germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Categories:

ШАЛЯПИН. ВСТРЕЧИ И СОВМЕСТНАЯ ЖИЗНЬ (- не сексуальная. Воспоминания лучшего друга - germiones_muzh.)

ЧАСТНАЯ ОПЕРА
сезон в Частной опере в Москве в театре Мамонтова открылся оперой "Псковитянка" Римского-Корсакова.
Я, помню, измерил рост Шаляпина и сделал дверь в декорации нарочно меньше его роста, чтобы он вошел в палату наклоненный и здесь выпрямился с фразой: "Ну, здравия желаю вам, князь Юрий, мужи-псковичи, присесть позволите?"
Так он казался еще огромнее, чем был на самом деле. На нем была длинная и тяжелая кольчуга из кованого серебра. Эту кольчугу, очень древнюю, я купил на Кавказе у старшины хевсур. (- кольчуга конечно, стальная. Но моглабыть отделана серебром и даж золотом. - germiones_muzh.) Она плотно облегала богатырские плечи и грудь Шаляпина. И костюм Грозного сделал Шаляпину я.
Шаляпин в Грозном был изумителен. Как бы вполне обрел себя в образе сурового русского царя, как бы принял в себя его неспокойную душу. Шаляпина не было на сцене, был оживший Грозный.
В публике говорили: "Жуткий образ..."
Таков же он был и в "Борисе Годунове"...
Помню первое впечатление.
Я слушал, как Шаляпин пел Бориса, из ложи Теляковского. Это было совершенно и восхитительно.
В антракте я пошел за кулисы. Шаляпин стоял в бармах Бориса. Я подошел к нему и сказал:
-- Ну, знаешь ли, сегодня ты в ударе.
-- Сегодня,-- сказал Шаляпин,-- понимаешь ли, я почувствовал, что я в самом деле Борис. Ей-Богу! Не с ума ли я сошел?
-- Не знаю,-- ответил я. -- Но только сходи с ума почаще...
Публика была потрясена. Вызовам, крикам и аплодисментам не было конца. Артисты это называют "войти в роль". Но Шаляпин больше, чем входил в роль,-- он поистине перевоплощался. В этом была тайна его души, его гения.
Когда я в ложе рассказал Теляковскому, что Шаляпин сегодня вообразил себя подлинным Борисом, тот ответил:
-- Да, он изумителен сегодня. Но причина, кажется, другая. Сегодня он поссорился с Купером, с парикмахером, с хором, а после ссор он поет всегда, как бы утверждая свое величие... Во многом он прав. Ведь он в понимании музыки выше всех здесь.
* * *
Состав артистов Частной оперы в Москве был удивительный. В "Фаусте", например, Маргариту пела Ван-Зандт, Фауста -- Анжело Мазини, Мефистофеля -- Шаляпин.
Шаляпин тогда впервые выступал с Мазини и на репетиции, помню, все посматривал на него. Мазини не пел, а только условливался с дирижером и проходил места на сцене.
По окончании репетиции Шаляпин мне сказал:
-- Послушай, а Мазини какой-то особенный. Барин. Что за штука? В трио мне говорит: "Пой так",-- и мы с Ван-Зандт, представь, три раза повторили. Обращается ко всем на "ты". Бевиньяни его слушается (- Энрико Б. дирижер, композитор и даж импресарио. Должнобылобыть наоборот. - germiones_muzh.). Иола говорила, что замечательный певец. Я еще не слыхал...
Ван-Зандт, Мазини, Шаляпин... Вряд ли "Фауст" шел в таком составе где-нибудь в Европе...
Шаляпин был в восторге от Мазини. Говорил: "У него особенное горло", "Вот он умеет петь".
За ужином после спектакля, на котором Ван-Зандт не присутствовала, рядом сидели Мазини, Девойд, молодой тенор Пиццорни, Дюран и многие другие артисты, все говорили по-итальянски.
К концу ужина Мазини, не пивший шампанского, налил себе красного вина и протянул стакан к Шаляпину.
-- Ты замечательный артист!-- сказал он. -- Приезжай ко мне в Милан гостить. Я тебе покажу кое-что в нашем ремесле. Ты будешь хорошо петь.
И, встав, подошел к Шаляпину, взял его за щеки и поцеловал в лоб...
* * *
Шаляпин не забыл приглашения Мазини и весной поехал в Милан.
Вернувшись летом в Москву, он был полон Италией и в восторге от Мазини.
Одет был в плаще, как итальянец. Курил длинные сигары, из которых перед тем вытаскивал соломинку. А выкурив сигару, бросал окурок через плечо.
В сезоне в "Дон-Жуане" с Падилла Шаляпин пел Лепорелло уже по-итальянски, с поразительным совершенством. Да и говорил по-итальянски, как итальянец. А в голосе его появился лиризм и mezza voce.
* * *
Однажды в Париже, не так давно, когда Шаляпин еще не был болен, за обедом в его доме его старший сын Борис, после того как мы говорили с Шаляпиным о Мазини, спросил отца:
-- А что, папа, Мазини был хороший певец?
Шаляпин, посмотрев на сына, сказал:
-- Да Мазини не был певец, это вот я, ваш отец,-- певец, а Мазини был Серафим от Бога.
Вот как Шаляпин умел ценить настоящее искусство.
* * *
Мы продолжали в тот вечер говорить о Мазини.
-- Помнишь,-- сказал я,-- Мазини на сцене мало играл, почти не гримировался, а вот стоит перед глазами образ, который он создал в "Фаворитке", в "Севильском цирюльнике". Какая мера!.. Какое обаяние!
-- Еще бы! Ведь он умен... Он мне, брат, сказал: "Бери больше, покуда поёшь, а то пошлют к черту, и никому не будешь нужен!" Мазини ведь пел сначала на улицах. Знал жизнь...
-- А вот я встретил как-то в Венеции Мазини, он меня позвал в какой-то кабачок пить красное вино, там был какой-то старик, гитарист, он взял у него гитару и долго пел со стариком. Помню, я себя чувствовал не на земле: Мазини замечательно аккомпанировал на гитаре. В окна светила луна, и черные гондолы качались на Canale Grande. Это было так красиво: мне мнилось, будто я улетел в другой век -- поэзии и счастья. Никогда не забуду этого вечера.
-- А я не слыхал, как он поет с гитарой. Должно быть, хорошо... А вот скажи, что это стоит -- эта ночь, когда Мазини пел с гитарой? Сколько франков?
-- Ну, не знаю,-- ответил я,-- ничего не стоит!..
-- Вот и глупо,-- сказал Шаляпин.
-- Почему? Он же сам жил в это время, он же артист. Он восторгался ночью.
-- Да, может быть. Он был странный человек... В Милане, в Галерее,-- знаешь, там бывают артисты, певцы, кофе пьют,-- он мне однажды сказал: "Все они не умеют петь".
-- Как же, постой... Когда я писал портрет с Мазини, отдыхая, он обычно пел с гитарой и, помню, однажды сказал мне: "Я вижу, тебе нравится, как я пою". -- "Я не слыхал ничего лучше",-- ответил я. "Это что!-- сказал мне Мазини. -- У меня был учитель, которому я недостоин застегнуть сапоги. Это был Рубини. Он умер". И Мазини перекрестился всей рукой (- ладонью. - germiones_muzh.). "А я слышал Рубини",-- сказал я. "Ты слышал Рубини?" -- "Да, четырнадцати лет, мальчиком, я слышал Рубини. Может быть, я не понял, но, по-моему, вы, Анжело, вы поете лучше". -- "Неужели?" -- Мазини радостно засмеялся...
-- Какая несправедливость,-- сказал вдруг Шаляпин,-- Мазини чуть не до восьмидесяти лет пил красное вино, а я не могу. У меня же сахар нашли. И черт его знает, откуда он взялся!.. А ты знаешь, что Мазини на старости сделался антикваром?.. Я тоже, брат, хожу по магазинам и всякие вещи покупаю. Вот, фонари купил. Может быть, придется торговать. Вот, видишь ли, я дошел до понимания Тициана. Вот это, видишь, у меня Тициан,-- показал он на большую картину с нагими женщинами.
И, встав из-за стола, повел меня смотреть полотно.
-- Вот видишь, подписи нет, а холст Тициана. Но я отдам реставрировать, так, вероятно, найдут и подпись. Что ж ты молчишь? Это же Тициан?-- тревожился Шаляпин.
-- Не знаю, Федя,-- сказал я. -- Может быть, молодой. Но что-то мне не особенно нравится.
-- Ну вот, значит, меня опять надули.
Шаляпин расстроился до невозможности.

ШАЛЯПИН И ВРУБЕЛЬ
На Долгоруковской улице в Москве, в доме архитектора Червенко, была у меня мастерская.
Для Серова Червенко построил мастерскую рядом с моей. Ход был один.
Приехав из Киева, Врубель поселился у меня в мастерской.
Врубель был отрешенный от жизни человек -- он весь был поглощен искусством. Часто по вечерам приходил к нам Шаляпин, иногда и после спектакля. Тогда я посылал дворника Петра в трактир за пивом, горячей колбасой, калачами.
На мольберте стоял холст Врубеля. Большая странная голова с горящими глазами, с полуоткрытым сухим ртом. Все было сделано резкими линиями, и начало волос уходило к самому верху холста. В лице было страдание. Оно было почти белое.
Придя ко мне, Шаляпин остановился и долго смотрел на полотно:
-- Это что ж такое? Я ничего подобного не видал. Это же не живопись. Я не видал такого человека.
Он вопросительно смотрел на меня.
-- Это кто же?
-- Это вот Михаил Александрович Врубель пишет.
-- Нет. Этого я не понимаю. Какой же это человек?
-- А нарисовано как!-- сказал Серов. -- Глаза. Это, он говорит, "Неизвестный".
-- Ну, знаешь, этакую картину я бы не хотел у себя повесить. Наглядишься, отведешь глаза, а он все в глазах стоит... А где же Врубель?
-- Должно быть, еще в театре, а может быть, ужинает с Мамонтовым. Шаляпин повернул мольберт к стене, чтобы не видеть головы Неизвестного.
-- Странный человек этот Врубель. Я не знаю, как с ним разговаривать. Я его спрашиваю: "Вы читали Горького?", а он: "Кто это такой?" Я говорю: "Алексей Максимович Горький, писатель". -- "Не знаю". Не угодно ли? В чем же дело? Даже не знает, что есть такой писатель, и спрашивает меня: "А вы читали Гомера?" Я говорю: "Нет". -- "Почитайте, неплохо... Я всегда читаю его на ночь".
-- Это верно,-- говорю я,-- он всегда на ночь читает. Вон, видишь, под подушкой у него книга. Это Гомер.
Я вынул изящный небольшой томик и дал Шаляпину. Шаляпин открыл, перелистал книгу и сказал:
-- Это же не по-русски.
-- Врубель знает восемь иностранных языков. Я его спрашивал, отчего он читает именно Гомера. "За день,-- ответил он,-- устанешь, наслушаешься всякой мерзости и скуки, а Гомер уводит..." Врубель очень хороший человек, но со странностями. Он, например, приходит в совершенное расстройство, когда манжеты его рубашки испачкаются или промнутся. Он уже не может жить спокойно. И если нет свежей под рукою, бросит работу и поедет покупать рубашку. Он час причесывается у зеркала и тщательно отделывает ногти. А в газетах утром читает только отдел спорта и скачки. Скачки он обожает, но не играет. Обожает лошадей. Ездит верхом, как жокей. Приятели у него все -- спортсмены, цирковые атлеты, наездницы. Он ведь с цирком и из Киева приехал.
Отворилась дверь, и вошел М.А. Врубель.
-- Как странно,-- сказал он,-- вот здесь, по соседству, зал отдается под свадьбы и балы. Когда я подъехал и платил извозчику, я увидел, что в доме бал. А у подъезда лежит контрабас, а за ним -- музыкант на тротуаре. И разыгрывается какой-то скандал. В этом было что-то невероятно смешное. Бегут городовые, драка.
-- Люблю скандалы,-- вскинулся Шаляпин,-- пойдем посмотрим.
-- Все кончилось,-- сказал Врубель,-- повезли всех в полицию.
-- Послушайте, Михаил Александрович, вот вы образованный человек, а вот здесь стояла картина ваша, такая жуткая, что это за человек, Неизвестный?
-- А это из лермонтовского "Маскарада", вы же знаете, читали.
-- Не помню... -- сказал Шаляпин.
-- Ну, забыть трудно,-- ответил Врубель.
-- Я бы не повесил такую картину у себя.
-- Боитесь, что к вам придет такой господин? А может прийти...
-- А все-таки какой же это человек -- Неизвестный, в чем тут дело?
-- А это друг ваш, которого вы обманули.
-- Это все ерунда. Дружба. Обман. Все только и думают, как бы тебя обойти. Вот я делаю полные сборы, а спектакли без моего участия проходят чуть не при пустом зале. А что я получаю? Это же несправедливо. А говорят, Мамонтов меня любит! Если любишь, плати. Вот вы Горького не знаете, а он правду говорит: "Тебя эксплоатируют". Вообще в России не любят платить... Я сказал третьего дня Мамонтову, что хочу получать не помесячно, а по спектаклям, как гастролер. Он и скис. Молчит, и я молчу.
-- Да, но ведь Мамонтов зато для вас поставил все оперы, в которых вы создали себя и свою славу, он имеет тоже право на признательность.
-- А каменщикам, плотникам, архитекторам, которые строили театр, я тоже должен быть признателен? И может быть, даже им платить? В чем дело? "Псковитянка"! Я же Грозный, я делаю сборы. Трезвинский не сделает. Это вы господские разговоры ведете.
-- Да, я веду господские разговоры, а вот вы-то не совсем...
(- Врубель был дворянин. Хотя помещиком небыл - сын офицера. - germiones_muzh.)
-- Что вы мне говорите "господские"!-- закричал, побледнев, Шаляпин.-- Что за господа! Пороли народ и этим жили. А вы знаете, что я по паспорту крестьянин и меня могут выпороть на конюшне?
-- Это неправда,-- сказал Врубель. -- После реформ Александра II никого, к сожалению, не порют.
-- Как "к сожалению"?-- крикнул Шаляпин. -- Что это он говорит, какого барина разделывает из себя!
-- Довольно,-- сказал Врубель.
Что-то неприятное и тяжелое прошло в душе. Шаляпин крикнул:
-- И впрямь, к черту все и эту тему!
-- Мы разные люди. (- да. Врубель аскетствовал, его мучили абсолютные истины. Жизнелюб Шаляпин был охвачен мощью самовыражения. - germiones_muzh.)
Врубель оделся и ушел.
-- Кто он такой, этот Врубель, что он говорит?-- продолжал в гневе Шаляпин.-- Гнилая правда.
-- Да, Федор Иванович, когда разговор зайдет о деньгах, всегда какая-нибудь гадость выходит,-- сказал Серов и замигал глазами. -- Но Мамонтову театр тоже, кажется, много стоит. Его ведь за театр ругают. Только вы не бойтесь, Федор Иванович, вы получите...
-- Есть что-то хочется,-- сказал несколько погодя Шаляпин. -- Поехать в "Гурзуф", что ли, или к "Яру"? Константин, у тебя деньги есть, а то у меня только три рубля.
И он вынул из кармана свернутый трешник.
-- Рублей пятнадцать... Нет -- двенадцать. Этого мало.
Я обратился к Серову:
-- Антон, у тебя нет денег?
-- Мало,-- сказал Серов и полез в карман. У него оказалось семь рублей. -- Я ведь не поеду, вот возьмите пять рублей.
-- Куда же ехать,-- сказал я,-- этих денег не хватит.
Поездка не состоялась, и Шаляпин ушел домой.

КОНСТАНТИН КОРОВИН (1861 - 1939. художник, изгнанник первой волны, друг Шаляпина)
Tags: мы с Шаляпиным вдвоём и рисуем и поём
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments