Он закинул на плечо сельскохозяйственные грабли, которые обычно носил с собой, и оглядел толпу, собравшуюся у ворот. Толпа эта увлекала, притягивала к себе. В ней были мужчины и женщины, которые шептались и выкрикивали.
Если б это была молчаливая мужская толпа, гражданин Никифоров ни секунды бы не задержался, а тут захотелось затесаться в толпу, пошептаться с кем-нибудь, крикнуть свое.
Гражданин затесался с краешку, и сразу же какой-то небритый шепнул ему на ухо:
– И что ж, их прямо в рясе повели?
– Не знаю, – вздрогнул гражданин. Его напугали эти неприятные слова. Слова «ряса» он недопонял, а что такое «повели», сразу догадался.
– Ага, в рясе, – громко сказал верзила без шляпы. – Идут рядышком пять монахов, а руки цепями скованы.
– Вывели из подворотни и – в желтый фургон.
– Чего ты болтаешь! Какой фургон! У них денег полный чемодан!
– Да разве вы не слыхали? В Перловке монахи черные объявились, три мешка золота унесли.
– Какие монахи! Какое золото! У нас монахи только у Кренделя, а у него их всех сперли.
– Кого?
– Монахов! Сперли и в корзинке унесли!
– Да разве они залезут в корзинку?
– Тьфу! – плюнул гражданин Никифоров и подумал про себя: «Не надо было мне сюда затесываться. Тут можно в историю влипнуть». Он сделал шажок в сторону и наткнулся на старушку, пристально его разглядывающую.
– А ну-ка постой, голубок, – сказала старушка, плечом загораживая дорогу. – А не ты ли лазил в буфет? Зачем ты бледнеешь?
Смертельно тут побледнел гражданин Никифоров и побежал со всех ног.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПЯТНИЦА
ДОРОГУ НОВОМУ
был синий весенний день, который клонился уже к вечеру.
От асфальта, нагретого солнцем и омытого дворниками, пахло черемухой.
Все окна в нашем доме были распахнуты, и кое-какие жильцы выглядывали во двор. Одно окно во втором этаже было крепко заперто шпингалетами, и оттуда сквозь светлое стекло глядела на улицу пыльная собака Валет.
Из окна на первом этаже, которое сплошь заросло зеленым луком, послышался голос:
– Где моя курица?
– Она висит между дверями, – раздраженно ответили из глубины квартиры.
– Вечно она вешает курицу между дверями, – сказал Крендель. – По-моему, это глупо.
– Еще бы, – ответил я.
Мы стояли посреди двора, под американским кленом, на ветвях которого качался коричневый чулок.
– А ты, Крендель, молчи! – крикнула Райка Паукова, высовываясь из-за зеленого лука. – Вот дом снесут и буфет сломают!
Крендель посерел. Буфет был его больным местом.
– Как хотите, а я не выселюсь! – крикнула тетя Паня с пятого этажа.
– Второй год сижу на чемоданах, – сказала Райка. – Еще и не знаю, куда переселят. Загонят в Бирюлево.
– А я в Бирюлево не поеду, – сказала тетя Паня. – Там все дома белые.
– Дом подлежит сносу, – подал голос дядя Сюва с третьего. – А раз подлежит – следует его сломать. Старое на слом! Надо дать дорогу новому.
– Мне и в старом хорошо, – высказалась тетя Паня.
– Кому это нужно сносить наш дом? У нас даже лифт есть, в первом подъезде.
– И кабина совсем новенькая! В ней можно на Марс улететь.
– А вдруг не снесут? – сказал Крендель. – Вдруг передумают? Обещались к маю снести, а не сносят.
– Снесут, снесут, и буфет с крыши скинут, – добавила Райка, мстительно выглянув из окна.
Крендель недовольно глянул вверх. Там, на крыше, прямо под облаками, стоял старинный резной буфет. Он хорошо был виден с тротуара, и прохожие подолгу раздумывали, в чем его смысл. Но когда появлялся на крыше Крендель, распахивал дверцы – в небо вылетали пять голубей.
– Голубятня! – удивлялись прохожие. – Уголок старой Москвы!
– Надо дать дорогу новому, – толковал дядя Сюва. – Новое идет на смену старому.
– А в новых домах, – сказала Райка, – голубей держать не разрешается.
Она нервно наломала зеленого лука и спряталась в глубине квартиры.
– А я на балконе буду держать. На балконе-то, наверно, можно. Верно, Юрка?
– Еще бы, – ответил я.
Крендель повеселел и достал из кармана губную гармошку «Универсаль».
– Что это все – гитара да гитара, – сказал он. – Есть ведь и другие музыкальные инструменты.
Он приложил гармошку к губам. Казалось, он примеривается съесть ее, как сверкающее пирожное.
– Сыграй что-нибудь душевное, Кренделек, – сказал дядя Сюва, и Крендель дунул в басы.
Шипящее, гудящее дерево музыки выросло рядом с американским кленом, и сразу же Райка прикрыла окно, дядя Сюва стал смешно дирижировать толстыми пальчиками, а возле третьего подъезда остановился Жилец из двадцать девятой квартиры, только что вошедший с улицы во двор.
«НЕКОМУ БЕРЁЗКУ ЗАЛОМАТИ…»
Об этом Жильце надо бы рассказать поподробней, потому что в первую очередь подозрения упали на него. Но упали они немного позднее, примерно через час, а в тот момент Жилец из двадцать девятой квартиры стоял у подъезда, слушал музыку и был вне подозрений. Впрочем, стоял он понуро, плечи его были опущены, голова в плечи втянута, будто он боялся, что на него что-нибудь упадет.
Вдруг он расправил плечи, более гордо поднял голову и пошел прямо к нам. Однако подойти к нам было не просто. Уже не дерево, а заросли музыки, колючие кусты вроде шиповника выдувал Крендель из губной гармошки. Жилец с трудом продирался через них, трещал его плащ, а Крендель играл все сильнее, стараясь превратить эти заросли в джунгли.
– Разрешите, – сказал Жилец и протянул руку.
– Что такое? – не понял Крендель, отрывая гармонь ото рта.
– Музыка утоляет печаль, – сказал Жилец и мягко отобрал музыкальный инструмент. Вынул из кармана носовой платок с фиолетовыми цветочками, аккуратно протер им гармонику и после приложил ее к губам. Он не всунул ее грубо в рот, как это делал Крендель, а сложил губы бантиком и бантик приблизил к ладам-окошечкам. Гармошка удивленно прошептала: «Финкельштейн». (- онаже трофейная. - germiones_muzh.)
Жилец недовольно покачал головой и снова принялся протирать и продувать гармошку. Затем сложил из губ еще более красивый бантик, глаза его увлажнились, и тихо-тихо, тоскливо и томительно он заиграл: «Некому березку заломати…»
И джунгли Кренделя сразу увяли, кусты поникли, листья опали, улеглись под американским кленом, и как-то само собой возникло вокруг нас золотое поле пшеницы и березка, трепещущая на ветру. Играя, Жилец глядел в небо, слегка раскачивался и в своем зеленом плаще был похож, в конце концов, на березку, которую никто не любит и не хочет почему-то заломати.
Тетя Паня свесилась из окна поглядеть, кто это играет, опечалилась за стеклом собака Валет, и даже Райка хмуро глянула из-за зеленого лука, оправив волосы. Замахал под музыку ветвями американский клен – единственное наше дерево, а дом наш, старый, пятиэтажный, помрачнел, раздумывая над словом «заломати».
– Прямо за душу берет, – сказал дядя Сюва, – и держит.
Он сморщил лицо и сжал рукой лицо.
– Всю душу изранил, – сказал он. – Ну не бери же ты меня так за душу! Прошу: не бери!
Ласково, как плющ, музыка оплетала этажи, и под ее аккорды во двор с улицы вошла сухонькая старушонка в черном пальто. Она остановилась посреди двора и подняла к небу указательный палец.
Это была бабушка Волк.
БАБУШКА ВОЛК
В роговых очках с толстыми линзами, в длиннополом пальто, с авоськой, из которой торчали коричневые макароны, бабушка Волк казалась на первый взгляд той старушкой, про которую сказано «божий одуванчик». Но дунуть на этот одуванчик никто не решался и особенно мы с Кренделем, потому что бабушка Волк глядела за нами.
Когда родители уезжали на Север, они договорились с бабушкой, что она за нами приглядит. Собственных родственников у нее не было, всю жизнь она глядела за чужими и достигла в этом деле таких вершин, что за нами уже глядела почти не глядя.
Войдя во двор, бабушка придирчиво осмотрела Жильца, и тот поперхнулся. Остатки музыки, как мыльные пузыри, улетели в небо.
Выставив указательный палец им вдогонку, бабушка Волк сказала:
– Пакуйтесь!
– Что такое? – заволновались жильцы.
– Снесут через неделю! Пакуйтесь и увязывайтесь.
– Старое на слом! – крикнул дядя Сюва. – Надо дать дорогу новому!
– А ты, Крендель, – сказала Райка, – продавай голубей, пока не поздно.
– Пакуйтесь! – в последний раз сказала бабушка и направилась к первому подъезду, как бы собираясь немедленно паковаться.
– По машинам! – крикнул дядя Сюва.
Хлопнув парадной дверью, бабушка вошла в подъезд. Со двора слышно было, как она нажала кнопку – и лифт загремел, опускаясь на первый этаж. Бабушка грохнула дверью лифта, нажала другую кнопку, лифт завыл, медленно поднимаясь вверх. Вдруг он прыгнул, закашлял и заглох.
– Опять, – сказал дядя Сюва, прислушиваясь из своего окна. – Опять застрял!
– Энергия кончилась! – крикнула тетя Паня.
– При чем здесь энергия? Я вам говорю: старое на слом, а вы не верите.
Дядя Сюва захлопнул окно и раздраженно вышел во двор.
Лифт, в котором сидела бабушка, прочно застрял между вторым и третьим этажами, и несколько минут мы бегали с этажа на этаж, стучали в двери ногами и нажимали кнопки. Постепенно в подъезде собрались жильцы, которые кричали и волновались.
– Надо звонить в лифтремонт! – кричал кое-кто. – Энергия кончилась.
– При чем здесь энергия? Дом перекосился – вот лифт и заклинивает, – сказал дядя Сюва и ударил в стену кулаком, будто хотел выпрямить маленько дом.
От удара стена дрогнула, лифт дернулся, прополз немного и остановился.
– Жми плечом, Кренделек, – сказал дядя Сюва.
– Бабуля! – крикнул Крендель. – Вы давите кнопку, а мы будем в стены жать.
Дядя Сюва, Крендель и другие жильцы навалились на стену, а я стучал по ней каблуком. В тишине из каменной шахты послышался скрежет, медленно, толчками лифт пополз к третьему этажу.
– Ну! Ну! Еще немного! – кричал Крендель. Казалось, он двигал лифт силою своей воли.
По сантиметру, по два мы выдавили лифт к третьему этажу.
Крякнув, как утка, железная дверь открылась, бабушка Волк вышла на лестничную площадку.
– Бабуля! – заорал Крендель. – Я уж стены хотел долбить!
– «Стены»! – недовольно повторила бабушка. - Математику тебе надо долбить, а не стены.
– Каникулы же, – растерялся Крендель.
– Хороший ученик и в каникулы смотрит в учебник. Никогда ты не слушаешь старших.
– Да что это вы, бабушка, – заступился дядя Сюва. – Пускай погуляет подросток.
– Тебе легко говорить, – сказала бабушка. – А я глядеть за ним должна. А как я могу глядеть, когда он не слушает старших.
– Почему не слушаю? Я слушаю.
– Это ты-то слушаешь? – сказала Райка.
– Да что вы ко мне привязались! Все время придирки: «Крендель, так, Крендель, не так».
Голос у него задрожал, он опустил голову и побежал вверх по лестнице, на чердак.
– Стой, Крендель! – крикнула бабушка. – Стой, говорю… Ну вот, видите? Совершенно не слушает старших.
Почему-то в нашем дворе все считали, что Крендель не слушает старших. У него был такой вид – вид человека, который не слушает старших.
Конечно, Крендель понимал, что старших нужно слушать, но делал он это неохотно. Повернется, бывало, к старшему затылком, прикроет правое ухо плечом и подмигивает мне: пускай, дескать, старшие говорят чего хотят, потерпим немного.
– Другое дело, Юрка, вот он старших слушает, – сказала бабушка Волк и погладила меня по голове. – Папа с Севера приедет, он тебе моржовый клык привезет. Хочешь клык?
– Еще бы, – смутился я. Мне стало немного не по себе.
У меня действительно был такой вид, будто я слушаю старших. Я вытаращивал глаза как можно сильнее и глядел на старшего не отрываясь, как будто я слушаю, а на самом деле я не слушал их никогда. Но зато я слушал Кренделя.
Вот и сейчас я стоял в подъезде, кивал головой, а сам прислушивался к тому, что происходит на голубятне.
Я слышал, как ботинки Кренделя прогрохотали по железной крыше, заскрипели дверцы буфета и тут же раздался крик.
Вздрогнула Райка, а дядя Сюва распахнул лестничную форточку и крикнул:
– Кто кричал?
И тетя Паня ответила со своего этажа:
– Голубей-то у Кренделя всех свистнули.
ЮРИЙ КОВАЛЬ