (1906)

НАШ ЮБИЛЕЙ (- гимназии. – germiones_muzh.)
ну, давай Бог памяти, ничто не забыть и все толком записать, как и что y нас на юбилее происходило. Накануне в семь часов была генеральная репетиция. Весь вечер состоял из двух отделений. Были номера, где девочки и хором пели и по одиночке -- не я конечно. -- Две ученицы соло на рояле играли, остальные декламировали порознь, или по несколько вместе. В самой нижней зале устроили такое возвышение вроде сцены, но без занавеса, -- что же там прятать? Ведь нечего: кончил и уходи сам.
Промучили нас на репетиции порядочно, пока мы научились по-человечески кланяться, -- вовсе не так легко: карабкайся на ступени, потом иди несколько шагов, a потом уж приседай, да так, чтобы реверанс на самой середине вышел. Будто и не хитро, a никак на место не попадешь, то перескочишь, то недоскочишь! Наконец сообразили: влезть на ступеньки, сделать шесть шагов, потом присесть. Наладилось.
На следующее утро велено было к одиннадцати часам придти на молебен. Начальства понаехало, видимо-невидимо, все мужчины: и какие-то на синей подкладке (- темносиний цвет вицмундиров Министерства народного просвещенья. Но также и Академии художеств, и еще койкаких департаментов. – germiones_muzh.), и какие-то военные генералы с красными лампасами. Чего этим-то собственно говоря надо было, -- не знаю, в кадетском корпусе, там конечно, им место, но y нас?.. Ну, да это не мое дело, -- были, да и все тут.
Выстроили нас всех по классам, по росту в средней зале, куда мы однажды прикладываться бегали... Я на самом переди очутилась, то есть конечно священник с дьячком все-таки еще впереди меня были. Направо и налево от них хор, вкось от правого хора приезжее начальство, a учителя и учительницы в дверях, которые ведут из залы в коридор. Одним словом, был молебен как молебен: священник свое говорил, певчие пели, три или четыре ученицы в обморок попадали.
Потом батюшка речь сказал; ну, понятно, всех хвалил, желал успеха. Да я, по правде, не очень и слышала, потому в это время одна шестушка (шестиклассница. – germiones_muzh.) грохнулась, мы и смотрели, как ее подбирают. После молебна нас всех домой распустили и сказали быть вечером к семи с половиной часам в форменных платьях, но ленты и воротники какие угодно можно надевать. Мы разошлись, a наша начальница повела приезжее начальство к себе в квартиру кормиться.
Конечно мы с мамочкой днем еще раз "Мальчика (- у Христа на ёлке, Достоевского. – germiones_muzh.)" нашего подрепетировали, a то ведь как на грех запнешься. Волосы мне к вечеру распустили, только сверху завязали таким сумасшедшим saumon (- «лосось» по-францусски. Имеется ввиду цвет лососины: оттенки были очважны в нарядах той эпохи. – germiones_muzh.) бантом, вроде бабочки, и надели большой гипюровый воротник; на шею тоже saumon ленту, передник долой.
Мамуся нарядилась в черное шелковое платье и была дуся-предуся. Папочка тоже молодцом выглядел, так что я с гордостью могла вывести их в свет. Из посторонней публики только и пускали, что пап да мам участвующих.
Девчоночки наши все пестренькие: синие, розовые, красные и голубые ленточки так и мелькают. Люба была премиленькая; волосы y неё ниже талии, каштановые, пушистые-пушистые; их тоже распустили, наверх, так же как и мне, прицепили бант, но ярко-красный как мак. Ей ужасно шло, личико y неё было такое задумчивое, прозрачное. Шурка по обыкновению вся так и дергалась от веселья и была пресмешная с "коком" (- завитая кверху челка. – germiones_muzh.) и голубым бантом. Полуштофик был совсем душка: в её стриженные кудрявые волосенки ей прицепили с каждой стороны около уха по маленькому голубому бантику, и она стала похожа на желтенькую болоночку. Вообще все в этот вечер были особенно веселенькие и миленькие.
Наконец, начальство -- опять таки генералы -- съехались и порасселись. Первая вышла одна девочка второго (предпоследнего [- нумерация в гимназии РИ была обратная: первый класс назывался седьмым! – germiones_muzh.]) класса и сказала по случаю юбилея какие-то стихи своего собственного сочинения. С одного раза я их не запомнила, знаю только, что закончила она так:
...Здесь, в этом храме просвещения,
Еще на много, много лет.

Конечно уж дурного ничего не говорила, a всех и все восхваляла!
Ей очень аплодировали. -- Потом пел хор:
Века возвеличат тебя...
Затем одна большая девочка сказала прелестное стихотворение "Стрелочник". После этого шесть "шестушек" говорили басню "Гуси". Это было ужасно мило!
В VI Б есть две пары близняшек -- одних фамилия Казаковы, других -- Рябовы. "Казачки" толстенькие, черненькие, a "Рябчики" худенькие, белобрысенькие, -- вот они и были "Гуси", два черных и два белых. Очень смешно, когда они все четверо за "Гусей" кричат: "Да наши предки Рим спасли!" -- важно так! Пятая девочка была за прохожего, шестая за рассказчика. Чудно вышло. Публика смеялась и много аплодировала. Потом играли на рояле, опять пели, опять и опять декламировали.
Но вот второе отделение. В первую голову наши (- Мусиного класса. – germiones_muzh.) "Бабушка и внучек". Дрожат, трясутся! Ничего, взобрались благополучно, чуть-чуть потолкались, но все-таки реверанс все трое разом сделали. Штофик была премилый мальчуган, и вышло страшно симпатично, когда она положила свою головенку на плечо бабушки Любы и заговорила:
Нет, бабуся, не шалил я,
A вчера, меня целуя,
Ты сказала: будешь умник,
Все тогда тебе куплю я.
-- Ишь ведь память-то какая...

растягивает Люба, и так это, так мило они говорили, просто чудо.
Опять пели, играли, декламировали и по-французски, и по-русски. Моя очередь приближается.,. Мой номер последний... И жутко, и весело-весело, сердце бьется тук-тук, даже слышно...
-- Ну, Муся, идите, -- говорит Евгения Васильевна и тихонько подталкивает меня к эстраде.
-- Страшно, ой страшно, Евгения Васильевна! -- шепчу я.
-- Вот тебе и раз! -- Муся трусит, вот не думала. -- Ну, с Богом!
Я поднимаюсь по ступенькам и тихонько крещусь около пояса, как всегда в классе, засунув руку под нагрудник передника.
"Раз, два, три, четыре, пять, шесть", -- про себя считаю я шаги, a рукой все делаю крестик на месте, где отсутствует нагрудник, затем приседаю, низко так.
"Только бы не шлепнуться", думаю я, a сердце -- тук-тук, тук-тук!
-- Какой чудный ребенок! -- слышу я чей-то голос.
-- Quelle superbe enfant! ( Какой великолепный ребенок! (фр.)) -- говорит еще кто-то.
-- Oh, le petit bijou! ( О, маленькая прелесть! (фр.))
-- Что за милая деточка! -- раздается с нескольких сторон, и мне сразу делается так радостно, к горлу точно подкатило что-то, но не давит: мне легко, весело и совсем, совсем не страшно, только щеки сильно горят, уши тоже, a руки холодные, как лягушки.
"Мальчик y Христа на елке," -- начинаю я. Сперва голос мой немного дрожит, но потом я начинаю говорить совсем хорошо; все дальше и дальше. Наконец я дохожу до своего любимого места, как он уже замерзает, и ему видится Христова елка:
"И вдруг -- о, какой свет! О какая елка! Да и не елка это, он и не видел еще таких деревьев. Все блестит, все сияет и кругом всё куколки. Но нет, это все маленькие мальчики и девочки, только такие светлые! Все они кружатся около него, летают, целуют его, берут его, несут с собой, да и сам он летит! И видит он -- смотрит его мама и улыбается. "Мама, мама! ах как хорошо здесь, мама!" -- кричит ей мальчик.
Здесь, чувствую, что-то щекочет в горле, точно плакать мне хочется, но я продолжаю, a в зале так тихо-тихо:
"Кто вы, мальчики? Кто вы девочки?" -- спрашивает он, смеясь и любя их. -- Это Христова елка -- отвечают они ему: -- y Христа в этот день всегда елка для маленьких деточек, y которых там нет своей елки. A матери этих детей стоят тут же в сторонке и плачут. Каждая узнает своего мальчика или девочку, а они подлетают к ним, целуют их, утирают их слезы своими ручками и упрашивают не плакать, потому что им здесь так хорошо!..
A внизу на утро дворники нашли маленький трупик забежавшего и замерзшего за дровами мальчика. Разыскали и его маму... Ta умерла еще прежде; оба свиделись y Господа Бога на небе".
Только я кончила, со всех сторон так и захлопали.
-- Браво! -- раздалось несколько голосов.
И живо-живо убежала с эстрады, но Евгения Васильевна опять толкнула меня в спину:
-- Идите же, Муся, раскланиваться.
И так я целых три раза выходила. Весело страшно, внутри что-то будто прыгает, тепло так чуть-чуть неловко.
Потом я хотела проскользнуть через коридор в залу поискать мамочку, но меня по дороге остановила начальница, синий генерал, какие-то две дамы, a потом наши учительницы и "синявки" (- классные дамы в синих платьях. – germiones_muzh.); все хвалили, говорили, что очень хорошо. Какой-то высокий учитель спросил мою фамилию; тоже дурень, -- будто на программе посмотреть не мог.
Наконец я добралась до папочки с мамочкой; a они там какими-то знакомыми разжились и разговаривают. Мамуся розовая, глаза как звездочки сияют: рада, что дочка не осрамилась. Знакомые меня тоже хвалили; так все-все время это только и делали, пока нас всех участвующих не повели в квартиру начальницы, где дали чаю с тортом, по вкусной груше и по веточке винограда. Для всех остальных чай был приготовлен в классах на больших столах, но им ни фруктов, ни торта не полагалось, только тартинки, печенье и лимон.
Попоив и покормив, нас отпустили домой. Мне было страшно радостно на душе и всю обратную дорогу я, не умолкая, болтала с папочкой и мамочкой, так что мамуся боялась, чтобы я горло себе не простудила, потому морозище так и щипал. Ничего, горло в целости доехало, только спать я долго не могла, мне все представлялось, как я выхожу, как-то место другое, говорю, a в зале тихо-тихо, и на меня все смотрят такие ласковые глаза. Ужасно, ужасно хорошо!

ВЕРА НОВИЦКАЯ (1873 - ?)

ЛЕОНЕЛЬ ЛИЕНЛАФ (мапуче)

Я ЗДЕСЬ

Я вишу в воздухе
как песнь птиц,
как запах цветов,
заполняющий пространства.
Я теку как вода
по этой реке жизни
по направлению к большому морю,
которое не имеет названия.
Я как видение
Древних духов,
Которые заснули в этих пампах.
Я сон моего деда,
Который уснул с мыслью,
Что однажды он вернётся
На эту любимую землю.

Он ушёл путешествовать,
Туда дальше,
За горизонт снов.

ОДИННАДЦАТЬ ГРАБШЕЙ И ОДИН ПОЧТАЛЬОН

что было дальше? Конечно, цирк Грабшей выступает и по сей день.
Три года он путешествует, а на четвертый всегда отдыхает в родном круглом доме. Все девять дочек Грабша до сих пор с восторгом участвуют в представлении, а с ними и все их дети, и с каждым годом трюки у них все искусней и головокружительней. Цирком они заведуют по очереди — то одна, то другая, по кругу. Каждые три года меняются. Кстати, к ним присоединился и Макс. Выступает огнеглотателем.
Вы спросите, где тетя Хильда? На кладбище — пусть земля ей будет пухом. В памятный день гала-концерта «Цирка семейства Грабш» в Чихенау, она, как обычно, стирала пыль со свинок-копилок, расставленных по полочкам. Одна свинка выскользнула, упала на пол и разбилась. Эта потеря так глубоко потрясла тетушку, что она и сама грохнулась со стремянки. Как ни делал ей Макс искусственное дыхание «рот в рот», как ни поливал из огнетушителя, к жизни она не вернулась, и пришлось ее похоронить.
Теперь в домике тети Хильды живет Олл. Домик — подарок Макса. У него-то есть свой собственный, и ему не хотелось лишних напоминаний о тете Хильде. Олл, разумеется, стал почтальоном. Он делает свою работу на совесть и очень доволен. Вот только собаки досаждают, рычат на него и хватают за брюки. Не все, конечно! Большинство собак и вовсе не замечают, как он приходит и уходит. А еще он состоит казначеем Чихенбургского окружного союза краеведов-туристов. Каждое воскресенье он ходит в поход через Воронов лес, к своим престарелым родителям, и пьет с ними кофе.
Да-да, Ромуальд и Олли постепенно состарились. Они больше не гастролируют с цирком. Они живут в круглом доме и стали степеннее. Но скучать — не скучают и много смеются.
С ними живет и бабушка Лисбет. Ей скоро исполнится сто лет. С тех пор как умерла бабуля Олди, она перестала выезжать из Чихенбургской округи. Вернулась было в свой домик в Чихау-Озерном, но через несколько лет сдала его молодой паре из Африки, а сама навсегда переехала в восстановленную маленькую комнатку в доме Грабшей.
Она каждый день варит кофе, задает корм курам, чистит курятник, собирает свежие яйца и убирает могилу бабули Олди. То есть холм. Его надо регулярно пропалывать и поливать. Каждый год на нем созревают великолепные дыни, слаще не бывает! Девять дочек Грабша, когда приезжают, едят их с большим аппетитом — остановиться не могут.
В доме Грабшей живет еще кое-кто: Альфредо. Для цирка он слишком стар. Главная клоунесса теперь — Арлоль, а трое ее дочерей — клоунессы на подхвате. Грабш построил для Альфредо маленькую хижину рядом с пещерой, с видом на холм бабули Олди. Старый клоун держит небольшой зоопарк из цирковых зверей, которые тоже состарились и больше не могут выступать — их привозят ему дочери Грабша. У Альфредо, под большими деревьями, они мирно живут еще несколько лет и удобряют сад Олли.
Да, сад и огород Олли снова разрослись, как в старые добрые времена. Когда жарит солнце, Олли накрывает там кофе, под сенью ревеневых лопухов. Туалетную палатку все так же переставляют с грядки на грядку, по старому плану Макса. Ее используют четверо. А в воскресенье вечером — пятеро.
Через три года к ним присоединится еще один жилец: сам Макс. Надоело ему глотать огонь на арене. Остаток жизни он хочет посвятить технике, смастерить идеальную доильную установку для морских свинок. Кажется, изобретателю уже пришло в голову несколько сенсационных идей, но это пока секрет! Конечно, еще он будет помогать Олли доить ее стадо. Само собой. Шутка ли, две дюжины молочных свинок, опять выросших до размеров хорошего мопса. А Макс не из тех людей, кто будет стоять и смотреть, как другие работают. Грабш и ему собирается построить дом посреди морковной рощицы.
А еще к ним собирается приехать Антон. Сорок лет пробыл он плотником. Теперь ему хочется несколько лет приятно отдохнуть в компании любимых друзей.
В глубине души он мечтает организовать в доме Грабшей небольшой смешанный хор. Если бы только Грабш не пел так громко, тем более что у него совершенно нет слуха! Но приедет он, конечно, чтобы помочь Грабшу строить дом для Макса.
Как видите, дом Грабшей превратился в дом престарелых — но совсем не в такой, какие они обычно бывают. Жить и стареть здесь — одно удовольствие!
Олли до сих пор усердно хлопочет по хозяйству: и готовит, и стирает, и делает уборку, и работает в саду, и даже ездит в Чихенау за покупками — верхом на верблюде. Прохладную пещеру с необычным запахом она сдает горожанам на лето. Дачники валом валят — и приносят Грабшам неплохой доход.
Под прохладным сводом, откуда свисают спящие летучие мыши, однажды провели отпуск даже бундесканцлер с супругой — и остались очень довольны. Конечно, они тоже не ленились ходить в туалетную палатку.
А каждые четыре года Воронов лес оглашает шум и гам — это цирк приезжает домой. А с ним — девять дочерей и теперь уже двадцать шесть внуков. И конечно, девять зятьев Грабша. Но перечислять и описывать их — пожалуй, будет уже чересчур. Дети так весело и дружно орут, что их слышно до самого Чихенау — если ветер дует в нужную сторону. В такие года пещера и без дачников набита битком, сенной чердак — тоже, дети спят даже в курятнике меж кур и морских свинок, и им это страшно нравится.
Через год цирк снова собирается в караван и уезжает, тогда сад и лес могут передохнуть. Снова наступает тишина, старички с облегчением вздыхают — раньше собственного голоса было не слышно, а теперь можно спокойно поболтать. Но проходит немного времени, и они начинают скучать без цирка и ждать, когда же он снова приедет, когда весело загалдит молодежь.
Строительством Грабш занимается только в светлое время суток и только до первого снега. По вечерам и зимой он читает. У него еще не кончились книги из мешка. К тому же он перечитывает те, что ему особо понравились. А за скучными книгами засыпает. Он опять отрастил длинную, пушистую бороду. Только теперь она белая. Олли хватается за нее каждый раз, когда бывает гроза. А в те вечера, когда ярко горит закат за болотом, Олли кутается в бороду мужа, сидя на печной дверце на берегу.
Олли и Грабш до сих пор иногда препираются. Обычно — по пустякам. И конечно, любя. Немножко поспорить даже приятно, для остроты. Но на печной дверце они общаются очень мирно. Называют друг друга «моя храпелочка» и «сладкая пяточка».
Кстати, сегодня с утра кто-то говорил мне, что и капитан Фолькер Штольценбрук, который давно вышел на пенсию, вроде бы хочет переселиться на закате жизни в Воронов лес, в дом Грабшей — вдвоем с супругой. Но что скажут Грабши?
— Что ты на это скажешь, Олли? — спрашивает Грабш.
— Почему бы и нет? — отвечает Олли. — Их двое, а нас тут четверо, будут плясать под нашу дудку как миленькие. А свежий ветерок в доме не помешает. Вот только с шубой как быть?
— Да у того случая давно вышел срок давности, — говорит Грабш.
Он пукает особенно звучно и мелодично, сам задумчиво слушает, качает головой и бормочет:
— И кто это говорил, что у меня нет слуха?
Олли серьезно интересуется:
— Кажется, ты говорил, что госпожа Штольценбрук играет на арфе? Вы могли бы составить дуэт…
В этом что-то есть. Может, они могли бы дуэтом аккомпанировать хору Антона? Надо только сказать ему, какие музыкальные таланты кроются в глубине Грабша.
Но Ромуальд уже перенесся мыслями совсем к другим вещам.
— Стройка — это, конечно, хорошо и полезно, — заметил он. — Но слишком разрешено и не опасно. А хочется чего-нибудь запрещенного… Как ты думаешь, Олли, может, сгоняем на разбой, пока Штольценбруки не переехали?
— Ладно, — ласково соглашается Олли. — Ограбим дом тети Хильды, пока Олл разносит почту. А когда он в следующий раз придет к нам на кофе, вернем ему вещи.
— Ты издеваешься, что ли? — сердится Грабш. Но потом в глазах у него загораются огоньки. — А может, — шепотом добавляет он, — Штольценбрук присоединится? Он ведь больше не работает в полиции. На пенсии чего не бывает? Больших-то планов я и не строю. Просто в виде хобби, понимаешь? Тут кролика сцапаем, там тортик…
— Ромуальд, надо его спросить, — вздыхает Олли. — Тебе отказать невозможно.

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»

(no subject)

искусство легче овладевает звуками, чем, например, вкусами, — и музыка всегда будет совершеннее поваренного искусства (Александръ Потебня, выдающийся лингвист и мыслитель)

"...ЭТО ЛЮБОВЬ МОЯ" (песня из фильма "Вам и не снилось". поёт ИРИНА ОТИЕВА)

предложу вам не классику и не народную. Но послушайте - и посмотрите
https://www.youtube.com/watch?v=W_tZNxyGAwI
если вы смотрите наше старое кино, то наверное знаете этот фильм. По повести Щербаковой "Роман и Юлька". И помните этих детей. Встретившихся недля голимого секса, как водится теперь. Этот мальчишка - но ведь настоящий мужчина. Эта девочка, неприметная совсем - как она становится красивой, когда любит (а я видел такое и не на экране, слава Богу). А смерть...
- Это не смерть.

СЕСАР ВАЛЬЕХО (1892 - 1938. перуанец)

ДОРОЖНАЯ МОЛИТВА

А эта горечь для кого, не знаю!
Возьми ее себе перед закатом,
Светило, и лохмотья моей боли
Повесь себе на грудь Христом распятым.

Ты слышишь? Вой гитары! Тихо, тихо!
Ведь у тебя в крови не прекословить,
Сказали - засиделась, злятся, от обиды
Набить себе на лбу синяк лиловый.

Дорога голубеет, речка лает
Уже заходит лоб в поту увечный,
Холодный, искривленный. Умирает
Плод сорванный рукой бесчеловечной!

Немой долины свята позолота
И в плаче гаснут угольки от пота!

И пахнет время, унавожено стихами,
Чтоб проросло в нем мраморное семя
Той златоносной песни
Что жаворонком в моем сердце тлеет!

кто это там, вспомни своего дедушку и тёплый дождь в декабре

подходя к окраине города Чихенау, Грабш встретил Макса, бегущего ему навстречу.
— Вот повезло! — покричал тот издалека, опасаясь, как бы Грабш не обнял его. — Я как раз шел к тебе в лес. Для тебя есть работа, и очень выгодная!
И он рассказал удивленному Грабшу про одного пенсионера из Чихенау, который уже много лет в День святого Николая изображал этого святого в актовом зале ратуши.
Но в этом году его неожиданно скрутила подагра, да так, что он не может пошевелиться. А праздник, как известно, сегодня вечером. И теперь все как сумасшедшие ищут нового Николая: высокого, статного мужчину, по возможности — с бородой.
— Думаю, ты годишься для этой работы как никто другой! — воскликнул Макс.
— Я разбойник, — угрюмо ответил Грабш, — полиция спит и видит, как бы меня сцапать.
— Да ведь никто не заметит, что это ты, — успокоил его Макс. — Ты придешь в темноте и уйдешь в темноте, а в зале ты будешь ряженый. Закончишь — получишь пятьдесят марок наличными. На них Олли купит все, что пожелает. Ну как?
Грабш подумал об Олли. Она давно об этом мечтала: чтобы он добросовестно зарабатывал деньги!
Апельсинка моя, пусть будет по-твоему, подумал он, грохнул Максу на плечо набитый пододеяльник и хмыкнул:
— Была не была!
Страшная метель мела в этот памятный день, можно сказать — пурга. Из-за нее не рассветало по-настоящему. Грабш спокойно добрался до гримерки за сценой ратуши, и его никто не узнал.
Макс побежал сказать бургомистру, что в последний момент удалось раздобыть нового исполнителя на роль Николая.
Затем он со всех ног бросился назад, запер гримерку на крючок и принялся наряжать Грабша. Костюм лежал наготове, и красная шуба даже подошла по ширине, только была коротковата. Находчивый Макс на скорую руку пришил к подолу и на рукава широкие полосы ваты. Потом напудрил бороду и волосы Грабша белоснежной пудрой и, набрав розового грима в обе руки, нарумянил ему щеки, красным накрасил нос и нахлобучил на разбойника красный колпак.
— Глянь-ка, — сказал он, развернув Грабша к зеркалу.
— Кто это там? — недоверчиво спросил Грабш.
— Это ты, кто же еще? — со смехом ответил Макс.
Но только Грабш ему не поверил.
В актовом зале зашумели. В День святого Николая в Чихенау было принято приглашать всех родителей с детьми младше семи лет в большой зал ратуши; где их поздравлял бургомистр и члены городского совета. Программа праздника много лет была одна и та же: сначала школьный хор пел «Белые снежинки кружатся с утра…», потом директор школы говорил речь, потом мужской хор «Гармония» пел «Завтра будет Рождество, завтра будет праздник», потом кто-нибудь из детей наизусть рассказывал «Ночь. Мороз. Сверкают звезды с высоты небес…», потом госпожа Штольценбрук играла на арфе, а жена бургомистра исполняла «Тишь и покой ночью святой», потом речь говорил бургомистр, а потом звонил колокольчик, и выходил святой Николай. Немного поговорив с детьми, он проходил по залу и раздавал печенье и апельсины из громадного мешка, а потом — под громкое чавканье зала — церковный хор пел «Бубенцы, бубенцы радостно гремят! Звон идет во все концы, саночки летят!». Затем детей поздравлял священник, под его речь большинство детей засыпали. Родители тоже. Но под конец всех будил полицейский духовой оркестр громовым исполнением марша «В лесу родилась елочка». Потом все шли по домам.
Так проходил День святого Николая в Чихенау. Пятьдесят лет подряд. Таким его ожидали и в этом году. Макс старался впопыхах втолковать это Грабшу. И с ужасом видел, что Грабш вообще не представляет себе, кто такой святой Николай и зачем он нужен. Когда Ромуальд был маленький, Николай никогда не приходил к нему в пещеру.
К тому же Грабш не умел читать и не видел ни одной книжки про Рождество. Изредка, выходя на разбой перед Рождеством, он обращал внимание на витрины в городе, сплошь украшенные изображениями Николая. Разбойник думал, что это гномский предводитель. Про гномов ему рассказывал дедушка, который его растил и воспитывал, с тех пор как отец сгинул в тюрьме, а мама сбежала с бродячим цирком.
— Итак, ты у нас — старик, который пришел из леса, — повторно объяснял Макс, обливаясь потом.
— Старик? — фыркнул Грабш. — Да мне лет тридцать пять — тридцать восемь, не больше!
— Знаю, — сказал Макс, теряя терпение. — А ты притворись, как будто ты старик. Вспомни своего дедушку! Сначала надо рассказать детям, что ты пришел из леса и у тебя есть толстая книга, в которой записаны все их плохие и хорошие поступки. Потом чуть-чуть погрозишь им розгами и скажешь, чтобы в следующем году вели себя еще лучше. А потом пройдешь по залу и раздашь детям сладости из мешка.
Грабш вообще ничего не понял. Но в зале уже запел школьный хор.
— А где мешок? — с интересом спросил Грабш.
Макс приоткрыл дверь и показал на огромный, битком набитый мешок около сцены.
— Чем он набит? — выпалил Грабш, да так громко, что услыхали даже зрители в зале, которые слушали речь директора школы.
— Тсс! — шепнул Макс и закрыл дверь гримерки перед носом у Грабша.
— Чем набит? Всем подряд, чего не жалко нашим супермаркетам, булочным и кондитерским. Кексы и печенье, которые за год не удалось продать. И апельсины второй сорт.
— Есть хочется, — буркнул Грабш и взялся за ручку двери.
— Ромуальд, тебе скоро на сцену, некогда жевать, — нервно уговаривал Макс. — После выступления съешь сколько захочешь.
— Когда уже ничего не останется? — возмутился Грабш.
— Останется обязательно, — ответил Макс. — Тут внизу еще остатки с прошлого года и с позапрошлого. В общем, соберись и ничего не ешь до конца праздника!
— Если я столько выдержу, — вздохнул Грабш.
В зале тем временем выступал мужской хор «Гармония». Разбойник зевнул.
— В хоре поет Антон, — заметил Макс. — Слышишь, публика уже плачет? Да, и не пугай детей чересчур. Это им может быть вредно. И не забывай повторять, чтобы они брали пример со взрослых. Родители ждут, что ты это скажешь.
Грабш недовольно хмыкнул.
Под пение жены бургомистра и арфовый аккомпанемент госпожи Штольценбрук в гримерку привели двух девочек в длинных ночных рубашках с картонными крыльями. Стало очень тесно. Дверь еле закрылась.
— Это ангелы, — объяснил Макс, — ты с ними пойдешь на сцену. Смотри, не задави.
В зале бургомистр приступил к речи.
— Хочется писать, — сказал Грабш.
— Некогда! — заявил Макс. — Потерпи немного, успеешь.
— Я не могу терпеть, когда хочу писать, — рявкнул Грабш, задирая красную шубу.
— Но все туалеты — в подвале! — ужаснулся Макс. — Пока ты спустишься и поднимешься, опоздаешь на выступление!
Грабш ничего не ответил, рванул оконную раму и пописал прямо на улицу.
— Да, Эрна, климат меняется на глазах, — послышался с улицы мужской голос. — Такой теплый дождь в декабре!

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»