Целый день им мешали. К Левушке, как нарочно, заезжали по разным делам и просто так, посидеть, молодые люди.
Но князь Иван не выходил к ним. В этот день план у него окончательно созрел.
Он распорядился, чтобы собрали одежду нищего и привели ее в порядок, съездил к парикмахеру и заказал себе подходящий парик, — словом, устроился так, чтобы быть как можно скорее готовым.
— Ну, лассказывайте! — повторил Торусский. — Как же это так? Вы плосите, чтоб я не плоговолился о том, сто вы были у Шеталди, и вместе с тем говолите, что вы уезжаете. Тут сто-то есть, недалом…
Князю Ивану вовсе не хотелось рассказывать Левушке все подробности, но ответить все-таки было нужно. Солгать, выдумав что-нибудь подходящее, Косой не умел.
— Вот, видите ли, — заговорил он, — дайте мне честное слово, что вы не проговоритесь ни под каким видом.
— Даю слово, — сказал Левушка.
— Ну, так вот. Мне нужно некоторое время остаться так, чтобы никто ничего не знал обо мне. Значит, я вас попрошу говорить всем, если бы спросили обо мне, что я уехал, словом, что меня нет в Петербурге.
— Зачем же это?
— Так надо.
— Я знаю, сто так надо. Но пли чем же тут Шеталди?
— Тут не один Шетарди, тут дело идет о великой княжне Елисавете, — сорвалось у князя Ивана, и он тут же пожалел, зачем это сорвалось у него.
— О великой княжне? — протянул Левушка. — Вот сто! Значит, плавда, что фланцузский посол хотел совлатить ее…
— То есть как совлатить?
— А так… Сто он вам говолил?..
— Французский посол — друг великой княжне; он хочет оказать поддержку ей. Я сегодня имел случай вполне убедиться в этом.
— Так кому же вы служить будете? — спросил опять Левушка.
— Как кому? Разумеется, великой княжне.
— Но по уговолу фланцузского посла. Нет, тут сто-то не ладно.
— Как не ладно? Что ж тут может быть неладного? Шетарди — безусловно рыцарь и хочет постоять за право и правду, а право и правда на стороне великой княжны. Шетарди хочет помочь ей и для того ему нужен помощник, который служил бы, так сказать, передатчиком…
— Значит, вы будете все-таки ему служить?..
— То есть не ему, а дело тут общее, хорошее и честное дело.
Князь Иван тут только заметил, что ему как будто приходится оправдываться в чем-то, точно слова Торусского, что «тут что-то неладно», имеют свою долю справедливости.
— А я бы ему в молду дал! — заявил вдруг задумчиво Левушка. — Ну, чем он может помогать великой княжне, а? Вы знаете, как она смотлит на таких помощников? Вы знаете? Нет? Ну, так я вам ласскажу. Плиходит к ней однажды Миних и говолит, сто он готов возвести ее на плестол, пусть только она ему прикажет это, и стал плед ней на колена. Знаете, сто она ответила ему на это? «Ты ли тот, котолый колону дает кому хочет? — заговорил Левушка, становясь в позу. — Я ее и без тебя, ежели пожелаю, получить могу». Так вот какова великая княжна! А Шеталди тут путается вовсе не из-за того, что хочет постоять за плаво и плавду. Его ласчет ясен.
— Какой же у него может быть расчет?
— Какой ласчет? Очень плосто! Мы подделживаем в насей политике Австлию, ослабления котолой всеми силами ищет Фланция. Это ей для всей Евлопы нужно. Ну, вот, тепель, значит, Фланция ищет тоже насего ослабления, потому что мы подделживаем Австлию, и натлавляет на нас Тулцию и Свецию. Тепель Свеция нам объявила войну. А она — союзница Фланции, значит, нужно ей помочь. И вот Шеталди хочет, чтобы вызвать у нас, внутли госудалства, замешательство и неулядицу, пелеволот…
— Да какое же замешательство, когда все на стороне великой княжны более, чем были на стороне регентши, когда она арестовала Бирона? Если случится переворот, то он должен произойти так же тихо, как и арест Бирона.
— Алест Билона — не пелеволот. Мало ли сто может случиться! Наконец Шеталди не знает, сто все на столоне Елисаветы Петловны. Ему бы только воду замутить. Это главное. И дело выходит отнюдь не чистое, как вы говолите. Это вовсе нехолосо со столоны Шетарди… Ему все лавно, сто будет с великой княжной — лись бы только затеять у нас неулядицу. Вот он и путается…
Князь Иван задумался. Теперь он уже не жалел, что разговорился с Левушкой. Наконец он спросил:
— Но как же сама великая княжна? Ведь она, видимо, ничего не имеет против сношений с Шетарди. Шетарди мне прямо указал на Лестока…
— Да какие же тут могут быть сносения? Ну, самое больсее, сто великая княжна возьмет, если ей понадобится, денег у фланцуза, вот и все. Возьмет в долг, а потом отдаст. Вот и все.
Левушка казался правым. Они проговорили еще довольно долго, и когда князь Иван остался один, то стал подробно и обстоятельно вспоминать и разбирать весь их разговор. Того радостного настроения, которое он испытывал сегодня с утра, у него уже не было. Правда, он далеко еще не убедился в справедливости Левушкиных соображений, но все-таки чувствовал, что Торусский прав. Его, князя Ивана, втягивали в игру, именно в игру, где не было ясности и определенности действий, а требовались подвохи, подвохи и обходы. Это уже было несимпатично. Затем было нехорошо, что он, русский дворянин, становился на сторону чужих, французов, в сущности наших неприятелей, и являлся пред великой княжной как бы их представителем.
Если бы ему сказали, что вот надо идти туда-то и умереть за великую княжну, сделав то-то и то-то, он пошел бы, не сомневаясь и не раздумывая, но здесь ничего такого не было прямого и откровенного. Тут нужно было подумать, потому что вдруг явились возражения Левушки, который, может быть, и не знал, что говорил вещи весьма важные и веские для князя. И князь Иван думал и соображал, и, чем больше думал, тем больше развивалось в нем чувство недовольства собою за сегодняшнее утро.
Одно только было действительно хорошо сегодня утром — это Соголевы, то есть полчаса, проведенные у них.
И на этом воспоминании о Соголевых князь Иван заснул тихо и спокойно.
На другой день он, убедившись окончательно, как ему следует поступить, поехал к Шетарди и наотрез отказался принимать от него какие-либо поручения.
князь МИХАИЛ ВОЛКОНСКИЙ