- Как она изобретательна, - говорила мадам де Т***, - как искусна! Вероломство умеет представить изящной шуткой, измену - единственным разумным выходом, жертвой, приносимой ради благопристойности. Никакой непосредственности, полное самообладание; всегда любезна, редко нежна и никогда не искренна. Сладострастная по натуре, чопорная на людях, пылкая, осторожная, искушенная, ветреная, чувствительная, образованная, кокетка и философ в одном лице: многолика, как Протей, прелестна, как грация, - она привлекает и ускользает. Сколько ролей она сменила на моей памяти! И, между нами говоря, сколько вокруг одураченных ею людей! Как она надсмеялась над бароном Н.! Как потешилась над маркизом НН.! За вас она взялась, чтобы отвлечь внимание двух соперников, которые потеряли осмотрительность и рисковали довести дело до огласки. Она слишком долго держала их при себе, они успели к ней как следует присмотреться и в конце концов могли ее изобличить. Она вывела на сцену вас, заняла вами их мысли, направила их подозрения в другое русло, повергла вас в отчаяние, пожалела, утешила, и все четверо остались довольны. Ах! как легко ловкой женщине играть вами, мужчинами! и как счастливо ей живется, ибо все для нее лишь притворство и она не вкладывает в эту игру ни крупицы души!
Мадам де Т*** сопроводила последние слова многозначительным вздохом. Это был мастерский ход.
Я почувствовал, что мне словно сняли с глаз повязку, и не заметил, как надели другую. Моя возлюбленная представилась мне самой лживой из женщин, и я обрадовался, что вижу перед собой наконец-то женщину с чистым сердцем. Я тоже вздохнул, сам не зная, к кому обращен мой вздох, и не понимая, разочарованием или надеждой он вызван. Мадам де Т*** выглядела огорченной, оттого что расстроила меня и, поддавшись порыву, зашла слишком далеко в откровениях, которые, исходя из женских уст, могли показаться небеспристрастными.
Я был не способен трезво судить о том, что мне говорилось. Мы вступили на дорогу чувства и подошли к ней из такого далека, что невозможно было предугадать, куда она нас приведет. Посреди нашей философской беседы моя спутница указала мне на видневшийся в конце одной из террас павильон, бывавший свидетелем счастливейших мгновений. Было подробно описано его расположение, меблировка. Какая жалость, что от него нет ключа! Продолжая разговаривать, мы подходили все ближе. Он оказался открыт; там недоставало только света. Но и темнота имела в нем свою прелесть. Тем более, что я знал, сколь прелестна та, которой предстояло его украсить.
Едва мы переступили порог, как нас охватил трепет. Это был храм, храм, посвященный любви. Она завладела нами, мы покорились; наши слабеющие руки сплелись, и, не имея больше сил поддерживать друг друга, мы упали на диван, занимавший большую часть святилища. Луна уже заходила, и вскоре последний ее луч исчез, унеся с собою флер стыдливости, которая была уже явно ни к чему. Все смешалось во тьме. Рука, пытавшаяся меня оттолкнуть, ловила биение моего сердца. Из моих объятий силились вырваться и вновь падали мне на грудь с еще большей негой. Наши души встретились, их было уже не две, а много: от каждого из поцелуев рождалась новая.
Став менее бурным, опьянение наших чувств полностью не прошло, и голос пока не повиновался нам. Мы молча разговаривали в тишине языком мыслей. Мадам де Т*** укрылась в моих объятиях, она прятала голову у меня на груди, вздыхала и успокаивалась от моих ласк; она печалилась, утешалась и просила любви за все, что любовь отняла у нее.
Эта любовь, которая еще совсем недавно страшила ее, сейчас служила ей прибежищем. Если мы хотим, с одной стороны, добровольно отдать то, что случайно позволили отнять, а с другой - получить похищенное в дар, то и в том, и в другом случае спешим одержать вторую победу, чтобы утвердиться в своем завоевании.
Все произошло слишком поспешно. Мы были недовольны собой. И теперь обстоятельно начали все сначала, дабы восполнить упущенное. Избыток страсти враг нежности. Спеша к наслаждению, мы губим радости, которые ему предшествуют: ломается застежка, рвется кружево, - вожделение всюду оставляет свой след, и вот уже наш кумир больше напоминает жертву.
Когда мы немного успокоились, воздух показался нам чище, свежее. Только теперь мы услышали, как журчит у стен павильона река, нарушая ночное безмолвие тихим плеском, созвучным биению наших сердец. Было слишком темно, чтобы что-нибудь разглядеть, но под прозрачным покровом ясной летней ночи соседний островок превращался для нас в зачарованный луг. Нам чудилось, будто река полна резвящихся в ее волнах купидонов. Никогда под сенью Книдских лесов не обреталось столько влюбленных, сколько виделось нам на берегах Сены. Весь мир, казалось, был заселен влюбленными, и не было среди них никого счастливее нас. Мы готовы были уподобить себя Амуру и Психее. Я был так же юн, как он; мадам де Т*** так же прекрасна. В своей непринужденной истоме она казалась мне еще пленительнее. Каждый миг открывал мне в ее красоте новые чудеса. Свет любви делал ее видимой для моего душевного зрения, и самое безошибочное из чувств подтверждало мне мое счастье. Когда опасения побеждены, ласки нежнее призывают друг друга. Хочется, чтобы ни одна милость, ни один знак любви не были похищены впопыхах. Если с ними медлят, то это утонченность. Отказ робок и тоже по-своему нежит нас. Да, ей хотелось бы, и все же нет, не надо. Благоговение сладостно... Желание льстит... Воспламеняет душу... Мы боготворим... Она не уступит ни за что... Уступила.- Ах! - говорит она своим волшебным голосом, - уйдем из этого опасного места! Каждое желание порождает здесь новые, и нет сил им противостоять.
Она увлекает меня прочь.
Мы с сожалением удаляемся; она то и дело оглядывается; кажется, будто божественный огонь горит на паперти оставленного нами храма.
- Ты освятил его для меня, - говорит она. - Кто из смертных сумел бы тебя превзойти? Как ты умеешь любить! Какая она счастливица!
- Кто? - воскликнул я в изумлении. - Если я и в самом деле способен принести счастье, то кого в сравнении с вами можно счесть достойным зависти?
Мы проходили мимо нашей скамейки и невольно остановились в безмолвном волнении.
- Целая вечность, кажется, пролегла между этой скамейкой и павильоном, где мы сейчас побывали! Душа моя так переполнена счастьем, что я с трудом понимаю, как могла тогда противиться вам.
- Ах, неужели здесь суждено рассеяться грезам, наполнившим мое сердце там? - отвечал я. - Или это место всегда будет роковым для меня?
- Разве возможно это теперь, когда я с тобой?
- О да, ибо я сейчас столь же несчастен, сколь счастлив был там. Любовь жаждет все новых и новых доказательств: ей кажется, что она не получила ничего, пока не получила всего.
- Еще... Нет, я не могу позволить... Нет, это невозможно... - И после долгой паузы: - Значит, ты и в самом деле меня любишь!
Прошу читателя вспомнить, что мне было двадцать лет. Беседа наша меж тем изменила направление, стала менее серьезной. Мы даже дерзнули шутить над радостями любви, анализировать ее, отделить ее от морали, свести к самому простому и доказать, что ее залоги суть лишь наслаждения и (рассуждая философски) не связывают нас ничем, если мы публично не связываем себя сами, приоткрывая людям наши тайны и допуская неосторожности в их присутствии.
- Какую восхитительную ночь мы провели, - говорила она, - благодаря одному лишь наслаждению, которое служило нам и наставлением, и оправданием. И если бы, к примеру, обстоятельства вынудили нас завтра расстаться, то наше счастье, не ведомое никому на свете, не оставило бы по себе никаких обременительных пут... разве что легкую печаль, которую искупила бы сладость воспоминания... воспоминания о наслаждении, без утомительных промедлений, забот и тирании условностей.
В нас так много от машины (и я стыжусь этого), что вместо сложных чувств и сомнений, которые владели мною до этого разговора, я уже наполовину разделял эти дерзкие принципы: я находил их достойными восхищения и был весьма близок к тому, чтобы оценить преимущества свободы.
- Чудесная ночь! - говорила она. - Чудесные места! Я не была здесь восемь лет, но они не утратили прежнего очарования и даже напротив - опять приобрели для меня прелесть новизны; мы ведь никогда не забудем тот павильон, не правда ли? В замке есть еще один такой кабинет, поистине восхитительный, но вам ничего нельзя показывать: вы как ребенок, который хочет все потрогать и ломает все, к чему прикоснется.
Внезапный приступ любопытства, удививший меня самого, заставил меня пообещать, что я стану вести себя примерно и повиноваться ей во всем. Я клялся, что буду благоразумен. Со мной заговорили о другом.
- Эта ночь, - сказала она, - была бы для меня счастливейшей, если бы я не корила себя за одну ошибку. Напрасно, действительно напрасно я так говорила с вами о Графине. И дело не в том, что вы чем-то огорчили меня. Просто новизна всегда имеет особую притягательность. Вы сочли меня достойной любви, и мне хочется думать, что вы не лукавили; однако власть привычки столь велика, что я сама сознаю невозможность победить ее до конца. К тому же я уже исчерпала все, чем можно пленить мужское сердце. На что могли бы вы теперь уповать подле меня? Чего могли бы желать? А что делать рядом с женщиной, когда нет ни желаний, ни надежд! Я отдала вам все и ничего не приберегла про запас: хорошо еще, если вы не станете порицать меня за эту ночь, которая, едва миновал миг наслаждения, обдала вас холодом суровых размышлений. Кстати, скажите, как вы находите моего мужа? Довольно мрачен, не так ли? Что ж, диета не улучшает характера. Не думаю, чтобы он спокойно воспринял ваш приезд. Наша дружба вызовет у него подозрения. Нельзя затягивать ваше первое пребывание здесь: это разозлит его. Как только здесь появятся гости, а они, разумеется, появятся... Да и у вас есть причины для осторожности... Помните, с каким видом он прощался с нами после ужина?
Она убедилась, что эти слова произвели на меня должное впечатление, и поспешила добавить:
- Он был куда веселее, когда устраивал с таким тщанием тот кабинет, о котором я вам говорила. Это было перед нашей свадьбой. Он прилегает к моим покоям. Я всегда воспринимала его как... искусственное подспорье, в котором мой муж нуждался для укрепления своих чувств, и как свидетельство его холодности по отношению ко мне.
Так она время от времени подогревала во мне желание увидеть этот кабинет.
- Если он примыкает к вашим покоям, - сказал я, - как сладостно было бы отомстить там за оскорбление, нанесенное вашей красоте! возместить ей по праву все то, что у нее отняли!
Это было воспринято благосклонно.
- Ах! - продолжал я, - если бы меня избрали исполнителем этой мести, если бы счастливые мгновения смогли заслонить и изгладить из вашей памяти былые разочарования...
- Если бы вы поклялись быть благоразумным... - перебила она меня.
Признаюсь, я не чувствовал в себе должного воодушевления и пыла, необходимых для посещения еще одного храма, однако мною владело сильнейшее любопытство: меня интересовала уже не столько мадам де Т***, сколько этот кабинет.
Мы возвратились в замок. Свет на лестницах и в коридорах был погашен, мы шли по темному лабиринту. Даже сама хозяйка замка не помнила всех ходов и выходов. Наконец мы добрались до двери ее покоев - тех самых, где таилось столь превозносимое ею убежище.
- Как решите вы мою участь? - спросил я. - Куда же мне теперь идти? Неужели вы отошлете меня одного в темноту? Подвергнете риску наделать шума, обнаружить себя, выдать нас обоих, вас погубить?
Этот довод оказался решающим.
- Так вы обещаете мне...
- Все, все, что хотите!
Моим клятвам поверили. Мы тихонько отворили двери и обнаружили двух спящих служанок: одну молодую, другую постарше. Старшая пользовалась особым доверием, ее-то мы и разбудили. Ей было что-то сказано на ухо. Вскоре я увидел, как она выходит через потайную дверь, искусно скрытую в резьбе деревянной панели. Я предложил заменить спящую горничную. Мои услуги были приняты, и все лишние наряды и украшения сняты. Простая лента удерживала теперь ее волосы, падавшие на плечи свободными локонами, к ним добавили только розу, которую я сорвал в саду и по рассеянности все еще держал в руке; открытое платье сменило хитроумный наряд. В этом одеянии не было ни шнуровок, ни застежек, и мадам де Т*** казалась в нем еще прекраснее. Веки ее слегка отяжелели от усталости, взгляд приобрел новую мягкость и интересную томность. Цвет губ, более яркий, чем обычно, оттенял белизну зубов и делал улыбку более чувственной; легкие покраснения там и тут подчеркивали белизну кожи и свидетельствовали о ее тонкости. Эти следы недавнего наслаждения напомнили мне о его сладости. Словом, она предстала передо мной еще более обворожительной, чем рисовалось моему воображению в самые нежные наши минуты. Резная панель вновь открылась, и верная хранительница тайн, выйдя оттуда, удалилась.
Когда мы уже входили, мадам де Т*** остановила меня...
ВИВАН ДЕНОН (1747 - 1825. барон, дипломат "по особым поручениям" Людовика XV, друг Вольтера, советник Наполеона Бонапарта, первый директор Лувра). "НИ ЗАВТРА, НИ ПОТОМ"