Перевезли туда вязанку сухого хвороста и наши угли, бережно поместив их в глиняный горшок, который мы поставили под скамейку на дно лодки.
Простившись со старым пристанищем, мы покинули обжитой пляж и поплыли в протоку. Понемногу берега сомкнулись, и она превратилась в таинственный туннель из веток, теряясь в архипелаге островков под узорной сенью тихих ив. Проплывая, мы задевали метелки густых камышей, и их шелест тревожил незаметные гнезда зуйков и пугливых уток-мандаринок, которые обиженно крякали нам вслед. Чем дальше, тем туннель становился темнее, но в самом конце сияло пятно света. Мы неторопливо правили лодкой и молчали. Иногда наши лица задевали листья деревьев, с которых тучей взлетали раздраженные насекомые, почти касаясь наших щек. Наконец мы выплыли на водную гладь, со всех сторон окруженную стеной из камышей и деревьев.
Маленькое озеро дремало. Вечерний свет едва освещал его пустынные воды. Толстые, тесно прижатые друг к другу тополя окружали его со всех сторон и вместе с листвой образовали тенистую ограду. Некоторые росли у самой кромки воды. Другие загораживали нежный горизонт, кристальная ясность которого еще не померкла. Берег был скалистый. Густые зеленые дубы, растущие на склонах высокого утеса, отражались в воде. Водная гладь, всюду чистая и ровная, излучала что-то большее, чем свет. Посреди озера был остров.
На острове стояла маленькая часовня, видневшаяся сквозь ряды высоких кипарисов. Они казались очень старыми. Лодка плавно двигалась по инерции, не нарушая водной глади. Остров, тихий и призрачный, надвигался на нас. Догорающий день, сказочный остров, неправдоподобное безмолвное царство. Ни звука, ни шороха. Весь озерный мир, растения, деревья и вода, были загадочно безмолвны.
Лодка замерла между островом и берегом. Якорь бросили в стоячей воде. Это место и тишина нас смутили. Мы были так взволнованы, что за ужином не произнесли ни слова.
Спал я плохо. Ночь не давала покоя. В безмолвии и тишине этих странных мест таинственно билась жизнь. Смутные шорохи и вздохи, отдаленный глухой шум, чей-то будто неуверенный шаг по песчаному берегу и дыхание невидимого существа, а под зеркалом таинственно-спокойных вод - незримое течение воды...
Кто-то ходил по берегу. Это было, наверное, в полночь. Гатцо тоже слышал, как и я, очень отчетливо, со стороны утеса...
На следующий день мы осмотрели остров.
Заросшая мхом дорога вела к серой от старости часовне. Ветры и зимние дожди разрушили фасад из мягкого известняка. На фасаде был изображен лик Божьей матери, побуревший, словно состарившийся, от лишайников и многолетней работы солнца.
В нише над входом стояла гипсовая статуя. Краски на ней стерлись, лишь на платье едва различались остатки розового цвета. Голубыми буквами в полукружье над скромным образом было написано название часовни.
Название было прекрасно: Богоматерь Сонных Вод.
Часовня была бедной и казалась заброшенной. На деревянном алтаре стояли два небольших свинцовых подсвечника. Тростниковый крест возвышался над престолом. На побеленных известью стенах еще висели засохшие гирлянды из камыша и краснотала. Пахло сыростью.
Мы вышли из часовни и обошли ее кругом. Гатцо обнаружил за часовней две скрытых в высокой траве могилы, на которых росли цветы вероники. Часовню и одинокие могилы тесно обступили кипарисы.
Вода омывала корни старых деревьев, растущих на берегах этого маленького острова и уходящих в воду, их строгие силуэты отражались в воде, и она казалась почти черной.
После острова мы обследовали утес и дубовую рощу, но дальше вглубь пойти не осмелились. Песчаная равнина кончалась там. Скалистые склоны, заросшие дроком и колючим остролистом, подбирались к холму, за которым начиналась сосновая роща.
Ни одной живой души. Ни одного дома. Только ястреб в небе. Он парил над нами, раскинув крылья.
Я сказал:
- Гатцо, какое грустное место.
- Ты прав. Это место не такое, как все. Тут есть души...
Я спросил удивленно:
- Кто тебе сказал?
Он прошептал:
- Вчера ночью мы с тобой слышали, как что-то шевелилось... Это была душа...
- Да, правда, я слышал, - ответил я. - Ты знаешь, что это за душа?
- Не знаю, Паскале. Но сегодня можно посмотреть. Мы спрячемся. Может быть, сегодня ночью она опять явится.
Сердце мое забилось.
Гатцо продолжал:
- К десяти часам луна скроется. Будет темно. У подножья утеса есть большая пещера. Там устроим засаду.
Мне стало страшно. Он сразу это понял:
- Паскале, - сказал он мне, - это надо увидеть. Мы же мужчины.
Я молчал и он продолжил:
- Не зря же мы столько проплыли... Оставайся, если хочешь... Я пойду один.
Мне стало стыдно, но страх был сильнее и я сказал:
- Гатцо, этого делать нельзя, мы будем наказаны.
Он пожал плечами и больше не проронил ни слова. После захода луны, раздевшись и уложив одежду себе на голову, Гатцо прыгнул в темную воду и поплыл к утесу. Потом я видел, как он возился на берегу, наверное, одевался. Немного погодя он пропал из виду
Лодка покачивалась у самого острова. Скрытая в тени деревьев, с берега она была не видна.
Я уселся на носу лодки. Отсюда было удобнее наблюдать за берегом.
Воцарилась глубокая тишина.
Ожидание затягивалось, но спать не хотелось. Я надеялся хотя бы издалека что-нибудь увидеть.
Душа объявилась к полуночи.
Раздвинув кусты, она спустилась на берег. Маленькое белое пятно - такой она мне явилась. Побродила немного, затем приблизилась к воде.
Тут я потерял голову, поднял якорь и тихонечко шестом оттолкнул лодку. Та подчинилась мне и заскользила по черной воде. «Ночь темная, - думал я, - душа не может меня заметить. Я ее увидел только потому, что она белая...» Хотя толком разглядеть ее мне не удалось. Имела ли она форму? Между тем я приближался к ней. Она стояла неподвижно, белое пятно в тени. В этой тени она не видела моего медленного приближения. Как только я появился на берегу, раздался тоненький крик: «О, Господи! Душа!» Я страшно удивился, что меня тоже приняли за душу, и тут же, обретя хладнокровие, спросил:
- Кто ты, как тебя зовут?
Душа бросилась бежать, но Гатцо, выпрыгнув из укрытия, поймал ее на лету.
- Я ее держу, - крикнул он. - Это девчонка! Вот она!
Лодка доплыла до берега, и я присоединился к Гатцо.
Он держал девочку за руки. Она не сопротивлялась. Кажется, она была нашего возраста, но в темноте я толком ее не разглядел.
- Что ты тут делаешь? Кто ты? Где твой дом? - забросал ее вопросами Гатцо. Девочка молчала, но было видно, что она нас не боится.
- Тебе не сделают ничего плохого, - сказал Гатцо, смягчившись, и отпустил ее руку.
Тогда она заговорила:
- Я вас знаю. Вы приплыли в мертвый рукав больше недели назад. Вас ищут по всем деревням...
Я похолодел от ужаса. Но Гатцо спокойно спросил:
- Правда? Нас ищут? И кто?
- Полицейский из нашей деревни Пьеруре...
- Скажи, как же он нас ищет?
- Утром, в одиннадцать часов, на площади он бьет в барабан и всех об этом извещает. Потом возвращается к себе. И так продолжается четыре дня подряд... Все уже в курсе.
- Тогда мы можем спать спокойно. А ты? Ты никому не скажешь?
- Я никому ничего не скажу, - ответила девочка. -Но вас и еще кое-кто ищет. И он-то как раз скорее найдет.
Тут Гатцо забеспокоился:
- Какой он?
- Высокий, сухощавый, кожа смуглая. Он приплыл по реке на старой лодке-развалине.
Я с ужасом догадался:
- Это Баргабо. Мы пропали!
Девочка продолжала говорить:
- Он здесь со вчерашнего вечера. Все видели, что он появился одновременно с кукольным театром.
- Каким кукольным театром? - спросил Гатцо, и его голос задрожал.
- Кукольным театром для детей. Завтра под вязом он даст представление. Этот театр приезжает каждый год. Спектакль будет вечером после ужина. Всегда приезжает один и тот же театр. В прошлом году артистов было двое. А в этом приехал только один старик...
Она замолчала. Гатцо тоже молчал.
- Мне пора домой, - вдруг сказала девочка.
Мы проводили ее до леса. Она шла впереди и хорошо видела в темноте, как Гатцо. На лесной опушке мы стали прощаться. Под деревьями было темно, и Гатцо удивился, что ей, такой маленькой, не страшно.
- Почему ты ходишь по ночам на берег реки? - спросил он.
Девочка молчала, и Гатцо повторил свой вопрос, так ласково, что она заговорила.
...Родители ее умерли. Совсем маленькой ее взяли на воспитание. Она служила у хороших людей, папаши и мамаши Сатюрнен. У них был единственный двенадцатилетний внук Константен. В одно прекрасное утро все трое надолго уехали, а ее оставили ее одну дома со старой служанкой, которая постоянно бранилась. Говорят, что теперь они живут в далекой грустной стране. Только одному Богу известно, почему. И там, конечно, они тоже стали грустными и не смеют вернуться домой. Поэтому ночью она тайком ходит молиться Божьей Матери Сонных Вод, чтобы та помогла им вернуться в деревню, где все по ним скучают...
Эта история нас растрогала. Рассказывая, девочка и сама разволновалась, а под конец расплакалась.
Гатцо взволнованно спросил ее:
- Как тебя зовут, малышка?
- Гиацинта, - ответила она и опять заплакала.
В эту минуту в сосновой роще раздались чьи-то шаги. Странные шаги, поступь большого животного.
- Это хищник! - с ужасом воскликнул я. - Это ракаль!
- Вовсе нет, - сказала малышка. - Это мой осел. Он пришел за мной.
Показалась тень. Из темноты вышел осел.
- Подойди, Кюлотт, хороший мой, - позвала его девочка. - Сюда, сюда... Не надо больше их пугать...
Осел подошел. Это был превосходно выдрессированный осел. (Стало быть, звали его Кюлоттом.)
- Это наш деревенский волшебный осел, - таинственно прошептала Гиацинта.
Быть может, она так шутила над нами.
Вдруг она погрустнела.
- Завтра я не приду. Я хочу пойти в кукольный театр. На деревенской площади будет представление для детей. Ночи теперь лунные...
Мы с Гатцо оба молчали.
Гиацинта уселась на осла, и оба углубились в рощу так уверенно, будто на дворе был белый день.
Следующий день тянулся особенно долго. Мы безрадостно слонялись по острову. Днем раньше нас занимало все: птицы, мухи, лягушки, бабочки. Теперь, непонятно почему, мы не знали, чем заняться. Гатцо держался в стороне. Он почти не разговаривал со мной. Опять у него было непроницаемое лицо, которое мне так не нравилось. Его отсутствующий вид делал нас чужими. Мне было одиноко. С тяжелым сердцем я хранил молчание.
К полудню я не выдержал. Лодка стояла на якоре под скалой. Я спрыгнул на землю и отправился на прогулку...
Под сенью дубов было жарко, но струившийся сквозь листья полуденный свет успокоил меня. Маленькие рыжие белки бесстрашно и с уморительным вниманием наблюдали за мной сверху.
Беличья дружелюбность развеселила меня, и с детской беспечностью, позабыв все печали, я зашагал по лесу, где с дерева на дерево перепархивали голуби-вяхири и золотистые чернокрылые иволги.
Высоко в ветвях распевали птицы. Лес карабкался по склону холма, и вскоре сердце у меня замерло от неизъяснимой красоты широких просторов, открывшихся моим глазам. Я остановился и уселся на камень.
На закате солнца очень далеко вспыхнула алым блеском река. В большой лодке-плоскодонке два маленьких человечка неторопливо ловили рыбу накидной сетью. Слева от меня зеленые дубы и огромные сосны взбирались по склонам холмов. Близился вечер, и сгустились лилово-голубые тени в лощинах, но холмы были еще залиты солнцем.
За уступом скалы была видна окраина деревни: пять-шесть домов, башня и маленькая колокольня. За колокольней вились в небо вечерние дымки. Основная часть деревни пряталась там. На склоне холма виднелась тропинка, которая вела в деревню. Места были пустынные, но по тропинке шустро семенил ослик. Один, без погонщика, он, однако, точно следовал направлению тропинки и с деловитым видом нес две корзинки, двигаясь маленькими шажками в мою сторону.
«А! - осенило меня внезапно. - Это ослик Гиацинты. Сейчас увидим...»
Я ждал с бьющимся сердцем. Но осел вдруг свернул направо и исчез в сосновой роще. Почти тотчас стемнело, но я этого не заметил. Было совсем темно, когда я пришел в себя и поспешил вернуться к лодке. Она была на месте, но Гатцо исчез.
АНРИ БОСКО (1888 - 1975)