чего папаша Менгам совершенно не выносил, так это намеков на то, что на дне океана можно найти кое-что получше остова старых погибших кораблей. Достаточно было ему услышать хотя бы какую-нибудь шутку на эту тему, как он тотчас же свирепел и, заложив руки в карманы, покачивался на каблуках, кидая отрывистые вопросы:
-- Золото? В океане? На дне? Сокровища? Может быть, клады?.. Тьфу! Идиоты!
И тотчас же уходил.
Но, однако, не только весь экипаж "Бешеного", но и все население Уэссана, где опять стоял "Бешеный", отлично знало, что папаша Менгам разыскивает именно золото и именно на дне океана. Правда, все островитяне и сами были объяты этой золотой лихорадкой и жаждой разбогатеть благодаря какому-нибудь кладу, который они мечтали найти на дне морском.
По всему острову ходила легенда, передающаяся из поколения в поколение, что какое-то судно, груженное золотом, затонуло именно в этих водах. Но, по указаниям одних, крушение произошло где-то вблизи острова Девы и Порсамской скалы, другие же, ссылаясь на какой-то документ, найденный якобы в морских архивах Бреста, утверждали, что судно затонуло у берегов Ламполя.
Но как те, так и другие были твердо убеждены в том, что Менгаму и его ближайшим помощникам отлично известно, где именно находится затонувшее судно и что ключ от золотого клада у них в руках.
За каждым шагом тревожно и напряженно следили десятки глаз, и десятки уст шептали им вслед: "Искатели золота! Искатели золота!.. "
Кольфас пользовался каждой удобной минуткой, чтобы шепнуть мне: "Не упускай их из вида. Гляди в оба. Не забудь в нужный момент напомнить им: "Кольфас -- наш".
Мне надоели его приставания, и я однажды огрызнулся:
-- Оставь меня в покое. Менгам и мой крестный не держат меня подле себя, как жука на булавке. Когда им нужно поговорить о чем-нибудь серьезном, они попросту высылают меня вон...
Кольфас не дал мне договорить и радостно потер руки.
-- Ага! Значит, ясно, что они затевают что-то. Значит, надо быть начеку, Даниэль.
Должен признаться, что золотые мечты и надежды Кольфаса подхлестывали мою фантазию. Мы вели на "Бешеном" скучную, монотонную, будничную жизнь, и труд наш по вылавливанию старых, проржавевших листов железа и прогнивших деревянных частей был обычным, будничным, скучным трудом... При мысли, что на дне океана нет ничего, кроме этой гнили, у меня пропадал всякий энтузиазм, но являлся Кольфас и начинал вбивать мне в голову сказки из "Тысячи и одной ночи", и под влиянием его слов я видел золотые тайны на золотом дне, и океан казался мне грозным чудовищем-драконом, ревниво охраняющим свои зачарованные клады.
Раз, когда мы прогуливались с Кольфасом по берегу, он указал мне на маленький уединенный домик за высокой оградой и сказал:
-- Здесь живет одна уроженка Уэссана, Клара Фрюгалу... Всю жизнь она бедствовала и вдруг неожиданно разбогатела. Теперь у нее в этом доме целый музей разных редкостей, и комнаты ее обставлены как во дворце... Она никому не рассказывает, откуда у нес взялось это богатство, но все знают, что ей удалось добыть слитки золота со дна моря.
Я внимательно осмотрел домик, окруженный цветущим садом. Легкий дымок выходил из трубы и стлался пушистым облачком.
-- А как ты думаешь, -- спросил я Кольфаса, -- эта женщина счастлива?
-- Я был бы счастлив на ее месте.
Мы погуляли с ним еще немного и расстались. Кольфас пошел в один из портовых кабачков, я же углубился внутрь острова, по дороге, ведшей в Ламполь. Уже наступила ночь, и луна одним краешком выглянула из-за тучи. Где-то совсем близко, за высокой грудой камней, сложенных вдоль дороги, я услышал тихие голоса и остановился, замерев на месте. Это были голоса Менгама, Корсена и моего крестного. Из коротких, отрывистых фраз я понял, что они поджидают кого-то, спрятавшись в засаде.
Минут через пять по дороге послышались шаги и мимо прошел человек. Когда он скрылся из вида, я опять услышал голос Корсена:
-- Этого молодчика нужно остерегаться.
Я, услышав это, обрадовался. В прошедшем мимо человеке я узнал ненавистного мне Луарна.
Прошло недели две. "Бешеный" все еще стоял в Уэссане, делая только время от времени небольшие вылазки. Я часто уходил на целые дни вглубь острова, ловил рыбу, охотился и возвращался на судно под вечер.
Однажды, проходя мимо кабачка "Олений Рог", я остановился послушать пение. Нестройные, охрипшие голоса тянули "матросскую".
Я машинально полушепотом повторял слова:
Из Порт-Саида, из Ориноко,
Из самых дальних, самых знойных стран,
Под вой сирен плывем мы одиноко
Через бурлящий океан.
Бродяги мы, бездомные, как ветер,
Сегодня здесь, а завтра далеко...
Наш день угрюм, но радостен наш вечер,
И на душе привольно и легко.
Эй, стаканчик виски
Пусть согреет кровь...
Нам, матросам, близки
Виски и любовь!
Шумная толпа в кабачке подхватила припев:
-- Эй, стаканчик виски...
Но внезапно песнь оборвалась. Какой-то человек подбежал к дверям кабачка, распахнул их настежь и крикнул:
-- Менгам и его бандиты угнали мой ботик.
Мгновенно все, кто были в кабачке, высыпали на улицу. Человек, яростно жестикулируя, рассказывал:
-- Я рыбак из Кергаду. Часа два назад к моему ботику подошел Менгам и с ним еще трое... Осмотрев бот, схватили весла, прыгнули и, не говоря худого слова, ушли в море. Я кричал, надрывался... Они и ухом не вели. Угнать у бедного рыбака его ботик ни за что ни про что. Ну где это слыхано?!
В толпе заволновались. Кто-то посоветовал рыбаку сейчас же подать жалобу мэру, кто-то побежал к берегу, чтобы отрядить погоню за ушедшим ботом, и все толковали, что тут дело не чисто и что "менгамские черти затевают какую-то пакостную штуку".
Немножко позднее к кабачку подошла целая компания взволнованных рыбаков, сообщивших, что они видели в море, недалеко от Кергаду, брошенный ботик, залитый водой...
Я поспешил вернуться на судно.
Ни Менгама, ни крестного, ни Калэ, ни Корсена не было на "Бешеном". Я ждал их до поздней ночи, охваченный тревогой. Наконец они явились. С Корсена и с моего крестного вода текла ручьями. Они молча переоделись в каюте, и Корсен окликнул меня вполголоса:
-- Ты спишь, мальчишка?
Я не ответил, съежившись в уголке, на койке крестного, и Корсен решил:
-- Спит. Ну-с, поговорим о делах.
Он присел к столу, на котором Менгам уже разложил какие-то карты и бумаги. Портфель с вытисненной красной лилией и странными буквами лежал рядом с ним. Он был хорошо настроен и добродушно шутил:
-- Надеюсь, мокрые курицы высохли и не схватили насморка?
Корсен ответил угрюмо:
-- Высохнуть-то высохли, только какой это дурак сказал, что водолазы никогда не тонут.
Менгам засмеялся:
-- Милые мои, вы стали слишком толстыми. Вам нельзя опускаться на дно, не повесив на шею груз свинца...
Он помолчал с минуту и снова засмеялся:
-- Видишь, Прижан, я был прав, что задержал это письмо из Порсала. Без меня вы натворили бы бед.
Крестный возразил:
-- Мы никогда не предприняли бы ничего без вашего совета.
-- Ого-го-го! Как бы не так! Как будто я вас не знаю...
Помолчав с минуту, Менгам посмотрел на разложенную перед ним бумагу и заговорил уже серьезно:
-- Нужно твердо убедиться, насколько все это верно... Я не люблю валять дурака в таких историях... Что из себя представляет этот Дрэф?
Крестный ответил:
-- Нужно съездить в Порсал и посмотреть.
-- Нужно, -- подтвердил Менгам. -- Тогда мы узнаем, насколько совпадает то, что он говорил, с тем; что мы видели... Но, конечно, это рискованная штука и я еще не знаю, стоит ли игра свеч... Кто он такой, этот Дрэф?
Корсен заметил:
-- Он слишком красноречив для простого рыбака... На меня он произвел впечатление сумасшедшего... -- И добавил, понизив голос: -- Во всяком случае, интересно проверить, неужели мы на самом деле напали на один и тот же след? По-моему, речь идет об очень-очень старом пароходе, а не о... Но, так или иначе, нужно держать язык за зубами.
Менгам усмехнулся, молча сложил бумагу и запер ее в портфель... Но он не утерпел, чтобы еще раз не напомнить своим сообщникам:
-- Смотрите, не вздумайте меня предать!..
Корсен и Прижан снова запротестовали... Через четверть часа все они опять сошли на берег, оставив дверь каюты полуоткрытой.
Я продолжал лежать на койке Прижана... Свет луны падал на ступени лестницы, которая вела в каюту. Ступеньки вдруг скрипнули, послышалось шлепанье босых ног, и в дверь каюты просунулась голова Луарна.
Я мгновенно закрыл глаза, замирая от страха. Я был уверен, что стоит мне только пошевельнуться, и он свернет мне голову, как цыпленку... В каюту Менгама он, очевидно, решил спуститься только потому, что был убежден в отсутствии всех ее обитателей...
Он нагнулся надо мной, обманутый моими закрытыми глазами и полной неподвижностью, принялся обшаривать каюту.
В моем мозгу стучала тревожная мысль: "Письмо! Хорошо ли убрал Менгам то таинственное письмо, за которым, несомненно, охотится эта "лисья морда". А что, если Менгам забыл свой портфель в каюте? Если драгоценный документ пропадет?"
Луарн обшарил два чемодана, сбросил на пол матрацы с коек, выдвинул ящик стола.
Я прислушивался... Судя по его нетерпеливым движениям и по злобному бормотанию, было видно, что он не может найти то, что ищет. Но вот он вздохнул с облегчением. Я отважился открыть глаза.
Он читал какую-то бумажку, взятую со стола, и, прочтя, в бешенстве швырнул на пол.
-- Ничего! -- прорычал он и выскочил из каюты.
Я дал ему уйти и подобрал брошенную бумажку. Там было нацарапано несколько ничего не значащих слов -- обрывок какого-то счета.
АНДРЭ САВИНЬОН (1878 - 1947)