— Да, monsieur, из всех негров я признаю только сенегальцев. Представьте себе, что на Мартинике нашли двух убитых священников. Сердце у них оказалось вынутым, чтобы сделать из него порошок.
— Смотрите, чтобы с вашей головы не упал волос на землю; иначе ваш враг может поднять его и приготовить вам «куинбуа». Если вы сделаете замечание вашей кухарке, она положит такой «куинбуа» в ваш завтрак.
— Нет, я не люблю Лоти. Таити представилось мне совсем в другом свете. Таитянки но вечерам катаются на велосипеде, сидя, как амазонки, в своих развевающихся платьях, с большими раскрашенными бумажными шарами, заменяющими им фонари.
— Для таитянки, — сказал полковник, — все мужчины одинаковы. Она даже предпочтет денщика полковнику, если только полковник стар, а денщик молод. — Я не люблю картин Гогэна, — заметил колониальный чиновник. Гогэн был не важная личность, он перенял все обычаи канаков. Когда был аукцион его произведений, много вещей украли, между прочим скульптуру, изображающую епископа.
* * *
Вот они все сидят тут за столом, белые, с синеватым отливом, целлулоидные воротнички оттеняют их темные лица, сшитое по последней моде, слишком узкое европейское платье и ботинки стесняют их; но еще более стесняет их то обязательное начальное образование, которое столь любящее просвещение правительство с честью и славой распространяет в глуши далеких джунглей.
Говорят они очень красноречиво, но головы их переполнены готовыми формулами, они изрекают трафаретные истины, общие места и произносят избитые фразы, как люди, объевшиеся плохой пищей. Разговоры составляют для них неиссякаемый источник удовольствия.
Их жесты неестественны и напыщенны; их слова громкие и пустые. Глядя на них, невольно вспоминаешь крики попугаев, среди густой листвы, в вершинах манговых деревьев на берегу большой, молчаливой реки.
У них все великолепные имена: Цезарь, Помпей, Александр, Сократ, но бывают и шуточные, например, Купидон. Но Цицерон занимает должность дорожного смотрителя, а Тит — переписчика.
Г. Симфорьен возвращается из Франции, где он окончил свое образование. Теперь он адвокат. Темный цвет его лица является результатом смешения многих рас; но ему повезло: у него есть усы. Он носит пенснэ и пристежной воротничек, часто без галстуха. Его умственный багаж — слова и даты. Если он мало понимает дух законов, зато, по крайней мере, знает их хронологию.
Он не может процитировать какой-нибудь декрет без того, чтобы не привести месяц и число его издания. Он выкладывает свои знания с наивным хвастовством. Эти свежеиспеченные богачи очень скоро забывают, что еще так недавно они были бедняками.
Г. Симфорьен большой педант. Однако, он не всегда правильно выражается. Случается, что, в пылу спора, он, например, восклицает: «старческий старик!» зато он вполне овладел всеми интонациями европейских ораторов и превосходно подражал бы им, но, к сожалению, он не может произносит букву «р».
У сидящего против него г. Октавиана признаки африканской расы выражены более резко: кости щек выдающиеся, нос приплюснутый, а волосы точно коричневый мох. Он очень порывист, но вместе с тем и мягок; сантиментален, как привратница и чрезвычайно мелочен и обидчив. У него мягкие руки, точно без костей, с розовыми ногтями и беловатыми суставами. Он любит напевать современные романсы, но иногда поет и креольские песни. Этот коренастый и здоровенный мужчина говорит каким-то умирающим голосом, который кажется еще более слабым от пришептывания. Он силен как бык и всегда готов пустить в ход кулаки. Из-за пустяков, из-за улыбки, или плохо понятой шутки, лицо его принимает сероватый оттенок и скверный огонек загорается в его глазах. Он очень злопамятен и не рекомендуется иметь его врагом. Он ревниво поглядывает на свою супругу, лицо которой более светлого, кофейного оттенка. Это толстая, сырая и скучная особа; она очень требовательна насчет кушаний. Если скажут что-нибудь рискованное, она с обиженным видом опускает глаза. Увы! она не может краснеть! На ней тиковое клетчатое платье, с затянутым тюлем вырезом и такими же длинными рукавами.
Голова madame Клоринды обернута ярко-розовым шарфом. Ее лоснящееся лицо с крючковатым носом — откуда он у нее взялся? — расплывается в хитрую улыбку. Склонившись над тарелкой, она глядит исподлобья и жеманно складывает сердечком свой рот. Ей нельзя отказать ни в уме, ни в наблюдательности, но она старательно закругляет свои фразы, подобно тому, как ребенок выводит буквы, когда учится писать.
В этом собрании черных солнц, окаймляющих скатерть и тарелки, сияет одна бледная луна. Это кукольная и розовая физиономия господина де-Сен-Валери, креола (- это белый, но родившийся в Новом свете. – germiones_muzh.) из Бурбона. У него маленький вздернутый нос, похожий на опрокинутый вопросительный знак, рот с опущенными углами и великолепные тонкие нафабренные усы, кончики которых, вытянутые в стрелку, симметрично направляются к выцветшим голубым глазам навыкате, типичным глазам пьяницы.
Г. де-Сен-Валери говорит мало, ест много, а пьет еще больше, безостановочно курит и охотно распространяется лишь об экзотических плодах и овощах, достоинства которых он усиленно восхваляет. Он начинает полнеть и его уже достаточно почтенное брюшко украшено золотой цепочкой, с множеством брелоков. Он также занимает должность чиновника где-то под тропиками. Его невероятное ничтожество очень способствовало его карьере, не менее, чем чудные глаза его жены, креолки из Ямайки, которые как два огонька еще сверкают среди развалин. Легкая птичка прежнего времени превратилась теперь в тяжелую курицу. Но видно г. де-Сен-Валери родился в сорочке: у него есть дочь.
расы
Где вы, благородные мечты о слиянии всех рас о человечестве, вопреки границам и морям соединившимся, наконец, в одну семью, об участии в общей работе всей той энергии, того энтузиазма, тех жизненных соков, которые таятся под желтой, белой и черной оболочкой?
Куда исчезли вы, мечтания давно прошедшего о вселенной, где все земные силы претворятся в одну любовь?
Я улыбаюсь, вспоминая мои иллюзии.
Книга, которую я читаю — сочинения Уэлса — увеличивает еще во мне чувство горечи. Перед моими глазами следующие строки:
«Мне пришлось пробыть некоторое время в Лондоне, во время невыносимой жары, чтобы присутствовать на конгрессе народов, который в высшей степени разочаровал меня. Я не знаю теперь, почему я был так разочарован и не явилось ли это впечатление следствием переутомления и желания в короткий срок изучить слишком сложные вопросы. Но я знаю одно, что мною овладело нечто вроде отчаяния, когда я слушал пошлости белых, изворотливые, но детские речи спокойных индусов и шумную и высокопарную риторику черных. Я не различал уже больше тех ростков, которые могли бы послужить началом осуществления великолепных проектов, а видел только тщеславие, зависть и эгоизм, так явно и жестоко выступавшие наружу, благодаря контрасту альтруистических деклараций. Наличие предрассудков и накопление обширных частных интересов, не желавших считаться с вопросом о расах, делало это предприятие прямо безнадежным. На этой конференции у нас не было совершенно общих интересов, не было внесено ни одного предложения, которое могло бы нас объединить. И все это так походило на блеяние, на склоне холма…»
Раса!.. Я наблюдаю, вокруг себя, под этим, давящим как свинец, небом, замечательные результаты скрещения белой, черной и краснокожей рас, — полубелых, получерных и полуиндейцев; скопление мулатов и метисов в этой громадной тропической теплице; брожение всех этих людей смешанной крови, целую гамму различных оттенков кожи, всю эту человеческую фауну которая мешалась и перемешивалась в продолжение веков, в которую входят караибы, испанцы, африканские негры, индусы, краснокожие. И я чувствую тогда реальную сущность этого слова. И от всех этих скрещений, начиная с того времени, когда голландские и испанские пираты соблазняли девушек с островов, вышли только пораженные поколения, пораженные умственным и духовным бесплодием.
Здешние мужчины не обладают ни энергией европейцев, ни утонченностью востока, ни жизненной силой африканцев. Это уже не те большие дети, кроткие и вместе с тем жестокие, как, например, сенегальцы (- в Западной Африке. – germiones_muzh.). Это отбросы человечества, у которых слишком многочисленные скрещивания истощили кровь, легко воспринимающие пороки и недостатки нашей цивилизации, но неспособные совершить ничего великого. Танцовать под звуки там-тама, наряжаться, собирать бананы и кокосовые орехи, говорить о политике — вот занятия, которые им приходятся по душе.
Женщины, пылкие в любви и склонные к спиртным напиткам, болтают, спорят и еще больше, чем мужчины, увлекаются политической борьбой.
Это вакханки всеобщего голосования, всегда готовые растерзать какого-нибудь кандидата или извести его своими ласками. Вся наша европейская идеология звенит у них в голове, как бубенчик, наполняя ее смутным шумом. Но инстинкт у них дикий, желания и ненависть горячие, а рука всегда готова нанести удар или подсыпать яд.
Отдаленные колонии, захолустные провинции, где царит такое удивительное сочетание традиций, колдовства и начальной школы; народ детски простой и угрюмый, дикий и пугливый, склонный к хвастовству и болтливости, ленивый и жадный; города, где царят ложь, притворство и донос; затерянные среди джунглей селения, где декларацию прав человека и гражданина провозглашают под звуки там-тама…
И кроме всего этого тропическая природа, неистощимая, дикая, и смертоносная.
А все-таки!
Мне вспоминается доктор, также темнокожий, окончивший образование во Франции и отличившийся во время войны, как хирург, а затем вернувшийся в эти отдаленные страны, которые он сам называл «землей смерти». Я вспоминаю наши бесконечные разговоры на веранде госпиталя, крепкое пожатие его руки, его полные силы горечи слова, его предвидение и понимание сути вещей. Припоминаю также, как он грустил, видя пороки своего народа. Его самолюбие страдало от этого, так как он сам вывел себя в люди и мог считать себя равным каждому белому. Да, я помню все это, и эти образы сильнее предрассудков, сильнее даже грубой и вызывающей разочарование действительности. И до сих пор я чувствую еще братское пожатие этой сильной руки в момент моего отъезда.
Суринам
С койки виден кусок черного, глянцевитого ночного неба; дома, освещенные фантастическим светом фонарей. Мы тихо скользим по воде, окружающей пароход темной, тяжелой массой. Это Суринам на американском материке. При наступлении дня мы сходим на берег. Дома в колонии белые, зеленые, серые; кругом пальмы. Повсюду голландский комфорт. На вытянувшихся прямыми линиями улицах порядок и чистота. На набережной нагромождены, фрукты: целые пирамиды бананов, кокосовых орехов, манговых плодов. Мелькают мадрасские платки и пенюары с разводами. Вот громадная негритянка, по крайней мере в два метра в окружности; целая башня из черного дерева. Женщины просят, чтобы я их сфотографировал. «И меня, и меня!» — говорят они. Одна из них бормочет что-то на ужасном английском языке. Черные зрители смеются.
Старый индус, с бородой до колен, наполовину белой, наполовину красной из-за бетеля, которым она окрашена, вшивый и оборванный, проходит по набережной совсем близко от меня. Инстинктивно я приготовляю мой кодак. Но вслед за этим меня берет сомнение. Мне кажется, что этим я обижу его. Я слежу за ним взглядом.
Странное существо. Он кажется обладающим какой-то могущественной силой. Может быть это заклинатель.
Я расспрашиваю. Кто-то объясняет мне, что этот, похожий на нищего, старик, — главный брамин в колонии Парамарибо. Это перекресток, где сталкиваются народы со всего света. Голландцы ведут здесь веселую жизнь.
После торговых дел в течение дня, на залитых ослепляющим светом пристанях, в душных магазинах, из которых вентилятор вытягивает влажный воздух, пропитанный тяжелым и острым запахом пряностей, все бросаются в мюзик-холль. Кто только не бывает там: индусы, китайцы, негры, мулаты, малайцы, европейцы всех оттенков и всевозможного сложения, невозмутимые или живые, с глазами, в которых горит желание женщин и алкоголя, с беззубым ртом и толстыми губами; раздаются крики браво, слышно притаптыванье ног в такт музыке, черный оркестр усиленно наигрывает то весело, то яростно; на ярко освещенной сцене старая певица из Кубы, в осыпанном блестками розовом с голубым платье, смуглая, черноволосая, с крючковатым носом и с огромными золотыми кольцами в ушах, кружась в «хоте», с откровенными жестами, делает глазки направо и налево, возбуждая желание толпы, желания, которые светятся и в узких глазах азиатов, и в кружках от лото негров, и в налитых кровью глазах белых. В Парамарибо есть каучук, розовое дерево и золото в славных звонких гульденах; здесь можно кутить, курить опиум, видеть жрецов Шивы и беглых каторжников, которые помнят еще осаду Севастополя (- в Крымскую войну, 1854-1855. – germiones_muzh.) .
Мы идем вниз по желтой реке (- река Гран-Рио, Суринам. – germiones_muzh.). Берега покрыты зарослями, начиная от уровня воды и дальше до бесконечности.
Целый мир почти без всяких красок. Желтовато-зеленое, бледное море, маслянистая поверхность которого блестит под лучами подернутого легкой дымкой солнца. Серое небо, с похожими на клочья ваты облаками, сквозь которые проникает палящий свет. Когда ветер прекращается, лицо и платье становятся липкими от теплой сырости.
Затем лоцман нас покидает и уезжает в лодке к маленькому пароходу, окрашенному в красный и белый цвет, на котором написано черными буквами: «Surinam River»: единственное красочное пятно среди этой серой безбрежности.
ЛУИ ШАДУРН (1890 – 1925. француз, поэт, солдат 1 Мировой, путешественник)