Федя подойдет к клубу один. Если на него налетят, из засады выскочат на помощь Леха и Вовка.
Федя, насвистывая, заложив руки в карманы, идет как ни в чем не бывало. И пожалуйста! Загораживая дорогу в клуб — Шурка с мальчишками.
Во рту у Феди пересыхает, но он идет, не замедляя шага. Уже смеркается. Лица ребят видно смутно.
— Пришел?! — кричит Шурка. — На себя обижайся.
Федя медленно вытягивает из узкого кармана шубы правую руку без варежки. Два пальца, указательный и средний, прижаты друг к другу.
— Попиш-шу! — хрипит он сорвавшимся от страха голосом.
— У него «писка»! — Шурка пятится, а его ребята стоят в замешательстве и не дают отступить.
Федя, выставив правую руку, левая в локте согнута, голова прижата к плечам — чистый урка, медленно идет на деревенских. И вдруг он бросается на них, а они бегут врассыпную, голося, как дурные. (- вот это понастоящему интересно. Федя против бандитов - но "проблемы решает" по-блатному. Воровская культура в СССР стала необходима... - germiones_muzh.)
Федя ошеломлен победой. К нему подбегают Леха и Вовка.
— Ну ты даешь! Один на всех не забоялся!
Втроем — Леха, Вовка и Федя — они лезут по пожарной лестнице на крышу клуба. Внизу собираются недавние враги.
— Ребя, мы не хотели. Это — Шурка.
— Валяйте, лезьте сюда, — машет рукой Федя. — Не буду бить.
И ныряет в слуховое окно.
Сквозь щель в люке видно, как при свете керосиновой лампы киномеханик продает в дверях билеты, как рассаживаются на лавках люди…
Но вот затарахтел движок, лампу погасили, вспыхнул узкий свет кинопроектора. Ребята из Красенького уважительно дышат Феде в затылок. Теперь все здесь слушают его команду.
— Пора, — говорит Федя. — Леха, открывай. Я первый, остальные за мной.
Люк распахивается, Федя спускает ноги и прыгает. На него падает один, другой, третий, все тотчас расползаются по углам.
— Тише вы! Не слыхать!
— А ничего и не услышите! — сообщает Шуркин брат, киномеханик. — Забыли звук привезти.
Кино получилось немое. Какие-то военные в старой довоенной форме, с петлицами, но войны никакой нет, Какие-то тетки бегают. (- наверное, это "В шесть часов вечера после войны". Он вышел как раз в 44-м. - germiones_muzh.)
— Чепуха! — говорит Федя. Он пробирается к выходу, и за ним идут все ребята. И Шурка тут.
— Мир? — спрашивает он с надеждой.
— Мир, — соглашается Федя.
— Ну, ты — во! — показывает Шурка Феде большой палец. — Жуть смелый…
Федя понимает, что славу нужно подкрепить новыми деяниями. Он вдруг срывается в галоп.
— За мной! На скотный двор! — кричит он на бегу. — Упрем санки и с горы кататься.
— Гей! Гей! — орут ребята и мчатся за лихим атаманом.
На скотном колхозном дворе даже сторожа нет. Ребята выбирают сани полегче, одни берутся за оглобли, другие падают в кошелку. Сани тащат на гору, к реке Баньке. Здесь поднимают, связывают оглобли, сани — вразгон, прыгают в них на ходу — куча мала. Сани мчатся вниз и долго потом едут с косогора, пока не зарываются в сугроб на занесенной снегом реке.
— Как на ковре-самолете! — говорит Федя.
Расставаться с ребятами не хочется, но до Сторожки далеко. Леха, Вовка и Федя уходят.
Пылает, покачивается от небесного ветра Венера.
— Это — Венера! — показывает Федя друзьям. — А эта, белая, — Дейнеб.
Ребята стоят, задрав головы, словно видят звезды первый раз в жизни.
Федя проснулся последним. Воскресенье. День сладкого сна. Феликса не было, успел выскочить. Федя сунул босые ноги в валенки, поколотил по воздуху кулаками, надел рубашку и пошел за печь к рукомойнику.
Руки вымыл, мокрыми руками провел по щекам, намочил указательные пальцы и потрогал глаза.
Оглянулся — мама стоит, Феликса к себе прижимает.
Федя заалел, набрал пригоршню воды, плеснул на лицо, растер.
— Федя, — сказала мама. — Федя! Ночью в хлеву Жданку зарезали.
Будто дверь открыли и холод по комнате закружил.
— Папа милицию пошел звать, — сказал Феликс. — Проспали Жданку.
— Проспали, — повторила мама.
Тут только Федя увидал бабку Веру. Она стояла у двери, приоткрывала и выглядывала в щелочку.
— Кинулись бы спасать, самих бы прибили, — сказала бабка Вера.
— Ты, наверное, слышала, как лезли, — вытирала и вытирала льющиеся слезы мама. — Ты же так чутко спишь.
— Нашли виноватую! — бабка Вера крепко притворила дверь, пошла в свою комнату к иконе. — Перед Владычицей говорю: вот тебе истинный крест, Евгения, ничего не слыхала.
— Чего уж там! — сказала мама, опускаясь на табуретку. — Одевайся, Федя. Теперь не вернешь.
— А Красавка?
— Красавку не тронули… Через крышу влезли, соломенная. Разобрали, зарезали и унесли…
Федя кинулся одеваться.
— Не выходи, Федя, — сказала мама. — Собаку приведут, надо, чтоб следов было меньше.
Милиционер пришел к вечеру и без собаки.
— Собака на весь район одна. На другом деле: кассира вчера в Дубосеках убили.
Милиционер написал какие-то бумаги, дал подписать отцу и, уходя, сказал неопределенно:
— Найдем — сообщим.
— Ничего они не найдут, — уверенно сказала бабка Вера. — А искать надо за стенкой, в котле у вальщика.
На ночь бабка Вера заперлась по-своему: обмотала рогач (- ухват. -germiones_muzh.) полотенцем, полотенце привязала к дверной ручке, перекрутила рогач несколько раз, чтоб полотенце натянулось.
— С крючка дверь можно сорвать, а вот такой запор отворить — шалишь!
Наутро Федя заболел. Пролежал он в жару целую неделю.
Однажды вечером мама и бабка Вера забегали, разжигали торопливо печь, носили воду, двигали большим чугуном. Феликс пришел к Феде.
— Я к тебе, мама лампу в хлев унесла.
«Корова телится», — догадался Федя.
Громыхая, бабка перелила воду из чугуна в ведро и тоже ушла. Ребята остались дома одни.
— А вдруг!.. — зашептал Феликс, вглядываясь в сумерки за окном.
— Ничего не вдруг, — сказал Федя. — Если тебе страшно в темноте, давай песни петь.
— Давай! — обрадовался Феликс. — Какую?
— «Сквозь ночной туман мрачен океан, мичман Джон угрюм и озабочен», — запел Федя самое развеселое, что только знал, — «получил приказ прибыть через час, мичман Джон не может быть не точен».
— Терпи немного! — звонко и тоненько подхватил Феликс. — Держи на борт. Ясна дорога, и виден порт. Ты будешь первым, не сядь на мель. Чем крепче нервы, тем ближе цель.
В сенцах затопали, дверь растворилась, что-то заскреблось по полу.
— Куда? — спросила бабка Вера.
— К печке. Я свет принесу.
Опять хлопнули двери, и, наконец, пришел свет. Мама принесла лампу в Федину комнату.
— С телочкой вас, ребятки!
Федя кинулся одеваться.
— Лежи, — сказала мама. — Мы в вашей комнате ее поселим.
Бабка Вера и мама внесли на подстилке телочку. Положили.
— И эта в Красавку! — сказала мама.
— А над копытцами чулки белые, — углядел Федя.
Телочка вдруг завозила ногами, пытаясь вскочить.
— Ишь ты! — засмеялась мама.
— Шустрик! — сказал Феликс, а Федя подхватил:
— Давайте так и назовем — Шустрик!
Нагляделись на телочку, и мама сказала:
— Пойдемте поужинаем, — и посмотрела на Федю.
— Я встану, — сказал он.
Оделся. Ноги подгибались почему-то.
— Как у Шустрика! — засмеялся Федя, а мама обняла его и погладила по голове.
Федя вошел в большую комнату, куда Евгения Анатольевна перенесла лампу, и увидел: у мамы начата новая скатерть.
— Первую продала?
— А на что я молоко тебе покупала?
— А где же…
Мама поняла и быстро сказала:
— Папа в Москву поехал, ему предлагают работу.
— А-а! — сказал Федя.
Ели картошку в мундирах. По две штуки и еще по половине.
— Мало осталось картошки, — сказала мама. — Да и зерна мало.
— Я по рытому буду ходить, — успокоил Федя.
— Уже ходят. Леха вчера полное ведро принес.
— Погляди вон, на вешалке! — показала бабка Вера.
Федя подошел к вешалке. И сразу понял, что ему нужно поглядеть.
На гвозде висело яркое синее пальто.
— Как парашют! — не удержался Федя.
— Угадал! — сказала бабка Вера. — Свой матерьял тебе отдала. Люська еще купила. Парашютный шелк. Вечный. Померяй, чего глядишь?
Федя снял пальто, надел. Легкое, мягкое и теплое. На вате.
— Спасибо! — сказал Федя.
— Поцелуй бабушку! — потребовала мама.
Федя подошел и поцеловал морщинистую щеку бабки Веры. Завозилась телочка. Феликс метнулся посмотреть.
— Мама! — закричал он. — Она стоит, а из нее что-то лезет длинное.
— Где горшок? — вскочила из-за стола мама.
Снег остался под елями, на дороге грязь по уши, на тропинке — по колено.
Чтоб не промочил ноги, мама натянула на Федины сапоги калоши, и он поплыл через поле в утомительное и скучное плаванье.
Накрапывал дождик. Калоши норовили остаться в грязи. И Федя прикидывал: не лучше ли махнуть по зеленому ковру озими. Попробовал — ничего. Зеленая пшеничка держит. Пошел напрямик, сокращая путь.
Шел, посвистывая: ишь, как исхитрился. И вдруг нога легко, как в масле, ушла по щиколотку, дернул ногу, стал увязать другой. Рванулся, полез назад к тропинке. А ноги все глубже и глубже проваливаются.
Потянул правую ногу, вытащил, а сапог в грязи остался. Вытащил сапог, кинул перед собой, наступил босой ногой. Вытянул левую ногу, тоже без сапога.
Так и пошел к тропинке, подстилая сапоги. Выбрался, обулся, поглядел, не оставил ли калош в грязи, — не оставил, и бегом в школу.
Перед школой прошелся по луже, обмывал грязь. Вбежал в класс вслед за учительницей.
— Топко идти? — спросила учительница.
— Сапоги в грязи остаются.
Перваки радостно засмеялись.
— Надо нам сделать каникулы, — сказала учительница. — Речка Банька прибывает?
— Прибывает! — ответили дружно перваки и те девочки из третьего, кто жил на другом берегу крошечной, но разливистой речки Баньки.
— Когда лучше каникулы устроить? — посоветовалась учительница. — С завтрашнего дня или денька два еще походите, пока не больно разлив велик?
— Походим, — солидно откликнулись первоклашки.
Федина соседка, ангелок с кудряшками, толкнула его в бок:
— Твое сочинение про бурлаков вслух читали. За содержание тебе «пять», а за русский «тройка» с двумя вожжами, — она хихикнула, положила голову на ладошки и глянула на Федю веселыми, очень любопытными глазами.
— Ну и ладно, — сказал Федя.
Начался урок. Вдруг соседка опять его тихонько толкнула.
— Держи. Это тебе.
Она подвинула к нему толстенькую, страниц на сорок тетрадку.
— Зачем? — немножко испугался Федя.
— Это тебе для собственных сочинений. Может, писателем будешь.
Федя открыл тетрадь. Бумага гладкая, блестящая. На такой пустяки писать не станешь.
— Спасибо, — сказал он. — Я тебе тоже подарю чего-нибудь.
Домой Федя шел радостный.
Во-первых, соседка на него заглядывается. Это точно. И он на нее — тоже. И это точно. Во-вторых, теперь у него есть тетрадка, в которую можно записывать самые отборные стихи и самые умные свои мысли. А лучше — рассказы старых людей.
Федя стал думать, к кому из старых подкатиться. К бабке Вере, конечно, к Лехиной матери можно. И хорошо бы к деду Кузьме. Да вот только может ли он рассказывать без ругани? Ругань-то его никак словами записывать невозможно.
В-третьих, учительница похвалила его за «Бурлаков», правда, велела написать три упражнения на безударные гласные, но хвалила сильно.
В-четвертых, кончился дождь.
В-пятых, в сером потоке облаков проглядывается синее, как Федино пальто.
И вдруг Федя увидел калошу.
Калоша была сверху грязная, а внутри малиновая, пушистая, новенькая.
— Надо же какой чудило нашелся, такие новые калоши потерял! — Федя поддел калошу носком сапога, подбросил ее, так ловко, что она взлетела выше Фединой головы. (- это твоя!!! Стопудов, Федя! - germiones_muzh.) Уходя, он оглянулся, помахал одинокой калоше рукой: лежи-полеживай, добыча деда Кузьмы...
ВЛАДИСЛАВ БАХРЕВСКИЙ