germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Category:

БАРЧУКИ (Курская губерния, 1830-е). - XXVIII серия

ПО ЛЕСУ
станция пошла лесами... Дорога сначала серела, потом забурела, потом пошёл чистый яркий жёлтый песок. По обеим сторонам тянулся лес. Тесно и капризно жался он к дороге, кудрявый и яркий; но скоро стали проскальзывать между его весёлой зеленью траурные пирамиды елей, торчавшие как обгорелые столбы среди оживлённой деревенской улицы. Чаще и чаще стали попадаться эти вестовщики надвигающегося издали бора, и наконец повалила сплошная, почти чёрная ель...
Меня, жителя степей, охватывает особенно радостное и свежее чувство при въезде в лесную сторону. Словно опускаешься в холодную родниковую воду, из которой вылезаешь бодрый, готовый на многое.
Воздух, земля, вода -- всё делается иное в стране лесов. И мысли другие, и люди другие... Я любовался, совсем забывшись, зелёными исполинами, в безмолвном спокойствии провожавшими мимо себя мой тарантас, смешной у их многочисленных непоколебимых ног. Тесными рядами стояли они, кто подняв, кто опустив, кто далеко вытянув неподвижные свои руки; из-за головы первого ряда нагибались другие головы, просовывались другие руки, за другими -- третьи, за третьими -- двадцатые и сотые, без конца вглубь, в темноту. Всё лезло и напирало на дорогу, тесня друг друга, жадно пользуясь малейшею продушиной, куда бы можно было просунуть ветку и хоть на мгновение окунуться в солнечный свет. Неужели у кого-нибудь есть сомнение, что деревья не живые, что лес не живой? Я не мог поверить этому в детстве, и до сих пор не верю, чтобы растущее и плодящееся не было живо. Я убеждён, что у белой берёзы с плачущими ветками, распущенными как вдовьи волоса, такое же выразительное, от всех отличное лицо, как у лошади, оленя, человека... Я не верю, чтобы этот молоденький яркий ясень, вливающий радость в мою душу, сам не чувствовал радости своего существования. Нет, они живы, и каждое из них имеет свою психологию. Посмотрите, сколько разнообразия в листве их, в общем очертании, в характере разветвлений. У дуба тяжёлая, железистая, едва подвижная листва; он весь тёмен, суров и твёрд, как муж силы и опыта. Ясень, напротив, весел и светел, весь сквозит и взбит вверху каким-то лёгким ярко-зелёным пухом, чистый юноша, когда он полон ещё счастливых замыслов и сверкает красотою своей первой весны. У осины и ствол, и листья несколько туманные, серо-голубые; в ней много прозаического, будничного и много женского; хлопотливая, вечно лепечущая хозяйка, без расчетов на красоту и любовь.
Глаза смотрят во все зрачки, а лесные исполины проплывают мимо да мимо, величественные, бесстрастные, сомкнувшись как боевая армия. Всё глубже и дальше ухожу я с своим жалким тарантасом в самое сердце этих неисчислимых богатырских полчищ, охватываемый ими, задвигаемый ими сзади и спереди. Я люблю глядеть между корней леса, в тот низенький просвет, который остаётся между землёю и листвою опушки. Далеко видно в него, дальше, чем ждёшь: сколько там колоннад, галерей, беседок, приютов и покоев разного рода: то круглая зелёная зала, то длинный сводистый проход... Тут только поймёшь, сколько комнат в этом исполинском дворце... Одна ель не пускает глядеть себе под ноги. Ели очень странны по опушке: острые длинные ветки до самых пяток, и всё шире к земле; словно ряд гигантских монахов в чёрных ризах загораживает лес.
Так тихо в лесу, что даже страшно. Кого и чего он ждёт? Какое в нём совершается незримое таинство?
Но в этой тишине и в этом торжественном спокойствии какая идёт страшная борьба организмов! Сосед отъедает место у соседа, дерево душит дерево, ветка гложет ветку; снизу все они уже обглоданы друг другом, даже ели; кой-где только торчат уцелевшие клочки и лохмотья. Оттого-то так жадно протягиваются все руки на дороги и лужайки, чтобы разростись на просторе. К небу ещё сколько-нибудь легче продраться, а в стороны -- душно и трудно. Оттого так высоки, тонки и стройны все деревья густоствольного леса. В немолчной борьбе на жизнь и на смерть устоят только самые надёжные организмы, осилит только большая сила; оттого вы встретите в лесу в громадном размере даже какой-нибудь клён или осину, которые на свободе выказываются одними своими бренными, нежными сторонами...
Ямщик свистит и погоняет без устали. Шестерик с трудом, но дружно несёт по глубокому песку мою грузную тарантас-карету; дроги тяжело скрипят и качаются, песок визжит во втулках колёс. Дорога жёлтыми змеями ползёт по ту сторону горы; лес то отступает, то выпирает на дорогу тёмным живописным полуостровом, то сбегает волнообразными толпами дерев по скатам. Вдали синие и чёрные сплошные полосы -- всё леса!
И ямщик, и ямщичонок, сидящий форейтором (- сидит на спине передней лошади и правит первой парой. – germiones_muzh.), гогочат, кричат и погоняют. Русский почтарь всегда бодрит лошадей свистом и криком в самые тяжёлые минуты пути... Споро и дружно топчут песок все эти двадцать четыре копыта, кони тяжко и часто отфыркиваются. Экипаж поминутно подскакивает, переезжая занесённые песком корни.
-- Ох вы, батюшки, батюшки! Ну-то до болотца, до болотца! Так по песочку славно пойдёт, колесо по спицу уйдёт! -- балагурил широкий косматый ямщик, помахивая кнутом в воздухе, но не трогая ни одной спины. -- Гони, гони, Нефёдка! -- изредка распоряжался он другим голосом, густым и серьёзным, и потом опять запевал шутливо-дурашливую присказку: -- Гора пройдёт, другая придёт! Эх вы, с горки на горку! Ну, павлины! Вытягивай; теперь немножко, сейчас хуже пойдёт... Ну вы, божьи!..
Кнутик так и стоял, не опускаясь, в воздухе, безвредно шевеля своим ремешком, будто змейкою. Я пересел на козлы.
Попадающиеся на пути избы как-то особенно свежи и красны; все они из крупного, ровного и чистого леса, ядрёного, как говорится, о котором не имеют понятия в наших степях. В глинистых лощинах бегут мутные, но быстрые ручьи; в колодцах вода делается холодною и крепкою, будто дубом пропитанною. Мужики попадаются рослые и молодцы. Сильные организмы всякого рода и особенно сильные нервы населяют леса...
Эта сарматская войлочная борода с таким хладнокровием и знаньем дела рассказывает мне о медведях, как будто сам он был младший брат в их семье. Это не описание медведя в зоологических книгах, это простодушное вспоминанье об отсутствующем приятеле, с которым так натурально и привычно быть вместе. Он и не предчувствует, какое впечатление может производить его гомерически простой рассказ на фантазию слушателя, не имевшего счастия в подобных зоологических знакомствах.
В прошлом месяце медведь у них бабу задрал, баба с девочкой за грибами ходили; "пузо ей только выел, остального не тронул", утешил он меня, обернувши ко мне свою красную бородатую рожу. "Девочка-то убежала, а мать он догнал, заел".
-- Разве от него убежишь? -- спросил я. -- Скоро он бегает?
Красная широкая рожа опять оборотилась ко мне и смотрела на меня с минуту, словно удивляясь, и даже желая рассмеяться, однако отвернулась спокойно.
-- На четвереньках не может, кувыркается, а на двух ногах лошадь догонит. -- Тут он сразу убедился, что я о медведе понятия не имею, продолжал гораздо обстоятельнее: -- Ведь у него лапа человеческая, ладонь и пять пальцев, как у нас. Он ею, ровно мужик, дубину держать может; он дубьём зверя бьёт и человека; вырвет с корнем дерево и огреет почём попадя; больше этим и бьёт, бережёт свою лапу. (- ну, это уж для глупого барчука… Хотя рычаг использовать медведь может, или улей утащить. – germiones_muzh.)
-- А на дерево не спрячешься?
-- На дерево? -- малый даже не оглянулся, а ухмылялся, качая головою с некоторым состраданием. -- Чудной ты, право! Он тебя с какого хочешь дерева снимет: он лазать -- за первый сорт (- оченьбыстро – даж поверить нельзя, как. – germiones_muzh.). Воскресенье вот вощик медведя на станцию приводил, смотритель двугривенный ему дал, так на самую макушку на липу влез; аршин на пять от земли ни сучка нет -- обхватил, каторжный, как руками, и полез. Ему и горя мало!
-- Как же его так не упустят? -- спросил я.
-- Нет, ничего. Вот лесом ведут, так задурит, коли его не забавляют. Тут уже ему всегда в барабан бьют. Тоже, как человек, веселье любит!
Я осведомился, что медведю обыкновенно есть.
-- Скотину всякую, а летом малину; он малину очень любит, это ему за первый аппетит. (- любит овёс молодой, на корню. – germiones_muzh.)
-- Зимою ему, значит, голодать приходится?
-- Зимой? -- ямщичья рожа с оскаленными белыми зубами и недоумевающим видом выпучилась на меня. -- Да нешто медведь зимою ходит? Зимой он в берлоге лежит, лапу сосёт... Забавник барчук! -- добавил он про себя через несколько минут, словно спохватившись, не шутил ли я.
Мне, признаюсь, стало немножко совестно, и я перестал его спрашивать.
Такая зелёная мощь и красота стояла кругом, что не жалко было прекратить какой бы то ни было разговор. С холма на холм спускался и подымался экипаж. Колодцы под высокими крестами, дощатые часовни с кружками стали попадаться по дороге. Лес становился всё крупнее и чаще. Ель заполоняла всё. В оврагах два раза переезжали мосты мимо больших пильных мельниц, заваленных кругом свежими досками и тёсом (- лесопилки на мельничном двигателе. – germiones_muzh.). Красные брёвна валялись даже на дороге. Иногда попадались уже расчищенные дровяные участки; мелкие сажёнки, как копны хлеба, усевали собою чёрные квадраты земли, исковерканные пнями. Сучья и листья лежали кругом, как трупы убитых.
Около длинной новой казармы лесничих я заметил чрезвычайно рослого человека в красном нагруднике поверх рубашки, должно быть, солдата; он смотрел на нас, опустив топор, которым перед тем что-то рубил. Такая же рослая и сочная баба сильною рукою тянула за рога во двор круторёбрую и вымястую корову, не хотевшую покинуть лесного пастбища.
-- Тут скрозь монастырский бор пошёл! -- заметил ямщик. -- Вот эта и караулка монастырская. Видите, вон солдат-лесничий дрова рубит. Он с прошлого лета четырёх медведей у нас убил.
-- Неужели в одиночку? -- спросил я.
-- Один; по двенадцати рублей ассигнаций за шкуру взял.
По голосу ямщика было ясно, что он не думал придавать никакого особенного значения подвигу лесничего, а жалел только о дешевизне медвежьих шкур. Ямщику хотелось ещё побеседовать со мною. Он несколько минут сидел молча, опустив голову, как бы вспоминая что-то, потом повернулся ко мне и сказал с каким-то особенным чувством:
-- А тоже ведь трусоват он! (- осторожен. Всех штук-то человеческих незнает. – germiones_muzh.) Невзначай крикнуть на него, когда не видит человека, так от ребёнка маленького ударится бежать, только кусты трещат. А увидел -- ну, это кончено: встал на две лапы и пошёл на человека, как ты там себе ни кричи!
"Шутка какая! -- невольно подумалось мне: -- крикнуть невзначай на такого приятеля. Одна возможность подобного невзначая уж хорошо рисует нашему брату горожанину прелести лесной жизни. А он, краснорожий бородач, рассказывает об этом равнодушнейшим образом, словно иначе и быть не может и не должно".
-- Умён! -- обратился он опять ко мне, дружески подмигивая и как бы раздражая моё любопытство. -- Всякого зверя умнее, даром что чурбаном глядит.
-- Чем же он особенно умён?
-- Умён! Человек, всё единственно, -- лаконически повторил ямщик и замолчал.
Я тоже молчал, с некоторым беспокойством посматривая на тёмные тени, подвигавшиеся из-за леса со стороны восхода. Солнце ещё не село, но за лесом его не было видно, и в лесу сгущались сырые туманные сумерки. Небо было серо-синее и безоблачное.
-- Мы были сперва ведь помещицкие, -- вдруг объяснил мне ямщик. -- Киреевского помещика, большой был охотник. Так у него ручная медведица была Машка, для забавы. Тоже ж умница! Купаться с нами ходила; спужает её кто, жмётся к тебе, как ребёнок, воет... Бывало, бороться с ней ухватишься, так она нет того, чтобы тебя подмять, а сама ещё на спину повалится, чтобы ты на ней был, ровно для шутки; то ты на ней, то она на тебе, а кусать ни за что не укусит. Рычит и зубом представляет, будто грызёт, а ни! Коготком не тронет... Бедовая была!
Я спросил его, любят ли вообще медведи купанье.
-- Вота! Такая полоскушка, не хуже утки, брызгалась с нами, морду закроет лапой, а другой как учнёт! Куды тебе и человеку против ней...
-- Долго она у вас жила?
-- Убить барин велел. Стала часто баловаться, кур ела, поросят, с цепи срывалась. Застрелили.
Он несколько помолчал и вдруг осклабился улыбкой.
-- Тоже вот насчёт кур. Стало ж, в ей и разум есть? Наберёт в лапы песку, станет на дыбушки, да и сыпет, будто крупу. Куры, известно, дуры... В день, бывало, сколько их так передушит. А то однова свинью она загребла. Смеху ж, братец, было! Свинья это на весь двор визжит, а та спужалась, не знает, куда уж её и деть-то, эту свинью; металась, металась, хвать об угол, об амбар! Забавница (- йож твою в медь. Такую забавницу и прикладом неуговоришь! В две дубины разве. – germiones_muzh.)... Барин наш тогда, Киреевский, много смеялся... С гостями подходил...
-- Напрасно он её убил, -- заметил я.
-- Не покорялась, а он этого не любил. Ну, и велел убить. Три раза он её прощал, ручку она ему лизала, прощенья просила, а на четвёртый не помиловал; слово такое дал... До трёх, говорит, раз каждого человека прощаю, а уж, говорит, на четвёртый у меня не просись... На слове крепок был.
-- Ушла она, что ли?
-- Ушла... Она много раз уходила, да ворочАлась. (- она взрослая стала: пубертат… Прирученные дикие опять звереют. – germiones_muzh.) Тоже, помню, один раз совсем в лес ушла, стала брод переходить, а барин за нею, водки стаканчик несёт и мёду. "Маша, кричит, куда же это ты?" Так она, братец ты мой, остановилась серед воды, посмотрела на него, посмотрела, да и повернула назад! Так сам барин её на двор и привёл, мёду ей дал, водки... Опять на цепь посадили...
-- Должно быть, и барин ваш сам молодец был! -- невольно признался я.
-- Молодец! У нас в старину народ всё молодец был, не нонешний, -- равнодушно отвечал ямщик. -- Теперь в человеке силы такой нету, как в старину... Помельче стали...
-- А что?
-- Ничего! К слову говорю, -- так же равнодушно продолжал мой рассказчик. -- У барина нашего Матвей Рыжиков ловчий был, большой силы человек. Когда барин на медведя ходил, так этот Матвей Рыжиков с товарищем завсегда в кусту лежали, на случай беды. Два раза с барина медведя снимал, много награды получил. Палаш у него был такой длинный, солдатский; так он им медведя с одного разу рассёк... Теперь таких нет... Аль может, есть? -- отнёсся он вдруг ко мне, словно испугавшись решительности своего приговора. -- Не слыхать у нас что-то.
Разговор оборвался ненадолго; въезжали на длинный песчаный взволок, которому конца не предвиделось. Ямщик мой закурил смердячую, совсем закоптевшую трубочку; разъедал мне глаза таким едким чадом, что я от всей души удивлялся, как это он до сих пор не повалился замертво с кОзел, глотая так аппетитно такое зелье. Поистине, "богомерзкие и бесовские табака", как её называют раскольники. С медведей мой рассказчик перешёл к волкам. Он их третировал так просто и легко, как мы, горожане, говорим о мышах. Зимой, говорит, едешь порожняком обратно, а их штук по пяти, по семи у дороги, бывало, стоит. Смотрят на тебя... Ну, и ты смотришь... И ничего... Пойдут себе сторонкой... Ведь они на колокольчик не бросаются.
-- Вот собака-то его страсть боится, -- продолжал он через минуту. -- Выбросили у нас ребята волка дохлого на выгон, так собаки дворные сажен за пятьдесят к нему не подходят. Дух волчий слышат.
-- Летом они мало ходят? -- спросил я.
-- Летом он не ходит, косы боится. Летом он в лесу больше держится, зайцев ловит, всякое зверьё. Летом он детей щенит. Как ощенится, никуда не пойдёт. Только его не трогай, щенят его. Никакой от него шкоды не будет. Ну, а тронул детей, подушил -- это уж жди к себе в гости. Всё порежет. Тому самому человеку всё порежет, кто его волчат душит. Так кругом двора и будет караулить, жеребёнок -- жеребёнка, свинья -- так свинью, что попадёт! Разорит вконец. Тоже не без разума зверь, правду соблюдает. (- ямщик употребляет слово «правда» в исконном древрусском смысле – справедливость. – germiones_muzh.)
-- Так ли, брат, это? -- заметил я. -- Ну как волку узнать, кто его волчат душил? Не при нём же душат...
Ямщик не скоро ответил мне, а что-то безмолвно соображал.
-- А как же теперича собака! -- начал он, победоносно на меня посматривая. -- Ведь узнаёт же она, кто недобрый человек, кто хороший?
-- Ну?..
-- Ну, стало, как чему Бог определил, так то и есть; рыба -- рыбе, птица -- птице, человек -- человеку повинуется. Какая, взять теперь гад, утёнок, а на воде -- куды тебе! Не втонет ни за что, за большими поспевает, стало быть, что к чему устроено. Вот и смекай тут.
Я смирился...
Что-то вдруг стало разом темно.
-- Эй, приятель, это что такое? Куда ты?
Оказалось, что мы свёртываем в самый лес для объезда сыпучих песков. Ветки зацарапали и забарабанили по тарантасному верху. Концы оси стали задевать за стволы, а колёса стучали по корням, будто пересчитывая ступеньки лестницы. Пристяжные пугливо жались к коренным, и бежать стало очень трудно. Тёмный сырой свод, едва сквозящий сетью бледных просветов, как сотнями глаз, обнял нас сверху и кругом. Словно мы двигались длинною подземною тунелью... В темноте нельзя было различить даже пристяжных лошадей и ямщицкого кнута. Иногда раздавался страшный толчок, и экипаж на мгновение останавливался. Все снасти экипажа трещали и скрипели. Мазь из колёс (- смазывали дёгтем. Потому пахли возчики сильно. – germiones_muzh.) давно вся выгорела, и сухое шуршанье песку сопровождало теперь каждый оборот колеса. Два раза ямщик слезал у колодцев и обливал водою ось и колёса.
-- Долго ли так ехать? Неужто до самой станции песок?
-- Тут скрозь песок. Под городом ещё хуже! А из лесу версты через две выедем. Как монастырский лес кончится, так и выедем опять на тракт; там опять казарма будет. Казённая засека пойдёт.
-- Здесь разве монастырь близко? -- спросил я…

ЕВГЕНИЙ МАРКОВ (1835 - 1903. дворянин, писатель-путешественник, этнограф)
Tags: семибратка
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments