утром рано, чем свет, когда мы все спали, отворилась дверь, и в комнату вошел Горький.
В руках у него была длинная палка. Он был одет в белое непромокаемое пальто. На голове -- большая серая шляпа. Черная блуза, подпоясанная простым ремнем. Большие начищенные сапоги на высоких каблуках.
-- Спать изволят?-- спросил Горький.
-- Раздевайтесь, Алексей Максимович,-- ответил я. -- Сейчас я распоряжусь -- чай будем пить.
Федор Иванович спал как убитый после всех тревог. С ним спала моя собака Феб, которая его очень любила. Гофмейстер и Серов спали наверху в светелке.
-- Здесь у вас, должно быть, грибов много,-- говорил Горький за чаем. -- Люблю собирать грибы. Мне Федор говорил, что вы страстный охотник. Я бы не мог убивать птиц. Люблю я певчих птиц.
-- Вы кур не едите?-- спросил я.
-- Как сказать... Ем, конечно... Яйца люблю есть. Но курицу ведь режут... Неприятно... Я, к счастью, этого не видал и смотреть не могу.
-- А телятину едите?
-- Да как же, ем. Окрошку люблю. Конечно, это все несправедливо.
-- Ну, а ветчину?
-- Свинья все-таки животное эгоистическое. Ну, конечно, тоже бы не следовало.
-- Свинья по четыре раза в год плодится,-- сказал Мазырин. -- Если их не есть, то они так расплодятся, что сожрут всех людей.
-- Да, в природе нет высшей справедливости,-- сказал Горький. -- Мне, в сущности, жалко птиц и коров тоже. Молоко у них отнимают, детей едят. А корова ведь сама мать. Человек -- скотина порядочная. Если бы меньше было людей, было бы гораздо лучше жить.
-- Не хотите ли, Алексей Максимович, поспать с дороги?-- предложил я.
-- Да, пожалуй,-- сказал Горький. -- У вас ведь сарай есть. Я бы хотел на сене поспать, давно на сене не спал.
-- У меня свежее сено. Только там, в сарае, барсук ручной живет. Вы не испугаетесь? Он не кусается.
-- Не кусается -- это хорошо. Может быть, он только вас не кусает?
-- Постойте, я пойду, его выгоню.
-- Ну пойдемте, я посмотрю, что за зверюга.
Я выгнал из сарая барсука. Он выскочил на свет, сел на травку и стал гладить себя лапами.
-- Все время себя охорашивает,-- сказал я,-- чистый зверь.
-- А морда-то у него свиная.
Барсук как-то захрюкал и опять проскочил в сарай. Горький проводил его взглядом и сказал:
-- Стоит ли ложиться?
Видно было, что он боялся барсука, и я устроил ему постель в комнате моего сына, который остался в Москве.
* * *
К обеду я заказал изжарить кур и гуся; уху из рыбы, пойманной нами, раков, которых любил Шаляпин; жареные грибы, пирог с капустой, слоеные пирожки, ягоды со сливками.
За едой гофмейстер рассказал о том, как ездил на открытие мощей преподобного Серафима Саровского, где был и Государь, говорил, что сам видел исцеления больных: человек, который не ходил шестнадцать лет,-- встал и пошел.
-- Исцеление!-- засмеялся Горький. -- Это бывает и в клиниках. Вот во время пожара параличные сразу выздоравливают и начинают ходить. При чем здесь все эти угодники?
-- Вы не верите, что есть угодники?-- спросил гофмейстер.
-- Нет, я не верю ни в каких святых.
-- А как же?-- сказал гофмейстер. -- Россия-то создана честными людьми веры и праведной жизни.
-- Ну нет. Тунеядцы ничего не могут создать. Россия создавалась трудом народа.
-- Пугачевыми,-- сказал Серов.
-- Ну, неизвестно, что было бы, если бы Пугачев победил.
-- Вряд ли все же, Алексей Максимович, от Пугачева можно было ожидать свободы,-- сказал гофмейстер. -- А сейчас, вы находите, народ не свободен?
-- Да как сказать... в деревнях посвободнее, а в городах скверно. Вообще города не так построены. Если бы я строил, то прежде всего построил бы огромный театр для народа, где бы пел Федор. Театр на двадцать пять тысяч человек. Ведь церквей же настроено на десятки тысяч народу.
-- Как же строить театр, когда дома еще не построены?-- спросил Мазырин.
-- Вы бы, конечно, сначала построили храм?-- сказал Горький гофмейстеру.
-- Да, пожалуй.
-- Позвольте, господа,-- сказал Мазырин. -- Никогда не надо начинать с театра, храма, домов, а первое, что надо строить,-- это остроги.
Горький, побледнев, вскочил из-за стола и закричал:
-- Что он говорит? Ты слышишь, Федор? Кто это такой?
-- Я -- кто такой? Я -- архитектор,-- сказал спокойно Мазырин. -- Я знаю, я строю, и каждый подрядчик, каждый рабочий хочет вас надуть, поставить вам плохие материалы, кирпич ставит на песке, цемент уворовать, бетон, железо. Не будь острога, они бы вам показали. Вот я и говорю -- город с острога надо начинать строить.
Горький нахмурился:
-- Неумно.
-- Я-то дело говорю, я-то строил, а вы сочиняете... и говорите глупости,-- неожиданно выпалил Мазырин.
Все сразу замолчали.
-- Постойте, что вы, в чем дело?-- вдруг спохватился Шаляпин.-- Алексей Максимыч, ты на него не обижайся, это Анчутка сдуру...
Мазырин встал из-за стола и вышел из комнаты.
Через несколько минут в большое окно моей мастерской я увидел, как он пошел по дороге с чемоданчиком в руке.
Я вышел на крыльцо и спросил Василия:
-- Куда пошел Мазырин?
-- На станцию,-- ответил Василий. -- Они в Москву поехали.
От всего этого разговора осталось неприятное впечатление. Горький все время молчал.
* * *
После завтрака Шаляпин и Горький взяли корзинки и пошли в лес за грибами.
-- А каков Мазырин-то!-- сказал, смеясь, Серов. -- Анчутка-то!.. А похож на девицу...
-- Горький -- романтик,-- сказал гофмейстер. -- Странно, почему он все ссорится. Талантливый писатель, а тон у него, точно у обиженной прислуги. Все не так, все во всем виноваты, конечно, кроме него...
Вернувшись, Шаляпин и Горький за обедом ни к кому не обращались и разговаривали только между собой. Прочие молчали. Анчутка еще висел в воздухе. К вечеру Горький уехал.
КОНСТАНТИН КОРОВИН (1861 - 1939. художник, изгнанник первой волны, друг Шаляпина)