Иногда она присаживалась на задние лапы и начинала тихонько скулить, умоляя хозяина поторапливаться. Долгое зимнее одиночество наскучило и ей.
Шел охотник и радовался. Весне радовался, молодости своей, удаче. Никогда он еще не возвращался домой с такой богатой добычей. В поняге соболь, лиса-чернобурка, лиса-огневка, горностай, куница. Белку он даже не бил. К чему она, когда натакался на соболиные да лисьи места. Теперь и про него в деревне скажут: «Эвон как пофартило парню! Видать, в рубашке родился».
Только бы не продешевить, сбыть пушнину купцам по своей цене — и куча денег! Поедет он на ярмарку в город Иркутск, обновок брательникам наберет, справит себе хромовые сапоги со скрипом, матери привезет полусак бархатный, отцу подарит берданку-централку… Всех в деревне одарит конфетами, ребятишкам отвалит по пригоршне лампасеек… И погулеванит славно. Пасха скоро.
Стало смеркаться. Синеватые тени легли на снег. Потянуло холодом, и кедровник опять пробила седина. Тайга весной как капризная франтиха то и дело меняет свой наряд. Утром она стоит вся бело-белая. В жесткую щетину на боках крутолобых гольцов, как зовут таежники горы за их лысые макушки, густо набивается туман. А днем проглянет подобревшее солнце, сметет с хвои пушистую стынь ночную, и все вокруг зальет густой темно-зеленый цвет. Тайга покрасуется, пофарсит в этом наряде часок-другой и сызнова начнет во все белое обряжаться…
Поднялся охотник на изгорь по редкому ельнику и стал спускаться к согре (- болотистая низина. - germiones_muzh.), залитой уже потемками.
— Пробежим этот ложок и на взлобке в пихтарнике заночуем, — сказал он собаке. — Там сушняка много.
Вдруг под лыжами зачамкал мокрый снег. Шумно рухнул наст. Образовалась широкая промоина. Одна лыжа у охотника слетела и закружилась в воде.
— Как бы под снег не задернуло! — испугался охотник, торопливо сбросил понягу. — Пропадем, Черня…
Собака тревожно взвизгнула, приплясывая у его ног. Нагнувшись, он изловчился и поймал лыжу. Перед глазами тускло блеснули камушки на дне ручья, отдавая желтизной.
— Уж не золото ли?! — жарко вырвалось у охотника.
Золото в этих местах никому еще не попадалось, но разговоров о нем было много: прииски не так уж и далеко — на Лене и на Витиме. Старатели и сюда забредали, везде шарили. «Что ни лывка (- лужа - germiones_muzh.), то промывка». Трясли в лотках песок на берегах речушек и озерков, били дудки на склонах гольцов, булькались в таежных болотах-калтусах… Но уходили ни с чем.
Охотник сдернул с рук мохнашки (- рукавицы мехомнаружу. - germiones_muzh.), засунул их за опояску и достал со дна вымоины камушек с фасольку величиной. Повертел его в пальцах, покачал на ладони. Тяжелый! На зуб попробовал. Поддается, как свинец…
— Золото, Черня! — задохнулся он от счастья.
Осеневал и зимовал охотник один в тайге и, чтобы не разучиться говорить, привык думать вслух, советоваться с собакой.
— Золото!
Он спрятал самородочек в кисет и решительно шагнул в воду, не думая о том, что промочит ичиги, а впереди ночь. Забрел подальше и начал судорожно шарить руками по дну ручья. Ворошил галечник, ломая ногти, выковыривал камни, вмерзшие в песок, метался по широкому ручью, почти не чувствуя холода.
— Золото! Зо-ло-то! — повторял он на все лады, охмелев от счастья.
Набитый самородками кожаный кисет все больше оттягивал карман шубенки с изодранными полами, а тяжесть эта еще сильнее будоражила его. Собака, не выдержав, жалобно и надсадно завыла, чувствуя неладное. Но охотник ничего не слышал и не видел, кроме сверкающих у него в глазах золотых червонцев, в которые превращался каждый самородочек, ложившийся в кисет. А когда уж совсем стемнело и силы оставили его, он вылез из воды и в изнеможении рухнул на снег, застонал от боли.
— Черня, заколею тут! — натужно выдавил из себя.
Он весь промок, одежда залубенела, схваченная вечерним заморозком, тело бил озноб.
«Пропаду», — устало и безразлично подумал о себе как о ком-то постороннем.
Но не было сил подняться. Ни рукой, ни ногой не мог пошевелить. Собака вцепилась зубами в его обледеневшие ичиги и стала остервенело рвать и грызть их, пытаясь поднять хозяина.
— Золото… — прохрипел он.
Это, должно быть, окончательно взбесило собаку. Она впилась зубами ему в ладонь.
— Черня!..
Глухо вскрикнув от боли, охотник перевернулся на бок, потом опять лег на живот и тяжело поднялся на четвереньки. Собака поторапливала сердитым лаем.
Встав на ноги, он опять чуть не свалился, потянувшись за понягой. Долго не мог забросить за плечо ружье.
— Черня, мы с тобой миллионщики! — объявил охотник собаке, но уже без особой радости. — Золота тут — прорва…
И замер, недоговорив, сорвал с плеча ружье. Перед ним маячила фигура человека у сугроба.
— Ты кто?
Видение тотчас исчезло, стертое темнотой.
— Кому тут быть об эту пору, — виновато пробормотал он, поворачивая к изгори, с которой спустился к ручью.
Согру в потемках не перейдешь — водой вся взялась.
— Тут заночуем, Черня.
Сбитая с толку собака покорно ковыляла следом. На взгорке охотник выбрал место поудобнее, снял понягу и ружье, наломал сухих сучьев, надрал ножом коры с сухой березы, разжег костер. А когда огонь окреп и весело захрустел смольем, занялись толстые полешки, обдавая живительным теплом, охотника опять горячей волной захлестнула шальная радость.
— Такой фарт привалил, Черня! — возбужденно заговорил он. — Ну и тряхнем же мы теперь с тобой мошной! Знай наших!..
Напился охотник духовитого чаю, заварив в жестяном котелке пучок зверобоя, согрелся, обсушился, и вместе с теплом пришло решение: не уходить завтра от этого ручья, набрать побольше самородочков. Кто знает, сумеет ли он попасть сюда летом? Может, хляби, зыбуны да калтусы (- топкие болота. - germiones_muzh.) кругом? Как бы не пришлось зимы дожидаться. Фарт — шальной жеребчик. Хватай скорей за гриву…
Однако к утру охотник все же сумел побороть себя: надо идти домой. Ни на один день нельзя ему здесь задерживаться. Это погибель. Он и так припоздал, исхарчился вконец, а весна напористая, дружная. Того и гляди зашевелятся бесчисленные речушки и ручьи, вспучатся озера и калтусы, все захлестнет шальное половодье таежное.
— Приметим, Черня, этот ручей — и айда в деревню, — сказал охотник утром собаке. — Золото от нас никуда не уйдет, брат. Ты теперь как сыр в масле будешь кататься. Стосковался небось по дому-то, Черня?..
И словно в ответ на его вопрос собака весело залаяла, бросившись вперед. Повел охотник плечами, стряхивая вчерашний озноб, споро заскользил на лыжах по твердому насту.
— Сколько тут золота…
О чем бы он ни думал, снова и снова мысли его возвращались к самородочкам. Пройдет чистинку, продерется ли сквозь чащу-чапуру и шлеп себя ладошкой по карману. На месте тугой, тяжелый кисет?
— Возьмем кого в пай или нет, Черня? Сами прииск откроем, а то еще объегорят, на кого ведь нарвешься. Урядника перво-наперво подмаслить придется, не без этого. Золото, золото!..
И всякий раз, когда с его губ слетало слово «золото», охотник понижал голос и начинал тревожно озираться по сторонам. Шастает весной по тайге варначье всякое, поджидая охотников, возвращающихся с богатого зимнего промысла. Спать ложился, не разводя костра. Даже нодью (- костер из двух бревен. Горит долго, если двигать. - germiones_muzh.) зажечь боялся. Мал от нее огонь, но можно выдать себя дымом. Нюх у мазуриков отменный…
Но как ни остерегался охотник, а уберечься не смог. Смерть поджидала его в глухом урмане в каких-нибудь десяти верстах от деревни. Остатки шубенки и обглоданные росомахами кости нашли в густом пихтарнике у калтуса Лихоманка. Указала собака, прибежавшая домой с окровавленным боком. Ей достался заряд картечи. А на долю хозяина варнаки оставили жакан - медвежью пулю. (- в Сибири многие занимались такой охотой на промысловиков, старателей, сборщиков женьшеня. Корейцев звали "лебедями" за белые куртки; китайцев "фазанами" - они ходили всинем; и русских немиловали тож... - germiones_muzh.)
Понягу с пушниной грабители унесли, а вот пошарить в карманах своей жертвы им и в голову не пришло: что там может быть, кроме табачных крошек?
Самородки лежали в кожаном кисете, и вместе с ними была какая-то странная картинка, нарисованная на бересте. Не то зашифрованный план местности, где охотник наткнулся на золото, не то просто забава, скуки ради в долгие зимние вечера. Две девушки, взявшись за руки идут по широкой елани-луговине. На головах у них венки из таежных жарков-веснянок и под ногами тоже цветы… Засунула старуха мать картинку за божницу да и забыла про нее…
ГАЛИНА ГОЛОВИНА, НИКОЛАЙ ГОРБУНОВ "БЕЛАЯ ТАЕЖКА"