на картах этот остров не отмечен – все истинное никогда не попадает на карты.
Герман Мелвилл «Моби Дик»
Now is greater than the whole of the past. (Сейчас величе чем всё прошлое)
группа «REM», альбом «Reveal»
Герман Мелвилл «Моби Дик»
Now is greater than the whole of the past. (Сейчас величе чем всё прошлое)
группа «REM», альбом «Reveal»
ПЕРВЫЙ УРОК: БИОЛОГИЯ
ж. Наука о живой природе
ж. Наука о живой природе
О СЛЕПЦАХ НА КРАЮ ПРОПАСТИ
закурив очередную сигарету, мама сняла «ситроен» с тормоза. И мы отъехали от школы, подскакивая на каждом ухабе, мотаясь по салону, как тигрята на спиральных подвесках (такая игрушка тогда болталась над приборной доской чуть ли не в каждом такси).
Все шло мирно, пока я не завел речь о миланесах мамы Бертуччо.
Более чем скромные способности моей мамы к домоводству порождали массу конфликтов. И тут моим самым эффективным оружием было упоминание о миланесах мамы Бертуччо. На кухне моя мама никогда не отклонялась от проверенного репертуара: бифштексы, гамбургеры и сосиски. В тех редких случаях, когда она решалась взяться за миланесы, приготовленное ею блюдо можно было сравнить только с мясом помпейской собаки, изжаренной в лаве.
Поразмыслив об этом, я решил, что сегодня же, когда буду у Бертуччо, тайком заберу одну миланесу спрячу в портфель и контрабандой принесу домой, чтобы подвергнуть ее всестороннему лабораторному анализу на предмет прожаренности, содержания масла, химического состава панировки и потом попытаться повторить результат. По своей обычной болтливости я заранее поделился планом с мамой.
– Сегодня ты к Бертуччо не пойдешь, – сказала она.
– Но ведь сегодня четверг, – уведомил я, решив, что мама перепутала дни.
Еженедельный визит к Бертуччо был неизменным ритуалом. Это не обсуждалось. По четвергам я оставался после уроков на факультатив по английскому. Бертуччо жил совсем рядом со школой, в соседнем квартале. После занятий я звонил в его дверь, мы пили молоко, смотрели очередную серию «Захватчиков» и разыгрывали сцены из какой-нибудь пьесы (Бертуччо изображал Полония, передразнивая высокопарный тон известного в то время диктора Качо Фонтаны; просто умора). Ужинал я тоже у Бертуччо, а потом меня отвозили домой. Когда на ужин подавали миланесы, я возвращался в полном экстазе, точно Пепе ле Пью. (- полосатый скунс из штатовских мультиков в вечных поисках любви. Но очень вонючий. - germiones_muzh.)
– Сегодня четверг, но Бертуччо отменяется, – сказала мама.
Встревоженный незнакомым пейзажем за окном, Гном спросил, куда мы едем.
– К одним нашим друзьям в гости, – сказала мама, нервно затягиваясь сигаретой.
Я спросил, почему же мне нельзя пойти к Бертуччо.
– Потому что мы едем к этим друзьям, а от них отправимся за город.
– За город? А как же школа? Мы надолго уедем?
– Я точно не знаю, папа все скажет, – сказала мама, отбив мой удар на угловой.
– А мы от этих друзей сразу за город поедем? Или посидим у них сначала?
– Поедем, когда папа появится.
– А почему ты не хочешь завезти меня к Бертуччо? И вы меня потом заберете!
– Потому что.
– Так несправедливо!
Эту фразу я произнес, вполне сознавая, чем она чревата. Ничто не бесило маму сильнее, чем этот аргумент, особенно в тех случаях, когда она знала или подозревала, что правда на моей стороне. Моя обостренная любовь к справедливости выводила маму из себя. А уж если я, гордо вскинув голову, клялся, что обязательно попрошу папу подыскать мне хорошего адвоката…
На этом этапе семейного матча по словесному пинг-понгу – мама против сына – мы оба заранее знали: если я стану орать «несправедливо, несправедливо», мама вспылит и заткнет мне рот своим коронным изречением: «Жизнь вообще несправедлива. Прекрасна, но несправедлива» – и, одержав пиррову победу, закроет тему – переведет частную проблему в плоскость общих закономерностей бытия и тем самым преуменьшит ее значение.
Гном заерзал на сиденье и спросил:
– Где мои вещи?
Мама отлично знала, что он имеет в виду, но предпочла спросить:
– Какие вещи?
– Моя пижама, – сказал Гном. – Моя кружка. Мой Гуфи!
Мама оглянулась на меня через плечо, безмолвно моля ее выручить. Я был ей нужен, чтобы помочь справиться с неотвратимым ревом Гнома – без своего плюшевого пса Гуфи брат не мог заснуть.
Проигнорировав мольбу, я продолжал нудить. А кто они, эти друзья? И ведь до каникул еще далеко – как я потом нагоню класс? Вот так сейчас и уезжать? И ударный вопрос, свидетельствующий, что я хладнокровно предал маму, – ведь после него Гном должен был окончательно взбелениться, – почему это нам нельзя заехать домой даже за Гуфи?
Лишь умолкнув, чтобы перевести дух, я удостоверился, что все мои претензии мама встречает гробовым молчанием. И заметил, что «ситроен» остановился. Мы застряли в пробке: впереди вереница машин, по бокам машины и позади – тоже. Пробка возникла не перед светофором и не из-за неправильно припаркованного автомобиля. Впереди, метрах в десяти от нас, авениду перегораживали два полицейских фургона, поставленные так, чтобы между ними могла проехать только одна машина.
Мама щелкнула зажигалкой. Сигарета в ее руке тряслась. При любых других обстоятельствах ее беспокойство (казалось, она замерла на краю пропасти) склонило бы меня к благоразумию, но мне – как я в тот момент считал – терять было уже нечего. Что еще она могла у меня отнять? К Бертуччо не пустила, забрать мои сокровища, оставшиеся дома, не позволяет!
Я вел свою партию, Гном вторил. Мама безмолвно – и это настораживало – терпела наши выходки, а между тем «ситроен» черепашьим темпом продвигался к полицейскому кордону. Так песчинка в верхней колбе песочных часов сползает к отверстию.
– Почему мы не можем поехать за Гуфи?
– Так несправедливо.
– Хочу Гуфи, хочу Гуфи, хочу Гуфи!
– Мы что, так безо всего и поедем отдыхать?
– Хочу мою пижаму!
– А я хочу «Стратегию»!
Мама смотрела прямо перед собой, стиснув побелевшими пальцами руль «ситроена». Боковым зрением я видел, что у фургонов дежурят полицейские. Бессознательной неприязнью к ним я уже заразился («Слава оппозиции и позор полиции»), но бояться их еще не начал; кроме того, я был слишком поглощен своей обидой на маму.
Моя несознательность нас спасла.
Должно быть, полицейский, которому предстояло проверить у нас документы, заглянул в салон «ситроена», увидел замученную, изжелта-бледную женщину и двух наперебой вопящих мальчишек… И подумал: «Вот бедняжка». Он махнул нам рукой – езжайте.
Когда кордон исчез из зеркала заднего вида, мама завела руку за спинку сиденья и попыталась погладить нас по щекам. Я увернулся. Гном последовал моему примеру. Я рассудил, что этим нелепым способом она пытается к нам подлизаться, – наверно, потому, что за рулем не может прибегнуть к Обезоруживающей Улыбке, и не захотел перед ней капитулировать: много чести. Голова моя была забита мыслями о Бертуччо, миланесах, «Стратегии», школе, пропущенной серии «Захватчиков» и перспективе провести нежеланные каникулы в школьных ботинках.
Наверно, в тот момент мама почувствовала себя страшно одинокой.
МАРСЕЛО ФИГЕРАС