тревога — это не что иное, как тягостная мысль, которая закрадывается в голову с самого пробуждения и не дает покоя целый день. Тревога беспрепятственно врывается в комнаты, проскальзывает вместе с ветром между листьев, забивает голоса птиц, бежит по телефонным проводам.
У тревоги, овладевшей в то утро Пушкострелем, было свое имя, свое название, а именно: «Не такой, как все».
Даже солнце не решалось взойти над горизонтом.
«До чего же не хочется будить этого бедного Тисту, — огорченно шептало оно. — Едва он откроет глаза, как сразу же вспомнит, что его вышвырнули из школы…»
Поэтому солнце попритушило свой пылающий факел и отбросило на землю лить слабые свои лучи, надежно упрятав их в густой туман; небо над Пушкострелем так и осталось серым.
Но тревога прячет в своем мешке целую уйму фокусов-неожиданностей и непременно пожелает дать о себе знать. На сей раз она проскользнула прямо в басовитый заводской гудок.
И все в Сверкающем доме услышали, как этот заводской гудок зычно басил:
«Не такой, как все… е… е!.. Не такой, как все… е… е!..»
Вот таким-то путем тревога прокралась и в комнату Тисту.
«Что же со мной теперь будет?» — спросил он сам себя. Спросил и снова зарылся с головой в подушку, но заснуть уже не смог. Так сладко спать в классе и так мучиться в собственной постели — да ведь от этого, сознайтесь, можно было с ума сойти.
Кухарка Амели, разжигая свои многочисленные плиты, ворчала в полном одиночестве:
— Наш Тисту не такой, как все? А кто мне это докажет? У него, слава богу, две ноги и две руки… Что же еще им нужно?
Слуга Каролус, яростно начищая перила лестницы, тоже бормотал:
— Хм… Тисту как такой, как всэ! Попробуйтэ-ка мэна в этом увэрить!
Заметим, кстати, что у Каролуса был легкий иностранный акцент. В конюшне возбужденно перешептывались конюхи.
— Болтают, будто этот милый ребенок не такой, как все… и вы в это верите?
А раз лошади всегда чутко улавливают все оттенки человеческих треволнений, то чистокровки невиданно смородинной масти тоже, казалось, нервничали, недовольно били копытами в деревянную перегородку, сердито натягивали поводья. На лбу у кобылы Красотки вдруг неизвестно отчего выросли три седых волоска.
Одного только пони Гимнаста не захватило это всеобщее волнение, и он преспокойно жевал сено, позволяя всем желающим любоваться его белоснежными зубами.
Но за исключением этого пони, который был словно безучастен ко всему происходящему, все обитатели дома задавались лишь одним-единственным вопросом: как же поступят теперь с Тисту?
И конечно же, этот тревожный вопрос больше всего терзал душу его родителей.
Сидя перед зеркалом, отец Тисту наводил бриллиантовый блеск на свою и без того блестевшую голову, но делал он это без всякой радости, а просто так, по привычке.
«Н-да… Воспитать ребенка, кажется, куда труднее, нежели отлить пушку», — размышлял он.
Жена его — ну просто настоящая роза на розовых подушках! — уронила слезу в чашечку кофе с молоком.
— Ну как его выучить, если он спит на всех уроках? — повернулась она к мужу. — Как?..
— Полагаю, что рассеянность — это еще не смертельная болезнь, отозвался тот.
— Во всяком случае, сонливость не так опасна, как бронхит, — заметила она.
— И все-таки из Тисту нужно сделать человека, — изрек муж. Обменявшись столь глубокомысленными репликами, они на какой-то миг замолкли. «Что делать? Что предпринять?» — вертелось в голове у каждого.
Муж и отец был человеком решительным и энергичным. Ведь, управляя пушечным заводом, вы тем самым закаляете свою душу. Кроме того, он обожал своего сына.
— Готово! Нашел! И все это удивительно просто, — неожиданно заявил он. — В школе Тисту ничему не научится. Тем лучше! Больше ни в какую школу он не пойдет. Книги, именно книги нагоняют на него сон… Тогда обойдемся без них. И коли уж он не такой, как все, попробуем применить к нему новый метод обучения! Все те вещи, которые ему надлежит знать, он изучит при самом ближайшем их рассмотрении. Его тут же, на месте, ознакомят, например, с образцами минералов, с садовыми и полевыми работами, объяснят, как живет город, как действует завод, и все это наверняка поможет ему стать взрослым. Ведь сама жизнь прежде всего великолепная школа. Посмотрим же, что из этого получится.
Жена горячо одобрила подобное решение и даже чуть ли не возроптала на судьбу, лишившую ее других детей, к которым можно было бы приме нить столь соблазнительную систему обучения.
Ну, а для Тисту… что ж, для Тисту канули в вечность и наспех проглоченные бутерброды, и ранец, который приходилось таскать с собой в школу, и парта, над которой вечно клюешь носом, и целый ворох колов… Впереди новая жизнь.
И затаившееся было солнце снова ослепительно засверкало.
ГЛАВА ШЕСТАЯ, в которой мы узнаем, как прошел у Тисту урок садоводства и как он неожиданно узнал, что у него зеленые пальцы
Надев соломенную шляпу, Тисту отправился на урок садоводства.
Это был первый опыт согласно новой системе. По логике вещей отец рассудил начать именно с сада. Урок садоводства — в сущности, урок о земле, о той самой земле, которую мы попираем ногами, Которая дает нам и вкусные-превкусные овощи, и траву, необходимую для откорма домашнего скота, дабы можно было вырастить его до нужных размеров и потом преспокойненько съесть.
— Земля — это основа основ, — заключил отец.
«Только бы мне опять не заснуть!» — твердил про себя Тисту, шагал на урок.
В оранжерее садовник Седоус, заранее предупрежденный отцом, уже поджидал своего нового ученика.
Садовник Седоус был одиноким, малоразговорчивым и не слишком любезным стариком. У него были великолепные усы, похожие на удивительный заснеженный лес.
Как бы вам получше описать его усы? Вот. Это были не просто усы, а настоящее чудо природы. Стоило полюбоваться ими особенно в те дни, когда начинал дуть северный ветер. Вскинув на плечо лопату, старый садовник шагал по своим делам, а вслед за ним тянулись, полыхали, змеились где-то возле ушей словно два белых языка пламени.
Тисту очень любил старого садовника, хоть и побаивался его немного.
— Добрый день, господин Седоус, — обратился к нему Тис ту, почтительно приподнимая свою соломенную шляпу.
— А, это ты, — буркнул садовник. — Что ж, поглядим, на что ты способен. Вот тебе куча земли, а вот цветочные горшочки. Насыпь в них земли, большим пальцем проделай в земле ямки и расставь горшочки вдоль стены. Потом мы бросим в эти ямки нужные семена.
Отцовские оранжереи всегда вызывали у всех восторг и были вполне достойны этого дома. Благодаря огромному калориферу под сверкающими стеклами оранжерей все время поддерживалась влажная и теплая атмосфера. Там среди зимы цвели мимозы, там росли вывезенные из Африки пальмы, там разводили лилии из-за их красоты, туберозы и жасмин из-за их несравненного аромата и даже орхидеи, которые совсем не красивы и ничем не пахнут. Впрочем, орхидеи выращивали там из-за того, что они крайне редки и… совершенно бесполезны.
Седоус был единовластным хозяином этой части отцовских владений. Когда в воскресенье мать Тисту приглашала своих приятельниц в оранжереи, садовник в новом фартуке встречал гостей у самой двери, на сей раз любезный и разговорчивый.
И если кто-нибудь из этих дам закуривал сигарету или же намеревался прикоснуться к цветам, Седоус — мгновенно подскакивал к своевольнице и сурово отчеканивал:
— Ну уж нет, сударыня! Неужели вам хочется в моем присутствии убить их, уничтожить, отравить их своим дымом?
Тисту, занимаясь порученным ему делом, был несказанно удивлен: это совсем не клонило ко сну. Напротив, он работал с удовольствием. От жирной земли так приятно пахло! Он брал пустой горшочек, насыпал в него землю, делал большим пальцем ямку — вот и все! Так он переходил от одного горшочка к другому, и вскоре вдоль стены вытянулась целая цепочка уже готовых горшочков.
Пока Тисту трудился в поте лица, Седоус медленно обходил сад. Именно в этот день Тисту понял, почему старый садовник так редко разговаривает с людьми. Оказывается, он разговаривал с цветами!
Вы, конечно, без труда поймете, что если петь дифирамбы каждой розе, каждой гвоздике в саду, то к вечеру непременно осипнешь и даже не сможешь произнести такие простейшие фразы, как «Спокойной ночи, сударь», или «Приятного аппетита, сударыня», или же, если чихнуть перед самым вашим носом, — «Будьте здоровы!». Одним словом, те самые фразы, которые позволяю людям заметить: «Ах, до чего же он вежлив!»
Седоус ходил от цветка к цветку и у каждого осведомлялся о его здоровье.
— Ну, что у, тебя новенького, чайная роза, вечная моя проказница? Опять потихоньку набираешь бутоны, чтоб выпустить их на свет в самый неожиданный момент? А ты, вьюнок, как поживаешь? Все еще считаешь себя королем гор и поэтому не желаешь цепляться за верхушки моих оранжерейных рам? Скажите пожалуйста, какие церемонии!
Потом он повернулся к Тисту и издали крикнул:
— Ну, а у тебя-то как идет дело? Нынче все закончишь или оставишь на завтра?
— Не тревожьтесь, господин учитель, мне осталось засыпать землей только три горшочка, — ответил Тисту.
Он быстро управился с последними горшочками и отправился к Седоусу в другой конец сада.
— Я все сделал.
— Вот и хорошо, теперь пойдем поглядим на твою работу, — отозвался садовник.
Они повернули обратно, но добрались до горшочков не скоро, потому что Седоусу то непременно надо было пожелать доброго здоровья огромному цветущему ну, то подбодрить голубую гортензию… И вдруг оба они, удивленные, ошеломленные, потрясенные, застыли на месте.
— Ну и ну, ну и ну! Уж не снится ли мне это? — пробормотал Седоус, протирая себе глаза. — Ты тоже хорошо видишь вот эту диковинку?
— Еще бы не видеть!
В нескольких шагах от них стояли вдоль стены цветочные горшочки — те самые, которые недавно наполнил землей Тисту. И во всех этих горшочках за какие-то пять минут выросли и распустились яркие цветы!
Поймите нас правильно: мы говорим не о каких-то хилых, бледных и робких ростках. Совсем нет! В каждом горшочке цвели пышным цветом великолепные бегонии, а все они, расставленные вдоль стены, напоминали собой густые ярко-красные заросли.
— Это просто невероятно… просто невероятно!.. — повторял ошеломленный садовник. — Чтобы вырастить этакие бегонии, надо по край ней мере два месяца!
Но ничего не поделаешь: чудо есть чудо. Его всегда поначалу лишь замечают, а потом уж пытаются как-то объяснить.
Тисту спросил:
— Но раз мы не бросали в землю семена, то откуда же взялись все эти цветы, господин Седоус?
— Необъяснимо… необъяснимо… — буркнул садовник.
Потом он вдруг схватил своими узловатыми руками ручонки Тисту и выпалил:
— Покажи-ка мне свои пальцы!
Он внимательно рассмотрел пальцы своего ученика, изучив их сверху и снизу, в тени и на свету.
— Послушай, малыш, — произнес он наконец после долгого раздумья, — в тебе сокрыто одно удивительнейшее, необычайнейшее в мире свойство: у тебя зеленые пальцы.
— Зеленые? — несказанно удивился Тисту. — Да нет же, пальцы у меня розовые, ну а сейчас, конечно, просто грязные. И они совсем не зеленые.
Он оглядел свои пальцы со всех сторон и убедился, что у него самые обыкновенные, вполне нормальные пальцы.
— Ах боже мой, ты, конечно, ничего не разглядишь! — снова заговорил Седоус. — Зеленые пальцы невидимы. Весь твой секрет таится под кожей, и это именуется скрытым талантом. Лишь специалист может его обнаружить. А коли я специалист, то утверждаю: у тебя зеленые пальцы.
— А зачем они нужны, эти самые зеленые пальцы?
— О, дружок, это же великолепное свойство! Истинный дар природы! — ответил ему садовник. — Видишь ли, всюду есть семена — и не только в земле, но и на крышах домов, и на подоконниках, и на тротуарах, и на стенах, и в дощатых заборах. Тысячи, миллиарды семян, которые пропадают зря. Они лежат себе, полеживают и ждут не дождутся, когда порыв ветра унесет их в поле или в сад. Застряв где-нибудь меж камней, они часто гибнут, не в силах пустить ростки. Но бывает и так, что зеленый палец случайно прикоснется к этим забытым семенам, и тогда они непременно прорастут, зацветут. Впрочем, доказательство перед тобой. Твои пальцы наткнулись в земле на семена бегонии — и вот результат… Ей-богу, я тебе завидую. Вот бы мне, да при моей-то профессии, такие зеленые пальцы!
Однако Тисту как будто не поразило такое удивительное открытие.
— Теперь опять будут болтать, что я не такой, как все, — уныло протянул он.
— Лучше всего вообще никому об этом не говорить, — заметил Седоус. — К чему возбуждать у людей лишнее любопытство или зависть? Скрытые таланты всегда приносят нам неприятности. Ясно, что у тебя зеленые пальцы. Ну и хорошо! Береги их, и пусть эта тайна останется между нами.
И в записной книжке, предназначенной, по мысли отца, для беспристрастной оценки каждого проведенного с Тисту урока, старый садовник написал без всяких затей:
«У этого мальчика большая склонность к садоводству».
ГЛАВА СЕДЬМАЯ, в которой Тисту познает под бдительным оком господина Трубадисса, что такое «порядок»
Нет ни малейшего сомнения в том, что вспыльчивый характер господина Трубадисса объяснялся давним его знакомством с пушками.
Господин Трубадисс был доверенным лицом отца Тисту. Недаром он следил за многочисленными заводскими служащими и для большей уверенности, что все они на своих рабочих местах, пересчитывал их каждое утро; он заглядывал в стволы пушек, дабы удостовериться в их идеальной отшлифовке, по вечерам он проверял, надежно ли заперты заводские во рота, и частенько трудился по ночам, проглядывая длиннющие колонки цифр в бухгалтерских книгах. Одним словом, господин Трубадисс превыше всего ценил порядок Вот потому-то отец и рассудил доверить ему дальней: шее обучение Тисту.
— Сегодня я познакомлю вас с городом и объясню, что такое поря док, — прогремел на весь вестибюль господин Трубадисс, словно обращаясь к целому полку.
Заметим мимоходом, что господин Трубадисс поначалу служил в армии и лишь потом занялся пушками; и хотя он пороха не выдумал, тем не менее знал, как с ним надо обращаться.
Тисту мигом скатился вниз по перилам.
— Соизвольте снова подняться наверх и спуститься на сей раз по лестнице, — сурово обратился к нему господин Трубадисс.
Тисту повиновался, хотя про себя и подумал: раз уж он внизу, глупо подниматься наверх и опять спускаться вниз.
Что это у вас на голове? — спросил господин Трубадисс.
— Клетчатый картузик…
— Тогда наденьте его не набок, а прямо, как положено.
Не думайте, что господин Трубадисс был злым человеком. Вовсе нет, только вот уши у него были красные-красные, да еще он любил сердиться из-за пустяков.
«Лучше бы я занимался с Седоусом», — огорченно подумал Тисту. Подумал и двинулся в путь вместе с господином Трубадиссом.
— Город, — начал свой заранее приготовленный урок господин Трубадисс, — состоит, как вы могли уже заметить, из улиц, ведомственных зданий, домов и людей, которые живут в этих домах. Как вы думаете, что самое главное в городе?
— Ботанический сад, — ответил Тисту.
— Ошибаетесь, — возразил господин Трубадисс, — самое главное в городе — это порядок. И посему мы сначала посетим ведомственное здание, где царит полнейший порядок. Если в городе, в стране, в обществе нет порядка, то они, уподобляясь порыву ветра, не имеют права на собственное существование. Порядок необходим, и, дабы сохранить его, нужно карать всякий беспорядок!
«Должно быть, он действительно прав, — подумал Тисту. — Но почему он так громко говорит, чуть ли не кричит? Уж кто-кто, а он-то на свой голос пожаловаться не может. Не голос, а настоящая труба! Неужто на до так шуметь из-за какого-то там порядка?»
На улицах прохожие оборачивались в их сторону, и Тисту готов был про валиться сквозь землю от стыда.
— Тисту, будьте внимательны. Что такое порядок? — грозно спросил у него господин Трубадисс.
— Порядок?.. Это когда все довольны, — ответил Тисту.
Господин Трубадисс как-то неопределенно хмыкнул, и уши у него, и без того красные, покраснели еще больше.
— Я заметил, например, — поборов смущение, продолжал Тисту, что мой пони Гимнаст всегда доволен, если его хорошенько вычистят, рас чешут и вплетут в его гриву серебряные бумажки, и совсем недоволен, если он грязный… я также знаю, что садовник Седоус всегда улыбается деревьям, когда они аккуратно подстрижены. Ведь это и есть порядок, правда?
Такой ответ, кажется, не вполне удовлетворил господина Трубадисса, потому что уши у него покраснели еще сильнее.
— А как же, по-вашему, поступают с людьми, которые сеют беспорядок? — спросил он.
— Их должны, конечно, наказывать… — ответил Тисту, для которого фраза «сеют беспорядок» означала примерно то же самое, что «посеял домашние туфлю» в комнате или «посеял игрушку» в саду.
— Их сажают в тюрьму, вот сюда, — заявил господин Трубадисс, махнув рукой в сторону какой-то необычной, громадной и глухой стены, выкрашенной в унылый серый цвет.
— Это и есть тюрьма? — спросил Тисту.
— Ну да, — подтвердил господин Трубадисс. — Тюрьма — не что иное, как государственное учреждение, которое способствует поддержанию по рядка.
Пройдя вдоль этой длинной стены, они оказались перед высокой черной решеткой с острыми зубцами. За этой черной решеткой виднелись другие такие же черные решетки, а за этой угрюмой стеной другие такие же угрюмые стены. И все эти стены, и все эти решетки были утыканы сверху острыми зубцами.
— А почему весь этот каменный дом изукрашен такими безобразными зубцами? — спросил Тисту. — Зачем они нужны?
— Зачем?. Они не позволяют заключенным убегать.
— Если бы тюрьма эта была не так уродлива, — заметил Тис ту, — им, может, и не захотелось бы отсюда убегать.
Щеки у господина Трубадисса, не говоря уж об ушах, вспыхнули как маков цвет.
«До чего же странный ребенок, — подумал он. — Его надо еще учить и учить». А вслух добавил:
— Тебе следует знать, что заключенные — люди злые.
— Значит, их заперли сюда для того, чтоб излечить их от злости?
— Н-да… пытаются… Пытаются научить их жить честно… не воровать, не убивать…
— Их бы научили этому куда быстрее, если бы вокруг не было так уныло.
«О-о-о… А мальчишка-то с головой!» — подумал господин Трубадисс. За решетками Тисту увидел заключенных, которые, понурив голову, молча шагали по кругу. Бритоголовые, в полосатой одежде и грубой обуви, они вызывали чувство острой жалости.
— Что это они там делают?
— У них прогулка, что-то вроде перемены, — объяснил господин Трубадисс.
«Ну и ну! — удивился Тисту. — Если уж у них такая перемена, каково же им тогда на уроках! Нет, тюрьма — штука невеселая».
Ему было грустно, хотелось даже поплакать, и, возвращаясь домой, он не проронил ни слова. А господин Трубадисс расценил его молчание как добрый знак и решил, что проведенный урок принес свои плоды.
Тем не менее он начертал в записной книжке: «За этим ребенком нужен глаз да глаз; он задает слишком много вопросов».
МОРИС ДРЮОН