"краснокожка" наша положительно того... С ума спятила: чуть не два раза в неделю письменные работы вздумала устраивать, где ж это видано? -- Ведь двенадцать-то не всякий раз удастся получить, и то уж я одну десятку хватила, да десятка еще куда ни шло, -- y других и шестерки, и семерки завелись, не говорю уж про нашу "Сцелькину": та все по пятибалльной системе учится (- прям как в СССР. – germiones_muzh.).
Вот и на среду назначена была работа, да не тут-то было, -- перехитрили "индейца"; a все Тишалова, молодчинище она.
Прихожу утром в гимназию, Тишалова веселенькая превеселенькая, распевает себе, a ведь, вы знаете, как обыкновенно она нос повеся перед письменной работой ходит.
-- Что это ты, Шурка, нынче так разгулялась? Или арифметики не боишься? -- спрашиваю.
-- То есть ни чу-чуточки не боюсь, да и бояться нечего, -- потому письменной работы не будет.
-- Толкуй тоже!
-- Говорю тебе русским языком: письменной работы не будет, потому я, Шура Тишалова, этого не желаю.
-- Да ты, Шурка, что? Cпятила?
-- Там спятила, не спятила, a хочешь пари на плитку шоколаду, что работы не будет?
-- Хочу, -- говорю.
-- Ну, так иди, только чур -- ни слова.
Шурка тянет меня за рукав, и её плутоватая татарская рожица так и прыгает. Она ведет меня к своей парте, подымает крышку; вижу -- стоит там большая коробка от табаку, a в ней много-много дырочек понаделано. Тишалова сует мне ее под самое ухо.
-- Слушай, -- говорит.
Я прислушиваюсь, a там что-то так и шуршит, так и шуршит.
-- Гляди-ка, кто там, только осторожно, не выпусти наших освободителей.
Она чуть-чуть приоткрывает коробку, a там целая масса большущих черных тараканов, думаю, фунта этак с три набралось бы.
-- Вот этих-то самых усачей мы и пустим гулять по классу, a сами будем притворяться, что до смерти их боимся! A что? Хорошо? Тут уж, мать моя, "индейцу" не до письменной работы будет.
Еще бы не хорошо! Ну, и голова y Шурки!
-- Всем не надо болтать, еще выдадут, Грачевой, Боже сохрани -- сейчас с докладом побежит, -- только нашим, верным.
-- Ну, понятно.
Сейчас же целое заседание собрали, штук с десяток, потому тут помощники нужны. Все толком обсудили и порешили. Все чуть не прыгают, ждут арифметики, дождаться не могут.
Пока что, взяли мы эту самую коробку, да заблаговременно и пристроили ее в ножке классной доски; ведь ноги-то y неё книзу раздваиваются, так вот туда то мы коробку и сунули; крышечку оторвали, a саму ее вверх дном перевернули прямо на пол, значит потом приподнять ее только, и дело с концом. Как опрокинули, несколько тараканов и давай улепетывать. Нет, голубчики, еще рано, подождите, пожалуйте-ка обратно! И давай их кто пальцем, кто карандашом обратно подпихивать.
Пока мы с Тишаловой этим занимались, остальные, чтобы загородить нас, стали около доски и будто задачи друг другу объясняют, -- Нет уж, драгоценная Краснокоженька, этот раз мы тебе задачу зададим, да еще какую!
После звонка входит "индеец" и велит листочки для работы приготовить. Смешно, мы так все и переглянулись.
Юля Бек дежурная; она тоже "наша". Вот подходит она к доске, берет полотенце и старается -- трет все, что на ней намалевано. Повернулась, посмотрела на "Женюрку" (- классная дама. Она немногим старше гимназисток, только готовится преподавать. – germiones_muzh.), на "индейца" -- все благополучно; тогда она живо снимает коробку и отбрасывает в самый угол, a сама, чуть не прыская со смеху, возвращается на место.
Обрадованные таракашки копошатся, толкаются, перелезают друг через друга и удирают в разные стороны.
Я усердно роюсь в сумке, будто листок ищу, a сама одним глазком на пол поглядываю. Люба фыркает, нагнувшись над своей, другие нарочно копаются, чтобы тараканы успели расползтись.
"Краснокожка" уткнулась носом в задачник, -- выискивает что-нибудь позаковыристее.
Ищи, ищи, матушка, a опасность-то на тебя надвигается.
В лавке смешали восемнадцать пудов... -- начинает она, но в это время Тишалова встает и, скорчив физиономию, говорит:
-- Вера Андреевна, y вас на платье большущий таракан сидит, да и не один... два... три... ай сколько!...
"Краснокожка" как взвизгнет, как вскачет!
A от тараканов в передней части класса черным черно. Ученицы пищат, визжат, a больше всех, понятно, наша компания; Шурка так и вопит, вот-вот умрет со страху, да и я не отстаю.
"Ай!... Ай!... Ай!..." только и слышно со всех концов, не приведи Бог как сразу тараканов забоялись.
"Краснокожка" подобрала юбки и вскарабкалась на стул, она-то по-настоящему их боится. Вот ловко!
Евгения Васильевна выходит на середину, a черные чудовища так и ползут, так и бегут.
-- Дети, кто не боится, помогите мне собрать их.
Куда там! Все боятся, кто притворяется, a кто и правда.
-- И откуда они взялись? Это чьи-нибудь штуки, -- говорит она.
Нечего делать, идет Евгения Васильевна звать на помощь нашего гимназического швейцара, Андрея; тот является со щеткой, обернутой мокрой тряпкой, с совком, что сор собирают, и с ведром. Сперва их со всех углов сметают, потом на совок и бух в ведро с водой; бедные таракашки-освободители бултыхаются в холодной ванне.
Долго мы шумели и хохотали, a когда успокоились, письменная работа тю-тю, половины урока как не бывало.
Евгения Васильевна потом, понятно, допрашивать: "Кто" да "кто", и все то кричат: "Не я!" "Не я!" "Я их страшно боюсь"!
Евгения Васильевна, видно, не особенно-то поверила, да и правда, не с неба же тараканы свалились! -- а, только ей кажется самой очень смешно было, и скандала подымать не хотелось. Так все благополучно и обошлось.
A ловко устроили: работы не было, "индейца" в трепет привели и нахохотались!...
С радостью принесла я Шурке из собственных заработанных гривенников плитку шоколаду. Молодчинище она!
A хорошо, что в коробку то никто не догадался нос сунуть, там на дне два покойничка лежало, нижние верно, вот остальные-то их и притиснули.
ВЕРА НОВИЦКАЯ (1873 - ?)