germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Category:

прогулка призрака (рассказ сестры музыканта. 1842, Оксфорд)

…да, мой брат страстно полюбил Констанцию Темпл, и доселе неведомое ему чувство, нахлынув, как волна, увлекало его за собой далеко от обыденной жизни. Любовь подняла его над землей и вознесла в те возвышенные сферы, где ему открылись одухотворенные стремления и благородные помыслы. Джон запер тяжелую дубовую дверь, чтобы никто ненароком не нарушил его уединения, и бросился на диванчик у раскрытого окна. Он просидел там довольно долго, высунув голову наружу, так как лицо его пылало словно в лихорадке. В голове теснились возбужденные мысли, а в душе рождались столь отрадные мечты, что он совершенно забыл о времени и лишь потом припомнил, как из сада напротив доносился до него запах жасмина да летучая мышь неторопливо кружила над лужайкой. Когда он очнулся, часы пробили три. Первый слабый отблеск зари едва заметно высветлил ночное небо, стали видны древние статуи на крышах колледжей, и серый свет проник в темный полумрак комнаты. Он блеснул на полированной поверхности футляра со скрипкой, на кувшине с водой и хлебом, который каждый вечер слуга, уходя, оставлял на столе. Джон отпил из кувшина и направился было в спальню, но внезапно вернулся. Он достал скрипку и, настроив ее, начал играть «Ареопагиту». В голове его была та пронзительная ясность, какая наступает с приближением рассвета у тех, кто всю ночь бодрствовал за чтением или в раздумьях, а брат переживал упоение первой любви со всей страстью впечатлительных натур. Никогда еще не играл он эту сюиту с таким вдохновением, и, казалось, даже без сопровождения фортепьяно мелодия звучала как-то иначе, обретала небывалую доселе, скрытую глубину. Когда началась гальярда, по обыкновению скрипнуло кресло, но Джон стоял спиной и даже не оглянулся на привычный звук. И лишь когда начался повтор темы, у него вдруг возникло новое отчетливое ощущение. У всех нас бывали моменты, когда вдруг чудится, что ты не один в комнате. Брат продолжал играть, но через несколько мгновений ощущение чужого присутствия сделалось столь сильным, что он оцепенел от страха и не смел оглянуться. Понемногу овладев собой, он, не отрывая смычка, повернулся в пол-оборота и посмотрел через плечо. Тусклый серый свет занимавшегося утра струился в комнату, придавая всем вещам странную прозрачность, словно набрасывал на них серебристо-перламутровую пелену. И в этом холодном, но уже ясном свете брат увидел в кресле мужскую фигуру.
Джон помертвел от ужаса и был неспособен разглядеть детали — черты лица, одежду, внешний облик. Его просто ошеломило сознание, что вместе с ним в закрытой комнате, где, кроме него, никого не могло быть, присутствовал кто-то еще. Первую минуту он еще надеялся, что мираж исчезнет, оказавшись всего лишь обманом его возбужденного воображения, но человек продолжал сидеть. Тогда брат опустил смычок, и, как он признавался мне впоследствии, чудовищный страх приковал его к месту. Я не берусь судить о природе того, что ему привиделось, было ли это наваждением или явью, — ты сам решишь, когда дойдешь до конца моего повествования. Полагаясь на наш несовершенный опыт, мы склонны приписывать подобные явления загадочной игре возбужденного ума. Однако нельзя отрицать, что в природе встречаются чудеса, перед которыми в растерянности отступает человеческий разум, и можно допустить, что в силу неких непостижимых причин, подвластных Провидению, душам, уже покинувшим этот мир, изредка дается позволение принимать ненадолго свою прежнюю телесную форму. Нам лучше воздерживаться от суждений на подобные темы, однако в данном случае невозможно объяснить все, что произошло потом, если не предположить, что взору моего брата предстал земной образ давно умершего человека. Как он рассказывал мне много времени спустя, пытаясь разобраться в своих тогдашних ощущениях, страх, сковавший его, мог объясняться двумя причинами. Во-первых, он почувствовал смятение, которым всегда сопровождается внезапный переворот в устоявшихся представлениях, внезапное отступление от привычного, любое неожиданное обстоятельство, выходящее за рамки нашего повседневного опыта. Я сама замечала, как угнетающе действует внезапная смерть, трагический случай или, как это было в недавнем прошлом, объявление войны на душевное состояние любого человека, если он не относится к особо стойким натурам или же ему небезразлично все на свете. Во-вторых, брата внезапно подавило ощущение своей ничтожности, разум его был парализован столь близким присутствием существа из другого мира. Перед лицом видения, хотя и облеченного в человеческую форму, но наделенного сверхъестественными качествами, недоступными смертным, он ощутил священный трепет и в то же время отвращение — так дикие звери, впервые столкнувшись с человеком, отступают в благоговейном страхе. Я убеждена, что пережитое потрясение оставило неизгладимый след в душе брата, он так никогда и не оправился от него.
После паузы, показавшейся Джону бесконечной, хотя длилась она всего лишь мгновение, он вновь устремил взор на того, кто сидел в плетеном кресле. Придя в себя после первого потрясения, брат смог наконец разглядеть своего гостя. Это был мужчина лет тридцати пяти, облик которого еще не утратил свежесть молодости. Удлиненный овал лица, каштановые волосы, зачесанные назад, и удивительно высокий лоб. Бледность была разлита во всех чертах его гладко выбритого лица, ни кровинки не было в нем. На красиво очерченных сжатых губах играла чуть заметная усмешка. Выражение лица невольно внушало неприязнь, и Джон сразу же почувствовал, что от гостя исходит что-то недоброе. Человек сидел, опустив глаза, подперев голову рукой, словно внимательно слушал. Весь его облик и даже одежда с такой яркостью запечатлелись в памяти у брата, что потом, стоило ему захотеть, и он сразу же вызывал их в своем воображении. Самое поразительное, что спустя некоторое время мы с ним получили неожиданное подтверждение достоверности увиденного. На мужчине был длинный зеленый камзол, отделанный золотым шитьем, белый шелковый жилет, расшитый бутонами роз, большой кружевной шейный платок, короткие до колен штаны из желтого шелка и такие же чулки. Черные кожаные башмаки украшали массивные серебряные пряжки. Весь его костюм полностью соответствовал моде столетней давности. Брат не сводил глаз с человека, а тот между тем поднялся, опершись на подлокотники кресла, и тотчас же раздался знакомый скрип. Взгляд брата невольно задержался на руках незнакомца — удивительно белых, с длинными тонкими пальцами музыканта. Роста он оказался довольно высокого. По-прежнему не поднимая глаз, он неспешно прошел вдоль книжного шкафа в дальний угол комнаты, и в то же мгновение исчез из виду. Не растворился постепенно, а именно исчез — точно свечу задули.
К этому времени комната наполнилась ясным светом летнего утра, и хотя видение продолжалось несколько минут, брат не сомневался, что тайна скрипящего кресла отныне раскрыта — только что он видел человека, который вот уже целый месяц каждый вечер приходил послушать гальярду. В полном смятении Джон подождал еще некоторое время, страшась возвращения призрака и вместе с тем желая его. Однако ничего не происходило, никто не появлялся, и брат не осмелился вновь вызвать видение, сыграв гальярду, которая притягивала его точно магнитом. Июньское солнце уже поднялось высоко, заливая землю ярким светом, за окном послышались шаги первых прохожих. Крики молочника и утренний шум оповещали о пробуждении мира. Миновал шестой час утра, когда Джон отправился в спальню и, бросившись на постель, забылся беспокойным сном.

ГЛАВА IV
Около восьми часов слуга разбудил Джона, и он тотчас же послал записку мистеру Гаскеллу, умоляя его прийти как можно скорее. Тот не замедлил откликнуться на просьбу друга, и брат еще не закончил завтракать, как появился мистер Гаскелл. Джон, с трудом преодолевая волнение, рассказал ему о том, что произошло минувшей ночью, ничего не утаив, и даже признался в своих чувствах к Констанции Темпл. Когда он описывал, как выглядел ночной гость, волнение его достигло предела, и голос едва повиновался ему.
Мистер Гаскелл выслушал друга с глубоким вниманием и не сразу прервал наступившее молчание. Наконец он сказал:
— Наверное, многие наши знакомые, выслушав твой рассказ, предпочли бы отнестись к нему с недоверием, даже если в глубине души думали бы иначе. Они воззвали бы к твоему здравому смыслу и, дабы успокоить тебя, попытались бы убедить, что все это галлюцинация, не более того, игра расстроенного воображения. Если бы ты не был влюблен и не промечтал всю ночь, не смыкая глаз, то не довел бы себя до крайней усталости и ничего бы тебе не померещилось. Я не стану прибегать к подобным доводам, поскольку не сомневаюсь, что каждый вечер, когда мы исполняли «Ареопагиту», у нас был внимательный слушатель, — я уверен в этом так же твердо, как в том, что в данную минуту мы находимся в этой комнате. В конце концов ты увидел его воочию — не знаю, на счастье или на беду.
— Такое вряд ли бывает к счастью, — заметил мой брат, — мне кажется, что пережитое потрясение не пройдет для меня бесследно.
— Вполне вероятно, — невозмутимо отозвался мистер Гаскелл. — Подобно тому, как на протяжении истории племени или рода формирование более высокой культуры и более совершенного интеллекта неизбежно ведет к ослаблению животной выносливости, свойственной дикарям, и гасит первобытную бездумную дерзость, так и любая встреча со сверхъестественным может дорого стоить человеку, и ему придется поплатиться своим физическим здоровьем. С первого вечера, когда мы услышали скрип кресла и возникло полное впечатление, что в него кто-то усаживался, я понял, что здесь действовали совсем иные силы, не те, что принято называть естественными, и совсем рядом с нами происходило нечто из ряда вон выходящее.
— Я не вполне тебя понимаю.
— Я хочу сказать, — продолжал мистер Гаскелл, — что этот человек, вернее тень, появлялся каждый вечер, но мы были неспособны увидеть его, ибо мозг наш, расслабленный и вялый, не воспринимал его. Вчера вечером под воздействием вдохновляющей силы любви и прекрасной музыки у тебя открылось своего рода шестое чувство, и благодаря ему ты узрел то, что прежде оставалось скрытым. Как мне представляется, в пробуждении этого шестого чувства музыке принадлежит решающая роль. Ныне мы стоим лишь на подступах к знаниям, которые позволят нам использовать искусство как величайшее средство облагораживания и просвещения человеческой природы. И музыка откроет нам путь к вершинам мысли. Признаюсь, я давно заметил, что моя голова работает с наибольшей отдачей, когда я слушаю хорошую музыку. Все поэты, да и многие прозаики подтвердят, что их посещает высшее вдохновение, и они с необычайной остротой воспринимают красоту и гармонию именно в те моменты, когда слушают музыку, созданную человеком, или иную — ту, что возникает из величественных звуков природы, например, рева бушующего океана или стонов ветра в вершинах елей. Бывало, мне нередко чудилось, что я уже на самом пороге какого-то высшего откровения, и рука невольно тянулась вперед, силясь приподнять завесу, но мне так и не привелось заглянуть за нее. Несомненно, вчера вечером это было дано тебе. Вероятно, находясь в состоянии необычайного душевного подъема, ты играл с неповторимой проникновенностью, и в какой-то момент на тебя снизошло озарение.
— Это правда, — признался Джон, — я еще никогда не чувствовал музыку так глубоко, как этой ночью.
— В том-то и дело, — откликнулся его друг. — Вероятно, мелодия гальярды играла вполне определенную роль в жизни человека, который привиделся тебе. Похоже, в ней заключена поистине роковая сила, если даже за чертой смерти она вызывает его из небытия. Не следует забывать, что воздействие музыки при всем его могуществе не всегда благотворно. Музыка может либо вознести нас над животными инстинктами, пагубной страстью к наживе в возвышенные сферы духа, либо возбудить низменные помыслы, чувственные страсти, все те пороки, которых истинный философ не только должен стыдиться и порицать, но и держать их в строгой узде. Недавно мне попалось замечательное стихотворение мистера Кебла, в котором он уловил и очень точно выразил способность музыки воздействовать как на светлое, так и на темное начало в человеке.
Довольно, незнакомец, довольно колдовства,
То хор пленительный сирен;
Пусть смолкнет сладкий голос
Дрожащих струн.
Музыке неземная власть дана не для того,
Чтобы соблазнами губить нас,
Нет, как прометеев огонь с небес,
Она очистит нас от скверны.

— Прекрасно сказано, — заметил Джон, — но я не понимаю, какое это имеет отношение к нашей истории.
— Я почти уверен, — объяснил мистер Гаскелл, — что существует какая-то загадочная связь между гальярдой и твоим ночным гостем. Не исключено, что, когда он был человеком из плоти и крови, он очень любил ее. Могло статься, что он играл ее сам или слушал ее исполнение в некий критический момент своей жизни. Быть может, она всего лишь доставляла ему при жизни невинное наслаждение, однако характер самой музыки и то необъяснимое воздействие, которое она оказывает и на мое воображение, заставляет предполагать, что она сопряжена с трагическими обстоятельствами, при которых либо он совершил какое-то страшное преступление, либо его настиг злой рок, быть может, сама смерть. Вспомни, я говорил тебе, что мелодия гальярды вызывает в моем воображении одну и ту же сцену, среди итальянских участников которой выделяется один англичанин. Правда, его черты неизменно ускользали от моего мысленного взора, я не могу даже точно описать, как он был одет. Но теперь что-то подсказывает мне — это тот самый человек, который привиделся тебе. Нам не проникнуть в тайну его загробного существования. Но я не склонен полагать, что праведная душа может находиться под такой властью одной музыкальной мелодии, чтобы являться по ее зову, как собака на свист хозяина. Нет, тут скрыта какая-то страшная история, и мне кажется, мы можем попытаться по мере сил пролить на нее свет.
Брат согласился с ним, и мистер Гаскелл спросил:
— Скажи, Джонни, когда этот человек уходил, он направился к двери?
— Нет, в дальний угол комнаты, а когда миновал книжный шкаф, то исчез в мгновение ока.
Мистер Гаскелл подошел к книжному шкафу и посмотрел на названия книг, словно надеялся найти в них подсказку, которая навела бы его на след, но ничего не обнаружив, обратился к Джону:
— Сегодня наша последняя встреча перед каникулами, мы расстаемся на целых три месяца. Давай сейчас сыграем гальярду и посмотрим, что будет.
Брат пришел в ужас от подобного предложения, он не скрывал, что боялся вновь увидеть ночного гостя, всерьез опасаясь, что повторение подобных потрясений грозит расстроить его здоровье. Но мистер Гаскелл настаивал, уверяя, что теперь, когда они вдвоем, бояться нечего; напротив, это поможет его другу избавиться от страха, и повторил, что это последняя возможность, когда они могут разыграть сюиту перед долгой разлукой.
В конце концов брат сдался и взял скрипку. Мистер Гаскелл сел за фортепьяно. Джона охватило страшное волнение, и, когда началась гальярда, руки его дрожали так, что он едва справлялся со смычком. Мистер Гаскелл тоже явно нервничал и против обыкновения играл не очень чисто. Однако случилось невероятное — чары впервые утратили силу: не раздалось ни единого звука, и никто не появился. Друзья еще раз проиграли сюиту, однако с тем же результатом.
Оба были в недоумении и не находили объяснения такой перемене. Джон вначале с содроганием ждал появления призрака, а когда тот не явился, испытал едва ли не разочарование, — так уж устроен человек.
Молодые люди еще недолго побеседовали и вскоре простились. Наутро Джон уезжал в Уорт Малтраверз, а мистер Гаскелл в Лондон, откуда через несколько дней должен был отправиться домой в Уэстморленд…

ДЖОН МИД ФОЛКНЕР «УТРАЧЕННАЯ СКРИПКА СТРАДИВАРИ»
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment