русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

ТЁТУШКИН ДОМИК ИЛИ ПЕЩЕРА РАЗБОЙНИКА?

в тот же день Олли и Грабш начали придумывать план нового дома. Но тут же заспорили, потому что Грабш представлял себе красивый дом совершенно не так, как Олли. Ему хотелось круглый дом. А Олли представляла себе четырехугольный. Грабшу хотелось высокую остроконечную крышу, как колпачок у гнома. А Олли хотела крышу пологую, как в загородном доме директора фабрики свиней-копилок. На этой фабрике в Чихенау она работала раньше, пока случайно не повстречала своего Ромуальда, собирая чернику в лесу.
В уме она даже распределила комнаты и теперь рисовала на стене пещеры:
— Тут будет спальня, тут кухня и ванная, здесь прихожая, а здесь — большая комната. Тут детские — полный мансардный этаж. Сначала, конечно, будут несколько про запас, но, когда строишь дом, надо подумать о будущем. Кто знает, может быть, через девять лет родятся все наши десять ребят, правда?
— Мне это все не нравится, — перебил ее Грабш. — Опять получится тетушкин домик, только побольше. Я вообще не хочу дом с перегородками, как в стойле. В моем доме должна быть только одна большая комната.
— А ванная? — спросила Олли.
— Для этого у нас есть водопад, — сказал Грабш.
— А туалет?
— Да тут кругом лес!
— А где вся семья будет спать?
— Где будет обедать, там будет и спать, — ответил Грабш. — Навалим у одной стены сена или листьев, вечером все зароемся в кучу. Будет очень уютно, правда?
— А еду готовить я тоже буду у кучи сена? — возмутилась Олли. — А где я буду рожать, ты подумал?
— Конечно, на куче сена, — сказал Грабш. — В хорошую погоду можно и на улице.
— Нет! — разъярилась Олли. — Ты опять придумал такую же пещеру, только, может быть, посветлей! А я хочу жить, как все нормальные люди, например, жители Чихенау!
— Да они не нормальные, — заметил Грабш. — Нормальный-то как раз я.
Олли расплакалась и пригрозила, что уйдет с Салкой в Чихендорф к тете Хильде или в Чихау-Озерный к бабушке Лисбет. Остаток дня они не разговаривали.
Ночью им не давали спать мрачные мысли, и каждый слышал, как другой ворочается, вздыхает и не может уснуть.
Наутро за чашкой крепкого кофе Олли откашлялась и сказала:
— Ну ладно, на ванной я не настаиваю. Но туалет должен быть обязательно!
— Согласен, — сказал Грабш и подправил чертеж на стене пещеры.
— А спать мы будем на чердаке, — сказала Олли.
Грабш решил, что это блестящая идея, и они совещались и правили чертеж, стирая и рисуя заново, пока не продумали все до конца. Довольны остались оба: Грабш настоял на том, что новый дом не будет похож на тесный домик фрау тетушки, а Олли добилась, что он не будет похож на пещеру разбойника.
— Даже голова разболелась, — пожаловался Грабш.
— Нужно еще решить, где именно мы построим дом, — сказала Олли.
Они вышли из пещеры, осмотрелись, и скоро сомнений не оставалось: они построят его между пещерой и болотом.
Грабш с облегчением рухнул на кучу листьев. Но Олли не оставляла его в покое.
— А из чего мы построим дом? — спросила она.
— В лесу полно камней и деревьев, — ответил Грабш.
— А гвозди? А цемент? Инструменты?
— Награблю, — сказал Грабш, зевая. — Как же еще?
— Нет, только не разбой! — громко рассердилась Олли. — Хватит с нас ограбления поезда…
— Опять ты за свое, — протянул Грабш.
— А как мы вдвоем построим целый дом? — спросила Олли.
— У нас будет разделение труда, — ответил Грабш. — Очень простое. Ты будешь думать, а я делать грубую работу.
— Глупости, — сказала Олли. — Например, кто будет подавать потолочные балки? Нужны помощники. Давай подумаем как следует, где бы нам их раздобыть.
— Только не сейчас! — взмолился Грабш и схватился за голову. — На сегодня я думал достаточно.
— Хорошо, — согласилась Олли, — тогда подумаем завтра.

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»

сексуальные фрукты буддийского древа Макалифон в Тайланде

в мистическом лесу Химвант бог Индра посадил дерево, на котором вырастают плоды в виде настоящих девушек! Они даж могут плясать и петь, (неговоря уже о...) - История такая. Бодхисаттва Вессантара, поселившись с семьёй в поисках духовного начала в лесу, испытывал многочисленные опасности со стороны всяких иогов и таксказать отшельников, накапливавших невероятное количество лишней энергии и стремившихся использовать ее - энергию - не поназначению. Вессантара выбивался из сил, защищая дочерей от их преследований. Медитации пропускал. И добрый Индра придумал по его просьбе дерево, чьи плоды полностью походили на красавиц. Похитив их и совокупившись с фруктом (бррр! Какая гадость), мужык засыпал аж на 4 месяца, а потом полностью терял сексуальный интерес. - Ну, так ему и надо, козлу...
В инете ходит также вариант названия дерева: "Макалипорн" - но я его категорически отвергаю как инсинуацию! Говорят, пара семян Макалифона хранилась в храмах Бангкока. По крайней мере, плоды ввиде девушек широко продаются теперь в Тайланде. - Правда, восновном это подделки... Зелёненькие такие. Но ведь тинки теперь в моде, верно:)?

из цикла О ПТИЦАХ

СОЛОВЬИНЫЙ ХАРАКТЕР
щас у нас май - соловьиное время. Давайте о соловьях.
Соловей непревзойденный вокалист птичьего мира. И хоть многие его слышат - а видали немногие. Он скрытен и нелюдим; даже "нептичИм"; есливам нужен адекват блаженному общительному добряку МоцАрту - это жаворонок. В отличие от него, соловей никогда в стайки несбивается. Ему Сальери ненужен: он индивидуалист. Характер у соловья "нервный, легковозбудимый и реактивный". - Вон как хвостом дергает во все стороны! Шырокораспространены рассказы про возвышенные соловьиные песенные дуэли... Эт верно: самцы, рассевшись на расстоянии друг от друга, начинают петь поночам, привлекая потенциальную подругу. А соловьихи делают променад, оценивая претендентов поголосу. Так и происходит выбор. Но те, кто остался одиноким и недовольным, часто от вокала переходят к полному контакту! Соловьи дерутся ненашутку, уже с "трескучим чириканьем", как верно отмечает дедушка Брэм. Недаром их ловят на особого, "манного" соловья: дикий ярый певец налетает на коварного "живого манка" - и попадает вловушку... В неволе соловья держали издревле. Это нетак просто: он пуглив и бьётся в клетке, которую приходится надолго накрывать, устраивая ему "тёмную ночь". Но постепенно пленник распоётся. Клетка должнабыть просторная; жердочки почти ненужны: он гнездится в корнях кустарника и больше по полу прыгает. А вот купаться любит - без "ванны" никак.
Питается эта птица насекомыми, слетая за ними наземь или доставая из-под коры. Может бузины поклевать. Летает быстро, но ввоздухе ловит редко. Ничем он непривлекает внешне: бурый, стройненький правда. С большими черными глазами. Главное у соловья - внутри. 280 разных манер! Чоканье, дудки, дроби, щелканье, пульканье, трели, росчерки... Одна "лешева дудка" чего стоит... Из глубины, наразрыв. Часами. А надож еще насиживающую жену кормить, птенцов; гнездо стеречь. Самому неумереть сголоду. - Откуда сил берёт? Да! Имейте ввиду, что соловьи поют и днём. Но ночью для соловьихи; а днем - чтоб другие самы знали: место занято! Здесь ссуки живу пою я.

ГДЕ РОЖДАЮТСЯ ЦИКЛОНЫ (из Старого - в Новый свет. 1919 - 1920)

тропические траги-комедии
было уже поздно, когда слуга пришел мне сказать, что какой-то господин ожидает меня в патио. Оказалось, что это дон Пепе. Паспортные формальности задержали его на несколько дней. Мы сели в тени колонн. Приближалась ночь. Свет лампы падал на худощавое лицо старого баска. Какая у него странная манера пристально глядеть на вас! Дон Пепе говорит, потирая руки, с выразительной мимикой и на его лицо поочередно изображается то жестокость, то ирония, то удивление. Он знает эту страну, да и многие другие, как человек, который потел и трудился на дорогах, в копях, по рекам. Никто как дон Пепе не сумеет так рассказать про эти тропические страны, где все, в одно и то же время, и просто и сложно.
— Французы не преуспевают здесь, — говорит он. — Они слишком торопятся. Здесь надо уметь выжидать. Главное, это придерживаться принципа «tanana», что значит: «откладывай всегда на завтра то, что может быть сделано сегодня»… Вам нужно срочно переговорить с кем-нибудь. Благодарите бога, если вам это удастся через две недели! Никогда не ждите определенного ответа, точного указания, ясной справки. Вежливости хоть отбавляй, но решения не добьетесь никогда. Креольская кровь течет медленно. Здешние жители фаталисты. Они ведь столько перевидали, даже самые молодые из них! Они привыкли к ударам грома, к катастрофам и теперь уже ни на что не реагируют. Воздух здесь слишком вялый.
Но если вы их обидите, берегитесь. Они мстительны и потихоньку доберутся до вас: в один прекрасный день вы будете лежать на земле, сами не зная почему.
Здесь есть две вещи, которые губят человека: тафия (- водка. – germiones_muzh.) и покер. Женщины менее опасны. Прежде всего алкоголь: в тех торговых портах, в Гвиаре, в Сиудад- де-Воливаре, в Сан-Фернандо, в Маракаибо, ничего не делается без водки и вина. Всегда со стаканом в руке! А под этим небом, с лихорадкой, малярией и со всеми их последствиями алкоголь губит вас в два счета. Но, если вам предлагают стаканчик и вы отказываетесь, тот привскакивает: «Es un desprecio»! Вот вам одним врагом больше и вдобавок неудавшееся дело. Игра здесь в крови у людей. Целые состояния создаются и рушатся за карточными столами. Ловкий человек обогащается очень скоро, но так же скоро и разоряется. Игра является хорошим очищающим средством для карманов людей, добывших деньги сомнительным путем.
Здесь ворочают миллионами, строят дворцы и умирают без гроша в кармане. Обществу это, впрочем, даже приносит пользу.
Ссуды под залог недвижимостей выдуманы для мошенников, и один бог знает сколько их развелось, явившихся неизвестно откуда; ведь сюда приезжают отовсюду, даже с каторги. Теперь, представьте себе, что один из таких богачей на час, сквозь руки которого прошло очень много денег, но который удержал их весьма мало, умирает, оставляя свою семью в бедности. Но после него остались недвижимости, плантации или концессии на копи, словом, нечто такое, что для женщины в стесненном положении может служить источником добывания денег. Появляется ростовщик, которых сколько угодно, и предлагает нуждающейся женщине наличные деньги, — конечно, возможно меньшую сумму, — под верное обеспечение. Он не сомневается, что через несколько лет — срок платежа ведь всегда наступает скоро — овладеет недвижимостями, плантациями, вообще всем имуществом своей клиентки, и, таким образом, получит чуть ли не в сто раз больше данных им взаймы денег.
Не мало громадных состояний создалось здесь таким образом. Во времена Кастро (- Сиприано, президента. – germiones_muzh.), правительство принимало участие в таких операциях. Когда кто-нибудь начинал обогащаться слишком скоро и слишком открыто, выжидали, чтобы он как следует разбогател, после чего объявляли его лицом подозрительным и — готово дело! в тюрьму, тридцать фунтов железа на ногах и все имущество конфисковать «pro patria».
Общественные обязанности обогащали людей. Но крайней мере так было во время владычества Кастро.
Должности президентов штата, префекта, директора таможни или почт предоставлялись только креатурам президента республики и притом на сравнительно короткое время. Нужно было набить себе карманы и затем убираться, — иначе беда! Раз как-то, случайно, на место префекта был назначен честный человек. Через шесть месяцев он был уволен. Тогда он явился к президенту и почтительно спросил его о причине такой немилости.
«Никто, — сказал он, — не имел повода быть мною недовольным». — «Что доказывает, что ты болван»! — ответил ему опереточный глава государства.
В один город назначают префекта. Он начинает с того, что закрывает, под предлогом охраны нравственности, все игорные дома, увеселительные заведения и тому подобные притоны, куда приходили играть, петь, танцовать и прочее. Выгоняют всех владельцев этих заведений. Привычные посетители несколько дней сидят дома и вдруг к величайшей своей радости видят, что через неделю все эти места вновь открываются подставным лицом префекта, который прикарманивает половину доходов от игорных домов и заработка девиц. Этот уважаемый чиновник, по той же системе, делается собственником всех кинематографов и всех танцевальных зал и, таким образом, получает возможность в короткое время накопить порядочное состояние, которое позволит ему спокойно ожидать того момента, когда он будет уволен или, не торопясь, хлопотать о другом месте.
Некий директор почт, содержание которого составляло от восьми до десяти тысяч боливаров, к концу своего управления, построил себе дворец, который обошелся ему в шестьсот тысяч. Что касается служащих, то они получали очень маленькое жалованье, но имели порядочные доходы. Во всем округе между ними существовало соглашение. В такой то день недели, телеграммы за такими-то нумерами, посылаемые Х… — Y… или Z… W… не должны были регистрироваться. Доход от этой комбинации делился по-братски.
Что касается армии, в которой насчитывалось, — да и теперь еще насчитывается, — так много генералов и полковников и так мало солдат, то она представляла также широкий простор для изобретательности офицеров. В Венецуэле вновь народился обычай подставных солдат. Какой-нибудь генерал обязан был содержать в гарнизоне двести человек. На это количество он получал деньги на жалованье, продовольствие и обмундирование. Нечего и говорить, что в казармах находилось всего на всего двадцать пять или тридцать человек, которых держали впроголодь и награждали побоями. Но вот получается известие об инспекторском смотре (об инспектировании ведь всегда предупреждают заранее). Тотчас же генерал приказывает произвести облаву по всем правилам искусства при выходе из кафе, театров и кинематографов.
Полицейские хватают всех, кто более или менее подходит к роли солдата, и, несмотря на протесты несчастных, командуют: «в казармы, марш!» Инспектирующий находит роту в полном порядке, которая после его отъезда немедленно распускается.
Бывают также случаи реквизиции. Нередко случается, что на границе Колумбии шайка конных иррегулярных войск устраивает набег на Венецуельскую территорию. Это просто бандиты, которые захватывают несколько быков, вешают пастуха и удирают. Но начальник приграничного округа — генерал или полковник — конечно, не упускают подобного случая. «Неприятель перешел на нашу территорию». Немедленно объявляется мобилизация и реквизиция лошадей, седел, оружия, продовольствия, которых владельцы, конечно, не получат обратно, когда победоносный отряд, во главе с увенчанными славою начальниками, возвратится с охоты на грабителей, которых давным-давно и след простыл.
— Да, дорогой monsienr, — продолжает дон Пепе, — если бы у меня было время, я мог бы представить вам целую галлерею портретов замечательных негодяев! Теперь эта страна отчасти обрела свою жизненную силу, но я, monsieur, знал времена владычества Кастро и был его жертвой.
Освещенное во мраке лицо дон Пепе принимает печальное выражение, но оно скоро заменяется иронической улыбкой, — Я был тогда землемером в небольшом прибрежном местечке, которое терроризировал президент штата, один из фаворитов Кастро. Я привез с собой несколько бочонков рому, который в этих местах считался редкостью. Дон Антонио, т.-е. тот президент, о котором я говорил, изъявил желание купить у меня часть этого запаса. Я назначил ему цену, но он нашел ее дорогой; я же, несмотря на его гнев, стоял на своем. В два часа дня я был арестован, по обвинению в шпионстве, и посажен в «Ротунду», с несколькими кило железа на ногах. Понадобилось вмешательство посланника Соединенных Штатов, чтобы мои ноги освободили от прикованных к ним ядер, да и то это сделали только через три дня. Я оставался в тюрьме четыре месяца и лишь благодаря настояниям того же посланника, являвшегося тогда представителем Франции, я был выпущен на свободу, но с запрещением пребывания в этом местечке.
— За эти четыре месяца, дорогой monsieur, я был свидетелем нескольких забавных сцен.
— Один политический деятель, дон Мартын… враг Кастро, сидел и днем, и ночью на цепи, недалеко от меня. Он был лишен права, получать пищу извне и ему давали самую отвратительную еду, в которой плавали насекомые. Раз как-то тюремщики, для забавы, посадили этого несчастного в кадку с нечистотами, так что видна была лишь голова, и, потрясая топориками, делали вид, будто хотят его обезглавить. Обезумевший от ужаса, заключённый нырял с головой в нечистоты. Эта шутка очень позабавила тюремных надзирателей, а Кастро, узнав об этом, хохотал до упаду.
— Молодой колумбиец, арестованный, как и я, без всякой причины, был закован совершенно голым. Каждое утро он получал сорок палочных ударов, а затем на него выливали сорок ведер воды, для его успокоения. После моего освобождения я отправился на Тринидад и явился в Колумбийское консульство, чтобы засвидетельствовать об обращении с моим злополучным сотоварищем. Молодого человека вскоре после этого выпустили. Понадобилась угроза интервенции, и тогда только обратили внимание, что его приняли за другого.
Наша тюрьма, со всеми ее ужасами, была еще хороша в сравнении с гнилой тюрьмой в Маракаибо, где в камерах постоянно стояла вода. Несчастные заключенные сидели там годами, самым жестоким образом позабытые правосудием, которое не могло предъявить им никакого обвинения, кроме только того, что они не понравились Кастро. Полковник Гонзалес К. был заключен в эту тюрьму. Скованный с ним другой заключенный оказался журналистом, страдавшим дизентерией. И вот он должен был до двадцати семи раз подниматься ночью, чтобы сопровождать до ямы человека, к которому был прикован. Этот последний умер. Полковник три дня оставался прикованным к полуразложившемуся трупу.
Кастро был большим любителем женщин. Раз у него являлось желание, он не переносил отсрочки в его осуществлении; вследствие этого он был окружен целой компанией сводников и сводниц, из коих многие принадлежали к лучшему обществу. Стоило ему встретить на каком-нибудь собрании или даже на улице девушку или молодую женщину, которые ему нравились, как тотчас же тайный уполномоченный шел к родителям или к мужу с предложением торга. Дело обстояло просто. Если они не соглашались — тюрьма или конфискация имущества. Предлог всегда находился да к тому же кто стал бы протестовать? Каждый боялся раскрыть рот. Вошло в обычай, когда он бывал на балах, приготовлять ему маленькую гостиную для его интимных удовольствий.
Этот достойный презрения циничный пастух, который в продолжение многих лет ежедневно плевал в лицо Европе, этот «гаучо», обладал только одним качеством — он не был неблагодарным и не забывал оказанной ему услуги.
Глава государства едва умел писать. Но его это очень мало озабочивало. Одним мановением руки он мог поднять дикую кавалерию «льяносов», а интеллигенция Каракаса не очень-то жаждала увидеть вблизи их мрачные физиономии. Так царствовал Кастро, всеми ненавидимый и презираемый, но могущественный.
Болезнь сыграла с ним плохую шутку. По совету врачей, он решил отправиться для операции в Европу. Он сел на французский корабль и по прибытии на Тринидад узнал, что новое правительство объявило его низвергнутым, признало его деятельность преступной, и что его друзья находятся в тюрьме или бежали. Для этого достаточно было двадцати четырех часов. Больной, в лихорадке, он велел вынести себя с парохода, с намерением добраться до какого-нибудь Венецуэльского порта и снова попытать счастье; он надеялся на страх, внушаемый его именем. Но англичане отказались принять его, и он насильно был водворен на корабль.
Никто в точности не знает, какова была его дальнейшая судьба. В Каракасе, впрочем, есть несколько человек, которым это известно. За ним тщательно следят. Кастро кочует, перебирается с острова на остров, от Сан-Жуана де Порто-Рико до Сан-Доминго, постаревший, преследуемый, скрывающийся под чужим именем. Может быть он устраивает заговор? Но кому в голову придет восстановить этого неудачного Гелиогабала.
Дон Пепе умолкает. Наши шаги звонко раздаются в пустом патио.
— Завтра я уезжаю, — говорит старый баск. — Еще два или три таких путешествия и я покупаю себе домик вблизи Сен-Жан-Пье-де-Порт (- Франция, Пиринеи: баскские края. – germiones_muzh.). Madame и я закончим там наши дни. Я трепался всю свою жизнь и нуждаюсь в отдыхе. Баста! Еще одно маленькое усилие… И старик поднимается, надвигает шляпу на голову и скрывается в ночной темноте.

ЛУИ ШАДУРН (1890 – 1925. француз, поэт, солдат 1 Мировой, путешественник)

давай строить дом. Где?

через два дня у Салки на попе выросла плесень. Олли рассердилась.
— У нас все дети, что ли, будут с плесневелыми попами? — ругалась она. — Если тебе так дорога твоя пещера, можно оставить ее для летних каникул!
Грабш пораженно уставился на Салкину попу.
— Уже и за ушами проступило, — пожаловалась Олли и отвернула Салкины красные уши.
— Ну хорошо, давай строить дом, — вздохнул Грабш, устроился на одном из двенадцати стульев и подпер голову руками.
— Ура! Наконец-то! — обрадовалась Олли и бросилась к нему с объятиями.
— Но когда я вспоминаю домик твоей чистюли-тетушки… — мрачно сказал он, — помнишь, как я там врезался в люстру и не помещался в ванной?
— Но наш-то дом будет совсем другой! — восторженно объяснила Олли. — Представляешь: большие комнаты, высокие потолки…
— И где все это поместится? — спросил он.
— Пошли, — предложила она и подпрыгнула, — поищем место для дома. Прямо сейчас!
Из мужниной бороды она сплела люльку-гамак, положила в него Салочку, а саму ее Ромуальд легко подхватил одной рукой. И они отправились в путь. Приходилось идти очень осторожно, потому что пещера находилась среди болот, и нужно было точно знать, куда ставить ногу. Но Грабш родился и вырос среди этих топей и отлично ориентировался. Олли была родом из Чихендорфа, но он и ей успел показать все еле заметные дорожки и тропки, бегущие по болотам вдоль и поперек. Теперь и она знала не хуже него, где кочка, а где трясина.
Перейдя болота, они побрели по лесу. Начиналась весна, в березняке дул теплый ветерок. У Олли развевались рыжие кудри. На одной поляне уже расцвели первые анемоны.
Они набрели на чудесное место в лесу, где рос мягкий мох, а в ручье даже водилась форель. Но в эту низину почти не заглядывало солнце.
— Нашим детям это не годится, — сказала Олли.
Дорога домой оказалась долгой, и вернулись они поздним вечером. На следующее утро снова пошли на поиски. Светило солнце, и плесень на попе у Салки почти прошла. Сегодня они пошли в другую сторону и наткнулись на скалу, торчавшую прямо из озера. Грабш воодушевился:
— Дом на вершине скалы! — воскликнул он. — Туда ни в жизнь не доберется полиция!
— Зато наши дети оттуда свалятся, — сказала Олли. — Один за другим. А может, и мы за ними.
Этого Грабш, конечно, не хотел. В тот вечер они вернулись приунывшие. К тому же последнюю часть пути пришлось идти на ощупь в густом тумане.
— Не расстраивайся, пончик мой, — сказала Олли мужу, — это еще ничего не значит. Завтра продолжим.
— Ты, Олличка, только сама не грусти, — ответил Грабш. — Найдем что-нибудь!
На третий день они запаслись провизией и ушли далеко в лес, в третью сторону, шагая все время прямо, пока не дошли до склона, сплошь заросшего вереском.
— Здесь, наверное, очень красиво, когда зацветает вереск! — обрадовалась Олли. — Здесь можно разводить пчел, продавать отличный мед, и, может быть, ты наконец перестанешь разбойничать.
Грабш придержал бороду, где спала Салочка, с трудом нашел в вереске место без муравейников и осторожно сел.
— Олли, тут поблизости нигде нет воды. Как ты будешь готовить и стирать? На слюнях?
— Да, — вздохнула Олли, — об этом я не подумала. Без воды скоро и во рту пересохнет. Опять не подходит.
Они забрели так далеко, что вернулись домой лишь на следующее утро — с первыми лучами солнца, упавшими перед входом в пещеру. Грабш нес Олли на закорках. Она держалась за его шею цепко, как мартышка, и крепко спала, когда он остановился у ежевичных зарослей и загляделся на старую добрую пещеру, алевшую в рассветных лучах. Спозаранку все здесь выглядело по-другому. Наверное, так падал свет, меняя форму теней и их направление.
— Понял, — громко сказал он.
— Что ты понял? — в полусне спросила Олли.
— Где нам строить дом.
Она во все глаза уставилась на поляну и радостно завопила:
— Лютик мой, какая красотища!
— Тут тебе и солнце, — торжественно объявил он, — и воды сколько хочешь. Отсюда даже водопад слышно. А главное, вокруг везде болота, непроходимые для полиции. И до Чихенау рукой подать. Трех часов ходу не будет. А сколько тут ежевики — просто завались…
— Да, — согласилась она, — здесь не хуже, чем дома. Тут и построим дом. И как ты нашел это чудное место?
Она спрыгнула на землю и забегала, осматриваясь. Вдруг она замерла как вкопанная и воскликнула:
— Как ты меня надул, Ромуальд!
— Надул? — расплылся в улыбке Грабш. — А разве это не чудесное место? Разве тут нет всех плюсов, которые я назвал?
Она на минутку задумалась, а потом сказала:
— Их тут даже больше. Еще один плюс: когда мы построим дом на лугу, то, стоит тебе соскучиться по пещере, — она тут как тут! Два шага, и ты внутри. Дети там смогут играть. А в самую жару мы все спрячемся в ней, потому что там всегда прохладно. Истинная правда — лучше места нам не найти.

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»

АЛЕКСАНДР СОЛОДОВНИКОВ (1893 - 1974. поэт, белый воин, узник, воспитатель детсада)

ТЮРЬМА

Решетка ржавая, спасибо,
Спасибо, старая тюрьма!
Такую волю дать могли бы
Мне только посох и сума.

Мной не владеют больше вещи,
Все затемняя и глуша.
Но солнце, солнце, солнце блещет
И громко говорит душа.

Запоры крепкие, спасибо!
Спасибо, лезвие штыка!
Такую мудрость дать могли бы
Мне только долгие века.

Не напрягая больше слуха,
Чтоб уцелеть в тревоге дня,
Я вижу все томленье духа
С Екклезиаста до меня.

Спасибо, свет коптилки слабый,
Спасибо, жесткая постель.
Такую радость дать могла бы
Мне только детства колыбель.

Уж я не бьюсь в сетях словесных,
Ища причин добру и злу,
Но чую близость тайн чудесных
И только верю и люблю.

без договора, но с дьяволом - специфика русского колдовства

ознакомившись с небезынтересной книгой исследовательницы Валери Кивельсон "Магия отчаяния: Моральная экономика колдовства в России XVII в." - лишнийраз убеждаешься, что человек "юридической" культуры Запада уже неспособен распознавать никаких иных форм взаимоотношений ни меж людьми, ни людей с высшими либо низшими инстанцыями. Валери Кивельсон, привлекая и выстраивая любопытные факты колдовства на Руси XVII столетия, приходит к выводу, что если колдуны и ведьмы у нас не заключали договора по всей форме с дьяволом - то, значит, обходились и вовсе без него... - Между тем, обязательные связи колдуна с сатаной скреплялись вместо юридической - гораздо более древней процедурой инициации. В частности, ритуального "поглощения": либо колдун поглощал сатану через его креатуру (жабу, змею), либо наоборот сам был поглощаем. Выходя таксказать, чёрным ходом, через заднюю дверь:(

несошлись; а выгнать немогу; дегтярить Лушку; заместо отца; чисто сработано (Сибирь, начало XX века)

после ссоры с Устином Иван Иванович надел стеганую тужурку и ушел в тайгу. Ходил между темными, притихшими пихтами и думал: «Что делать? Просить полицейское управление о переводе в другую волость? Почему? — спросит начальник управления. — С хозяином характером не сошлись? На родине не сошелся характером с государственной властью. В тюрьме не сходился характером с надзирателями. На прииске не понравилось поведение господина Ваницкого? Нет-с и нет-c! Значит, жить в Рогачёве? Но как? Идти в батраки? Так я же ни пахать, ни косить. Мечтал об артели. Создали бы артельный поселок, школу, кооперативную лавку, клуб. И вот дурость Устина все разрушила. Чем отличается самодурство Устина от самодурства Ваницкого или тюремного надзирателя?..»
Глухо, надсадно ухала выпь. Иван Иванович все ходил, все думал.
«Нет, я должен остаться здесь, в Рогачёве. Ради артели, ради моих тетрадей. Надо дорисовать орнаменты на доме Кузьмы. Изучить быт кержаков. Пройдет год, два, три, в Петрограде выйдет книга Ивана Ивановича Многорекова «Говоры, быт и культура кержаков Притаеженской волости». Я буду знать: прожил жизнь не даром. А какой здесь чудесный говор, какие красивые песни, какие обряды!»
Вспомнилась далекая деревушка в Курской губернии. Подслеповатые курные избы. Одна из них — школа. Такая же покосившаяся, крытая соломой, всего в два окна.
Окончив учительскую семинарию, он приехал сюда учить ребятишек и сразу столкнулся с беспросветной темнотой. В соседях не могла разрешиться от бремени молодая женщина. Знахарка сбрызнула её с уголька «святою» водой. Не помогло. Раздавила в балакире (- кувшин. – germiones_muzh.) трёх пауков, порвала в углу паутину, настояла все это на воде и поила роженицу. «Испей, касатушка, порванной паутинки, испей раздавленных пауков и тенеты падут. Выйдет плод». Но роженица кричала. Отворили в церкви царские врата — и это не помогло. Тогда положили её животом на порог…
— Запрягите лошадь, съездите в соседнее село за фельдшером, — уговаривал Иван Иванович мужа.
— Ни к чему все это, мил человек. Ежели бог не поможет, то разве человеку под силу?
Умерла красивая молодуха.
Ел Иван Иванович хлеб из мякины, ел хлеб с лебедой и твердо усвоил истину: «Не то беда, что во ржи лебеда, нет хуже беды, как ни ржи, ни лебеды».
Ежедневно видел перед собой двадцать пять ребятишек в продранной одежонке. Каждое утро, после молитвы, они стояли и пели «Боже, царя храни». И сам с ними пел.
Вечером, засветив керосиновую лампу, садился за стол, раскрывал книги. В них совсем иной мир. «Город солнца» (- Кампанеллы. – germiones_muzh.), где правит «сословие мудрых», где нет богатства, делающего людей хитрыми, коварными. Фаланги Фурье, где каждый работает в меру своих сил и способностей, где процветает разум и общее благоденствие. У Чернышевского читал про мастерскую Веры Павловны, а потом выходил на улицу и видел покосившиеся избушки, деревянную соху и слышал пьяные песни.
«Только община, только артель положат конец этому беспросветью», — думал Иван Иванович.
И он ходил из дома в дом, уговаривал крестьян объединиться в фалангу.
— Оно бы, может, и ничего, — отвечали ему, — земли-то опять же — курица перескочит.
Добродушный помещик с седыми бакенбардами на обвислых щеках слушал его, поддакивал. Соглашался, что мир устроен несправедливо, и многое надо бы изменить.
— Какое у вас доброе сердце, молодой человек. Как приятно беседовать с вами. Как-то становишься чище, и на душе разливается сладость. Заходите почаще.
Уверившись, что старик разделяет его мысли, Иван Иванович завел с ним разговор о том, что неплохо бы поделиться землицей с крестьянами.
— Что? Да вы плут, молодой человек, мошенник! Благодарите бога, что я не доносчик, а то бы…
1905 год. Крестьяне, вооруженные косами, вилами, кольями громили барскую усадьбу, а Иван Иванович стоял на крыльце и уговаривал разойтись, не чинить насилия.
Тюрьма. Суд.
— Он, он подстрекатель. Он главный зачинщик, — тряс на суде пальцем старый помещик.
«За подстрекательство к грабежу и убийству, — читал председатель суда, — приговаривается к лишению всех прав состояния и каторжным работам на срок восемь лет».
«Где же и как искать справедливость?» — думал Иван Иванович.

Ухала выпь. Михей сидел у костра. Представлял извилистую просёлочную дорогу между хребтами. По дороге идёт Ксюша. В руке узелок. За плечами отцовское шомпольное ружье. Она идёт, куда не знает сама. Не знает, где найдет приют и работу.
Михей догоняет Ксюшу.
— Пойдем вместе, Ксюша. Вместе идти веселей.
— Пойдем.
И вспомнил, как Ксюша говорила ему: «Ты хороший, Михей…». Хмельная радость наполнила сердце.
Они пойдут рядом. Рука об руку. Всю жизнь. Михею хотелось, чтоб завтра наступило скорее.
— Черт с ними, с деньгами, с артелью.
Ванюшка тоже не спал. Он лежал в избушке на нарах и слышал, как заливисто храпел Симеон и беспокойно кряхтел отец.
— Тять… а тять…
— Кого тебе?
— Ты и заправду их завтра погонишь? — не получив ответа, добавил — Ксюшу-то как же? Ксюшу не надо бы. Тять!
— Опять за своё?
— Ни, тять. Про женитьбу брошу и думать, только ты её не гони. Как же без Ксюши-то? Нельзя, чать, без Ксюши…
«Балда, — думал Устин. — Ксюху как раз просто выгнать: показал на дверь и конец (- она приемная. – germiones_muzh.). А Ивану Иванычу отдай шестьдесят рублей долга! Михею без малого тридцать! Где их возьмешь? А гнать надо. Слово — не воробей, вылетит, не поймаешь… А как отыскать золото без Ивана Иваныча?»
Снова кряхтел Устин. Снова ворочался с боку на бок, холодея от стыда: хотя слово не воробей, а ловить его все же придется. Нужда заставляет.
«Из-за Ксюхи, — подлянки все получилось. Из-за нее. Слушаться перестала. Ванюшку окрутила, ведьма чернявая…»
И что было сил ударил сына под бок.
— Тятя! За што? — простонал Ванюшка, скорчившись от боли.
— За старое, за новое, за три года наперёд. Штоб ума не терял, — и схватился за голову. — Стыд-то какой, срам-то какой! Крикнул «вон», а выгнать-то не могу!
Едва дождавшись рассвета, Устин вышел из избушки к костру, потянулся до хруста в суставах, зевнул, будто только проснулся и не может прогнать дремоту. Огляделся.
— Хороша будет ноне погодка-то. Ой, хороша. Михей, ты чего у огня кости греешь? Иди-ка с Сёмшей откачивать шурф. Слыхал, кого я сказал?
— А Ксюша?
— Што Ксюша? Што? — и сразу понял: неспроста играл Михей на гармошке у них под окнами. — Иди, иди. Для Ксюхи сёдни особая работа. — Увидел шагавшего из тайги Ивана Ивановича и опять потянулся. — Хороша будет ноне погодка, Иван Иваныч. А ты пошто рано поднялся? Пошли крепь готовить.
— Как крепь готовить? Ты ж меня выгнал?
— Кстись. Вскипел вечор малость, а гнать тебя и в думках не было.
Иван Иванович задумался: «Возможно, правда вскипел, а теперь ему стыдно. Нам, русским, это свойственно. Нашумишь, накричишь, кажется голову оторвать готов, а прошумишь и первый себя осудишь».
— Ну давай руку. Хороший ты мужик. Другой бы ошибку свою не признал.
Похвала совсем придавила Устина, но руку он протянул.
— Што, мир?
— Мир. Постой, а с Михеем как?
— Как, как! Робить идёт Михей, как завсегда.
— А Ксюша?
— Но вот што, Иван Иваныч, молю: не встревай опять промеж нами. Не доводи до греха.
Иван Иванович выдернул руку и, войдя в избушку, стал молча собирать свои вещи. За ним пошёл и Михей. Устин следом:
— Што вы? В уме? Неужто из-за всякой малости дружбу терять? — сказал примирительно — И Ксюху не было в думках гнать. Просто другое ей дело сыскал, по домашности, а теперича и сам вижу — не обойтись нам без Ксюхи. Пусть идёт помпу качать.
В душе поднималась злоба, ненависть: «Даже над Ксюхой не властен?! Ну, погоди! Только б за золото ухватиться, а там я припомню. А Ксюхе неча на Ваньшу пялить глаза», — и решил рубить дерево сразу.
— Михей, выдь-ка со мной из избушки. Сказать тебе надобно.
— Говори здесь.
— Дело такое, надо бы с глазу на глаз, — и добавил шёпотом — Про Ксюху хочу говорить.
— Про Ксюху? — Михей бросил мешок на нары, вышел из избушки. Остановился возле костра. Устин спросил полушёпотом, осмотревшись вокруг:
— Ты никак на Ксюху заглядываешься?
— А тебе што? — вспыхнул Михей. — Ежели только за этим звал, то мне с гобой говорить не о чем!
— Постой. Не прыгай. Может, ещё спасибо мне скажешь. Я к тому, ежели думку имешь жениться, так шли сватов. Сватай, тебе говорю. Я согласный. На той неделе и свадьбу сыграм. Только сам понимашь, приданого нет.
Михей помолчал.
— Не в приданом дело, Устин Силантич. Только не пойдёт она за меня.
— Да кто ж девку про это спрашивает? Девки — они завсегда кобенятся, а приберешь к рукам, на шею вешаться будут. Так засылай сватов. Вишь, как я с Ксюхой решил, а вы с Иван Иванычем дурное што подумали.

В Рогачёве три «клуба». Первый — вся река Выдриха в пределах села. Утром и вечером здесь собирались бабы с коромыслами на плечах, днём велись постирушки. Здесь шёл обмен новостями, то шумливый, с хохотом и солеными прибаутками, то шепотком, с оглядкой по сторонам, с губ на ухо. И вдруг замирал шепот и смех, умолкали всплески вальков, все собирались в одну разноцветную кучу.
— Тетка Авдотья грит: войне замиренье.
— Господи!..
Крестились бабы.
А тётка Авдотья, запыхавшись, прикладывала руки к груди повторяла и повторяла:
— Замирение, бабоньки. Кум Евстрат чичас вернулся из городу, там судачат, скоро замирение выйдет. Точно не ведомо, может ден через шесть, может, не дай господи, через месяц, а выйдет. Потому как…
Снова крестились бабы. У которой сын на войне, у которой муж или брат.
— Ежели малость поране, и мой был бы жив. И пошто она жисть-то такая…
Второй «клуб» — завалинка возле лавки Кузьмы Ивановича. Он действовал вечерами. Здесь собирались одни мужики, небольшими группами, ненадолго. Здесь разговоры степенные, неторопливые, с недомолвками.
— К топорам-то и приступу нет (- дорого. – germiones_muzh.), а пашеничка… Да ещё как её уберешь. Понимай: тяжёлая стала жизнь.
Второй поддерживает:
— И впереди без просвета. Лошадей на войну позабрали и парней дюжих туда же, в солдаты. Как убирать-то?
— Жмает, аж пар валит, — соглашается третий. — Сил нет терпеть. Надо где-то просвет искать. А где он, просвет?
— Табашники… — Общие недобрые взгляды в сторону расейского края. — От немцев бежали, а разобраться…
— Угу.
Кто-нибудь вздохнет:
— Да скоро ль войне-то конец!
— Да сказывал кум Евстрат…
— А ты и веришь. Сколь раз о замирении вести привозили…
Мужиков разбирает сомнение, но спорить нельзя. Каждый живёт надеждой на замирение. Прошлый раз Епишка сболтнул: «Слухайте баб. Война теперь до морковкиных заговений», так спустя неделю его чуть в колья не взяли. «Ты, нечистый бес, накаркал, не быть замирению».
Третий «клуб» — молодежный. Он возле мельницы, на поляне. Там собираются только по праздникам, да иногда в потемках пройдут, прикрывшись полой, девка с парнем. Здесь свои интересы. Разговоры особые, с переглядкой, с хихиканьем, взвизгами, с кивками в сторону гостеприимных кустов.
Бывает, и в неурочное время собирается молодежь, без хиханек и хаханек. «Последний нонешний денечек гуляю с вами я друзья», — запоют парни, а девки не стыдясь утирают слезы. Потом до утра по кустам щепоток.
В Рогачёве нравы не очень строги. Путается девка с парнями — и пусть. Замуж её никто не возьмёт, разве вдовец для сарыни (- детей. Воспитывать от прежней. Ну и своих еще. – germiones_muzh.), но и попрекать особо не станут. Дело житейское, лишь бы не путалась с женатыми мужиками, не разбинала семью. А с парнями балуй сколько душе угодно. Иначе нельзя: парни к замужним бабам начнут приставать.
— …Га-а! Лушка-то… — рассказывал Тришка парням, — только, грит, ленту…
— Ври…
— Не хочешь не верь, мне больше достанется.
— Лушка? — переспросил подошедший к парням Симеон, Уколола обида. — «Ишь, стерва, с конопатым сколь хошь, а от меня морду воротит», и сказал с усмешкой. — Да што вы, ребята, кто с ней не спал…
Парни стояли хмурые. Каждый подозревал в соседе счастливчика и чувствовал себя обворованным: «Меня-то обошла».
— Дегтярить Лушку!
Собрались девки и парни у мельницы, хоровод завели, самые голосистые песни пели, а в кустах припасли лагунок с дёгтем и мазилками. Пели и все на горку оглядывались — Лушку ждали.
У Лушки не песни, не хоровод на уме.
Не пришла.
Арина одной из первых в селе узнала про Лушку. Когда соседка сказала, она виду не подала, а в избе дала волю слезам. Вот она, Лушка, какая. Вот пошто Сёмша неласковый стал. Наплакавшись, схватила коромысло и в неурочное время на речку к стирающим бабам подалась. Почерпнув бадейки, поставила их на мостки и сказала будто бы между прочим:
— Лушка-то, Кузьмова батрачка, шибко охоча до мужиков. Особливо до женатиков.
— Ну? — всполошились бабы. — Вроде не слышно было.
— Хитра. Прибирает к рукам одного за другим. Намеднись…
— Но-о?..
Лушка в ту пору спускалась к речке с постирушкой. По тому, как, увидев её, женщины сразу притихли, как, бросая тревожные взгляды, разошлись, поняла: о ней судачили. Не пошла к мосткам, а свернула к камням. Там, выплеснув из ушата белье, достала валена подоткнув юбку, забрела в воду. «Молчать буду. Пусть ругаются, пусть срамят. Буду молчать, — решила она. — Ежели уж очень — сбегу».
— Что ж ты, Лушенька, прошла не здоровкаясь, — донеслось от мостков.
— Горда, видать, стала…
«Началось. — Лушка закрыла глаза, чтоб не упасть, ухватилась руками за куст. — Молчать надобно, а то и камня дождешься».
Услышала шаги, обернулась.
Рядом стояла рослая молодайка. Смотрела на Лушку странно, с затаённой ненавистью, страхом. Не ругалась, а протягивала ей в горсти орехи.
— Чей-то тебя, подруженька, не видно давно. Я уж соскучилась. Угостись-ка орехами. Угостись, — говорила настойчиво, будто приказ отдавала. На, мол, только к моему мужику не лезь.
Поняла Лушка: должна взять орехи.
— Спасибо. Только девать мне их некуда.
— Я на камешек пока положу.
И другие женщины подошли.
— Лушка, да ты косу как есть замочила. Дай-ка я отожму, — и отжимая, вроде бы ненароком погладила Лушку по голове. — Ишь ты, касатушка.
Всего ожидала Лушка. Упреков, ругани, но только не этого. Боятся бабы её, за своих мужиков боятся. И в первый раз прокляла своё румяное лицо с задорным носишкой, свои яркие губы, крепкое тело, веселость — все, что влекло к ней парней.
Боятся. Подвернется случай, а ему подвернуться недолго, и припомнят Лушке сегодняшний страх. Не простят унижения.
А слушок про Лушку тем временем полз и полз. Вечером шла она мимо лавки хозяина, мимо мужицкого «клуба». Мужики всегда встречали её приветливо, прибаутками, на этот раз все отвернулись, сделали вид, что и не замечают Лушку. Но искоса, исподбровья оглядывали её так, как оглядывал недавно Сысой, раздевая. Ноги взаплетье пошли. «Жди теперь, непременно полезут». И сразу вспомнились бабы на речке.
Стало страшно. Страшнее, чем ночью в тёмной избе. Добравшись до кухни, уселась на лавку возле, порога.
В комнате Кузьма Иванович говорил жене вполголоса:
— По-хорошему гнать бы Лушку, но и то посуди, Февронья, в доме полно батраков. Ничего, что калечь. Калечь до баб завсегда охоча пуще здоровых. Чуть што, за ворота и к солдаткам, а в хозяйстве урон. А тут своя на дворе. Лишь бы чужие не шастали, — и закряхтел. — Сколь не неси им слово христово, а мирские греховны (- кулак и староверческий начетчик заодно. – germiones_muzh.).
«Бежать, бежать надо, — думала Лушка. — Только куда бежать?»

Прошло ещё пять томительных дней. Каждое утро ждали: сегодня закончат шурф, сегодня «ухватят» золото. И каждый вечер ложились спать, теша себя надеждой на завтра.
Наконец шурф добит до скалы. Поднята последняя бадья породы. Замер очуп водоотливной помпы.
Иван Иванович собрал с бутары концентрат промытой породы, высыпал его в старательский лоток, забрел по колено в ключ и нагнулся. В неизменной чёрной косоворотке он походил на чёрную цаплю, караулившую гольяна. Быстрыми круговыми движениями ополаскивал лоток, на каждом кругу чуть встряхивая его, и пригоршня породы, шурша, выплескивалась из лотка.
— Осторожней, — молил Устин. — Так и золото стряхнешь — не заметишь. Господи, ежели даруешь нам золото, то мы… то я… — Устин не знал, что и пообещать богу. Он тоже забрел в воду выше колен и все приговаривал — Осторожней. Не лезьте под руку… Сёмша, Ваньша, отойди, говорю!
Красиво моет Иван Иванович. Словно играет. В лотке пуд породы, а кажется, он невесом и сам кружит в воде, сам встряхивается, сам выплескивает породу и черпает воду, а руки Ивана Ивановича только сдерживают лоток, не дают ему проявить всю его лихость и прыть.
— Господи! Опять пусто. За какие грехи ты меня наказал? — шепчет Устин.
Смыта галька. Серый песок течет по краю лотка живой, трепещущей струйкой и веером растекается в чистой воде ключа, а под ним появляется чёрный шлих. На миг проглянуло из-за туч яркое солнце, и золотистая крупинка блеснула среди чёрных шлихов.
— Есть одна! — крикнул Устин и потянулся заскорузлыми, скрюченными пальцами к лотку.
— Не мешай, — крикнул Иван Иванович.
— Вторая! — крикнул Ванюшка.
— Ещё одна. Да большая, — вторит Михей.
Золотые блёстки слились в сплошной золотой полукруг около чёрной кучи шлиха. Тут были махонькие крупицы размером с маковое зерно, покрупнее, с зерно пшеницы. Вынырнула золотая лепёшка, а под ней проглянули сразу две — круглые, как яйца трясогузки.
— Рублей на сто, а может поболе, — выдохнул Устин. — Будет, Иван Иваныч, на сто?
— Будет.
Устин вышел на берег, упал на колени и начал молиться. Помолившись, поклонился Ивану Ивановичу в пояс и обнял.
— Если б не ты… Да рази бы я без тебя добился до золота. Сгинул бы — и конец… Брат ты мой нареченный. Перед господом — брат… Не то говорю, не то… Заместо отца. В ноги тебе поклонюсь.
— Полно, полно, Устин Силантьевич. Я сделал что мог. Мы же русские люди.

Адвокат Ваницкого приехал на Безымянку не один. Вместе с ним прибыли чиновник горного ведомства, волостной писарь, волостной старшина и Кузьма Иванович. На телеге понятые — крестьяне из соседнего села и двое приискателей в широких шароварах из синего плиса.
Адвокат прямо прошёл к бутаре, где промывали пески, и обратился к Устину:
— По какому праву вы моете золото на прииске господина Ваницкого? Господин писарь, прошу записать мой вопрос и ответ… Как, кстати, ваша фамилия?
— Моё-то? — «Да где ж они тут Ваницкого прииск нашли?»— и крикнул — Ксюха, шумни-ка там в шурф, пускай Иван Иваныч с Михеем вылазят быстрей и ходом сюды. Дело тут затевается.
— Как ваше имя, фамилия? — повторил адвокат.
— Моё-то?
— Устин Рогачёв, — подсказал волостной старшина.
— Завсегда был Устин Рогачёв. Да господин моё имя знат и без тебя, староста. Помнит, поди, как в городе заявку мою торговал, шестьсот с половиной давал. Тогда небось без спроса знал, как зовут, — тянул Устин, чтоб выиграть время.
Адвокат поправил золотое пенсне, вгляделся в Устина, будто впервые видел.
— Так по какому праву вы моете золото на прииске господина Ваницкого?
— Мы-то? Иван Иваныч, иди-кось сюды быстрей. Обскажи господину, пошто мы тут золото моем.
Иван Иванович подошёл. Глина на усах, на лице, заляпана глиной порыжевшая шляпа. Вытирая травой грязные руки, поздоровался, спросил:
— Извините, господа, с кем имею честь говорить?
Адвокат насторожился и тоже чуть поклонился.
— Я Бельков, адвокат господина Ваницкого. Это, — повернулся он к своим спутникам, — уполномоченный окружного горного инженера, господин волостной старшина, понятые и писарь. А вы…
— Бывший каторжник, господин присяжный поверенный, а теперь ссыльный поселенец Иван Иванович Многореков.
— Господин волостной старшина, мне помнится, ему, — адвокат показал на Ивана Ивановича, — определено местом жительства село Рогачёво, а мы встречаем господина… в тайге. Как же так у вас получается?
— Гм… Того, значит… дивстительно… Ты чего по тайге шляешься? — напустился волостной старшина.
— Не шляюсь, а стою на берегу ключа Безымянки. В бумаге, господин волостной старшина, если помните, сказано: «Разрешить отлучки из села не далее шести вёрст».
— Видишь, шесть вёрст… А ты куды забрел?
— Зря волнуетесь, господин волостной старшина, от села до этой поляны шести вёрст не будет.
— Мерил?
— Конечно, мерил, — улыбнулся Иван Иванович.
— Гм-м… Заковыка. Выходит, он мерил, господин адвокат, — развёл руками волостной старшина. — Если б он ушел подале шести вёрст, я б его, конешно, того… А раз он тут, то значит… Это уж самое.
Адвокат поморщился. Спросил у Кузьмы Ивановича:
— Сколько вёрст от села до ключа Безымянки? Кузьма Иванович, я вас спрашиваю, сколько здесь вёрст? Это же ваш покос?
— Мой, мой! Извечно был мой, — пальцы Кузьмы Ивановича не находили покоя, мяли ворот поддевки. — Обманул меня, проклятущий. Моё это золото. Я ему покос уступил, а не золото… Антихрист! Анафема!
Адвокат зло отмахнулся и спросил понятых:
— Кто из вас знает, сколько вёрст от Рогачёва до ключа Безымянки? Ну, вот ты скажи.
Старик, стриженный под «горшок», заморгал.
— Верстов-то? А это, господин, какая погода и смотря, какой конь…
— При чем же тут конь и погода?
— Конь наипервейшее дело. Ежели вёдро, дорога суха, да добрый конёк — тут боле двух вёрст не будет. Ежели в слякоть, когда дорогу размесит — версты четыре. Лонись (- прошлыйгод. – germiones_muzh.) мы с братом на лыжах в самую кить (- снегопад. – germiones_muzh.) с Безымянки вышли, да ещё на горе лыжину сломали, так нам поболе тридцати показалось. Вышли засветло, а к селу добрались — смеркаться уж стало.
— Да ты меня дураком считаешь, голубчик?
— Никак нет, ваша скородь, — подтвердили другие понятые. — Ежели хороший конек — версты две тут, не больше. А в кить да с поломанной лыжей и поболе тридцати будет. У него брательник-то крепок был, царство ему небесное, а ежели кто другой, послабже, так и загибнуть можно. Кить же. Убродно.
Иван Иванович рассмеялся.
— Господин Бельков, разрешите помочь вам. Здесь за версту считается расстояние, которое человек может пройти примерно за пятнадцать минут. Вот вам пример. Господин волостной старшина, я, скажем, утром выехал на заимку, а приехал на неё к обеду. Сколько будет вёрст до заимки?
— А рано выехал?
— Чуть солнце взошло.
— Верст двадцать или малость поболе.
— Видите, господин Бельков, их версты и ваши никогда не совпадут. Поверьте мне, шесть вёрст в моем заявлении указаны не случайно. Я в своей зоне. Итак, чем могу вам служить?
— Я буду говорить только с хозяином.
— Но ведь и вы представляете другое лицо? У нас положение равное.
— Разрешите, господин Бельков, я поведу это дело. — Горный инженер вышел вперёд, достал из кармана форменной чёрной тужурки бумагу, спросил — Где Ксения Филаретовна Рогачёва? Здесь? Хорошо. Ксения Филаретовна, когда вы нашли золото в этом ключе?
— Вроде бы перед масленой.
— В марте тысяча девятьсот шестнадцатого года, — уточнил Иван Иванович.
— Вы не оспариваете эту дату, господин Бельков? Нет. Писарь, прошу записать: дата открытия золота в Безымянке Ксенией Рогачёвой — март тысяча девятьсот шестнадцатого года. На вашу заявку поступил протест. Писарь, пишите все слово в слово. Прошу, господин Бельков.
— Двенадцатого августа прошлого года, за семь месяцев до находки золота Ксенией Рогачёвой была послана поисковая партия с прииска господина Ваницкого. Старший, расскажите, как было дело.
Один из приискателей вышел вперёд. Снял шапку, поклонился.
— Чего тут обсказывать. Дело простецкое. Пришли мы сюды, в этот самый ключ, а тут сено косят. Вроде бы он, — показал на Устина, — и вроде бы она, — показал на Ксюшу. — Мы, значит, им казаться не стали и шурф поопасались забить. Попробовали золото прямо в русле лотком и вымыли две золотинки. Золото есть. Больше нам делать тут неча. Дождались, когда эти с покоса ушли и, как по закону положено, поставили заявочный столб. От, самое это место, где теперь у них шурф. А штоб было вернее, как положено по закону, заложили ещё потаенный заявочный знак. Вон у того пенька, промежду кореньев. Записка писана по печатному. Может, не так понятно, конешно, как надо: мы грамоте не особо.
Устин затряс за плечо Ивана Ивановича.
— Да што ж это такое? Неужто все правда? Неужто прииск не мой?
— Подожди. Дело серьезное. Господин приискатель, покажите ваш потаенный заявочный знак. Не торопитесь, дайте внимательно осмотреть место.
— Я протестую. Господин инженер, прошу без вмешательства посторонних.
— Я отступлюсь, если в протокол будет записано, что господин Бельков не дал осмотреть место заложения знака, — отрезал Иван Иванович.
— Нет, нет. Смотрите, пожалуйста. Я и сам его внимательно осмотрю. — Инженер опустился на колени рядом с Иваном Ивановичем. — Свежей земли не заметно?
— Не видно.
— Трава как трава. Похоже, что знак прошлогодний. Господин Многореков, вы имеете какие-нибудь замечания?
— Нет. Никаких.
«Чисто сработано», — Бельков с облегчением вздохнул.
— Разрешите открыть самый знак? — Снял дерновину. — Как видите, земля слежалась, осенней копки. Вот пятаки. Все шесть. Бутылка. В ней две золотинки и записка. Инженер взял записку, громко прочел:
«Заявка на Ваницкого А. И., двадцатого августа, тысяча девятьсот пятнадцатого года». Господа, в вашем присутствии я опускаю вещественные доказательства в мешок и печатаю их своей печатью. Господин волостной старшина, потрудитесь приложить свою печать. Господа, я вынужден закрыть прииск до решения окружного горного инженера.
— Иван Иваныч, да што это он говорит — закрыть? Как закрыть?
— Подожди, Устин Силантьевич, тут дело сложное. Кажется, правильно все, и хозяином прииска будет Ваницкий.
— Моя земля! Прииск мой! У меня бумага с казенной печатью. Да я их сейчас…
Иван Иванович с Михеем отняли кайлу у Устина. Держали его за руки, а он, вырываясь, кричал:
— Кто смеет супротив царской печати! Не отдам своего!..

ВЛАДИСЛАВ ЛЯХНИЦКИЙ «ЗОЛОТАЯ ПУЧИНА»