germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Category:

приключения шведа врача (кон. XIX - нач.XX века. Капри, Париж, Лапландия, Рим...). - XLIV серия

— …но высший судия — бог, а не человек, — сказал я, — а бог милостив.
— Да, высший судья — бог, и бог милостив! — повторил архангел. — Но он правит бесчисленными мирами, куда более великолепными и богатыми, чем полузабытая звездочка, с которой явились сюда они.
Архангел схватил меня за руку и подвел к открытой арке. С изумлением увидел я тысячи сверкающих звезд и планет, исполненных жизни и света, совершающих предначертанный им путь в пространстве.
— Видишь вон ту крохотную искорку, тусклую, как огонек догорающей сальной свечки? Это тот мир, откуда пришли эти люди — ползучие муравьи на комке глины.
— Бог создал их мир и создал их, — ответил я.
— Да, бог создал их мир. Он приказал Солнцу растопить замерзшие недра их земли. Он наделил эту землю реками и морями, одел ее грубую поверхность лесами и полями, заселил милым зверьем. Земля была прекрасна, и все шло хорошо. Потом, в последний день, он сотворил человека. Может, было бы лучше, если бы он почил от дел своих за день до создания человека, а не на следующий день! Наверное, ты знаешь, как это произошло. Однажды древняя обезьяна, разъяренная голодом, принялась корявыми руками мастерить оружие, чтобы убивать других животных. Как могли семидюймовые клыки махайрода противостоять ее заостренным кремням, более острым, чем зубы саблезубого тигра? (- это большое преувеличение. Еще как могли! – germiones_muzh.) Что могли поделать серповидные когти пещерного медведя против ее древесного сука, усаженного шипами, колышками и острыми, как ножи, раковинами? Как могла их дикая сила противостоять ее хитрости, ее силкам, ее ловушкам? Так возник жестокий протантроп, убивающий и друзей и врагов, ужас всего сущего, сатана среди зверей. Распрямив спину над грудами своих жертв, он воздвиг свое запятнанное кровью победное знамя над миром животных и провозгласил себя венцом творения. Естественный отбор выпрямил его лицевой угол, расширил вместилище его мозга. Его гневное и испуганное рычание обогащалось звуками, превращалось в слова. Он приручил огонь. И медленно эволюционировал в человека. Его детеныши высасывали кровь из парного мяса убитых им животных, и дрались между собой, как голодные волчата, за кости, которые он разгрызал своими могучими челюстями и разбрасывал по пещере. Так они вырастали такими же сильными и дикими, как и он, жадными до добычи, готовыми напасть на любое живое существо и пожрать его, будь это даже их молочные братья. (- позитивистская теория, что всё человечество необходимо прошло стадию каннибализма, была в полной силе в начале XX века. Она ошибочна. Наши предки кроманьонцы небыли людоедами. – germiones_muzh.) Лес содрогался при их приближении, и в зверях укоренился ужас перед человеком. Вскоре опьяненные жаждой убийства люди стали убивать друг друга каменными топорами. Началась кровавая война, которая не кончилась и поныне. Гнев сверкнул в очах бога; он раскаялся, что создал их, и сказал: «Истреблю с лица земли человеков, ибо растленны они и наполнили землю злодеяниями». И он повелел, чтобы разверзлись все источники великой бездны и отворились окна небесные, дабы поглотить людей и землю, которую они осквернили кровавыми преступлениями. Ах! Если бы он утопил их всех! Но в своем милосердии он повелел их миру вновь вынырнуть омытым чистыми водами потопа. Однако проклятие по-прежнему таилось в семени той горсти людей, которой он позволил спастись в ковчеге. Снова начались убийства, развязалась бесконечная война. Бог взирал на это с безграничным долготерпением, не желал карать, до конца готовый прощать. Он даже послал своего сына в злобный мир, чтобы научить людей кротости и любви. Он молился за них, но ты знаешь, что они с ним сделали. Бросив вызов небесам, они вскоре предали весь свой мир адскому пламени. С сатанинской сноровкой они создавали все новое оружие, чтобы убивать друг друга. Они обрушивали смерть с неба на жилища, они отравляли животворящий воздух испарениями ада. Рев их битв сотрясает всю их землю. Когда небо окутано покровом ночи, мы отсюда видим, что даже свет их звезды стал красным, как кровь, и мы слышим стоны их раненых. Один из ангелов, стоящих у престола Божия, говорил мне, что каждое утро глаза мадонны красны от слез, а рана в боку ее сына вновь кровоточит.
— Но как же бог — ведь он бог милосердия — позволяет этим мукам длиться? — спросил я. — Как может он спокойно слушать эти крики боли?
Пожилой архангел боязливо осмотрелся, не услышит ли кто-нибудь его ответа.
— Бог стар, и сердце его устало, — прошептал он, словно страшась собственных слов. — Его приближенные полны такой бесконечной любви к нему, что не решаются нарушать его покой и не говорят ему об этих бесконечных ужасах и страданиях. Часто он просыпается от своей тяжелой дремоты и спрашивает, что вызывает оглушающий гром, доносящиеся до его ушей, и вспышки зловещего света, пронизывающие ночь. А приближенные отвечают, что грохот это голос его собственных туч, а свет — это вспышки его собственных молний. И он снова смыкает усталые веки.
— Так лучше, достопочтенный архангел, так лучше! Если бы его глаза увидели то, что видели мои, и его уши услышали то, что слышали мои, он вновь раскаялся бы, что создал людей. Вновь он повелел бы разверзнуться источникам глубин и уничтожить людей. На этот раз он утопил бы их всех и в ковчеге оставил одних животных.
— Бойся гнева Господня!
— Я не боюсь бога. Но я боюсь тех, кто некогда были людьми: суровых пророков, отцов церкви, святого Петра, который строгим голосом приказал мне ждать здесь его возвращения.
— Я сам немного боюсь святого Петра, — признался престарелый архангел. — Ты слышал, как он упрекнул меня за то, что я дал себя прельстить Люциферу? Сам бог меня простил и позволил мне вернуться на небо. А разве святой Петр не знает, что простить — значит, забыть! Ты прав, пророки суровы. Но они справедливы, они просвещены богом и говорят его голосом. Отцы же церкви могут лишь читать мысли других людей в тусклом свете смертных глаз, и потому их голоса — человеческие голоса.
— Ни один человек не знает другого. Как могут они судить то, чего они не знают и не понимают? Я хотел бы, чтобы среди моих судей был святой Франциск. Я любил его всю жизнь, а он знает и понимает меня.
— Святой Франциск никогда никого не судил, он только прощал, как сам Христос, который вложил свою руку в его руку, как будто они братья. Святой Франциск редко появляется в зале суда, там, где ты будешь вскоре стоять. Да его там и не очень любят. Многие мученики и святые завидуют его священным стигматам, и не один небесный вельможа чувствует себя неловко в своем сверкающем одеянии, осыпанном золотом и драгоценными камнями, когда среди них появляется il Poverello в рваной сутане, превратившейся в лохмотья от долгой носки. Мадонна штопает ее и ставит на нее заплатки; она считает, что дарить ему новую не имеет смысла, он все равно ее кому-нибудь отдаст!
— Если бы я только мог его увидеть! Я задал бы ему вопрос, который задавал себе всю жизнь. Наверное, ответа не знает никто, кроме него. Но, может быть, ты мне ответишь, мудрый старый архангел? Куда идут души безгрешных животных? Где их рай? Я хотел бы это знать, потому что… потому что…
Больше я не посмел ничего сказать.
«В доме отца моего обителей много», — сказал Христос. Господь, создавший всех животных, позаботился и об этом. Небеса велики и вместят всех…
— Слушай! — прошептал старый архангел и указал на открытую арку. — Слушай!
Чудесная мелодия арф и детских голосов донеслась до меня, когда я заглянул в небесные сады, напоенные ароматом неземных цветов.
— Подними глаза и смотри, — сказал архангел, почтительно склоняя голову.
Еще до того как мои глаза увидели священный бледно-золотой нимб, который обрамлял ее чело, мое сердце ее узнало. Каким все-таки несравненным художником был Сандро Боттичелли! Она шла совсем такая, какой он ее столько раз изображал, — юная, чистая и все же с нежной материнской заботливостью во взоре. Ее сопровождали увенчанные цветами молодые женщины с улыбающимися губами и девическими глазами — нескончаемая весна! Ангелочки с пурпурными и золотыми крылышками поддерживали края ее одежд, другие расстилали у ее ног ковер из роз. Святая Клара, подруга святого Франциска, что-то шепнула Мадонне на ухо, и мне даже показалось, что Матерь божия, проходя мимо, обратила взор на меня.
— Не бойся ничего! — шепнул архангел. — Мадонна тебя видела, она тебя вспомнит в своих молитвах!
— Святой Петр что-то медлит, — сказал архангел. — Ему приходится выдерживать трудный бой против Савонаролы для спасения своих кардиналов!
Приподняв край золотой завесы, он заглянул в галерею.
— Видишь вон ту ласковую душу мужчины в белом одеянии и с цветком за ухом? Я часто болтаю с ним. Его здесь все любят, так он прост и детски чист. Я подчас с удивлением наблюдаю за ним: он всегда ходит один, поднимает с пола ангельские перышки, вяжет из них метелочки, и, когда он думает, что его никто не видит, он наклоняется и смахивает звездную пыль с золотого пола. Он, кажется, сам не понимает, зачем он это делает. Хотел бы я знать, кем он был при жизни. Он явился сюда совсем недавно и, может быть, сумеет рассказать тебе о последнем суде?
Я взглянул на душу в белом одеянии — это был мой друг Арканджело Фуско, подметальщик улиц из квартала итальянских бедняков в Париже! То же смирение в бесхитростных глазах, тот же цветок за ухом — роза, которую он рыцарским жестом южанина преподнес графине в тот день, когда я привез ее, чтобы раздать куклы детям Сальваторе.
— Дорогой Арканджело Фуско! — сказал я, протягивая моему другу обе руки. — Я всегда знал, что ты попадешь сюда!
Он посмотрел на меня с безмятежным равнодушием, словно не узнав.
— Арканджело Фуско, разве ты меня не узнаешь? разве ты забыл меня? Забыл, с какой любовью ты день в ночь ухаживал за детьми Сальваторе, когда у них был дифтерит, как ты продал свой праздничный костюм, чтобы заплатить за гроб старшей девочки, которую ты так любил?
Тень боли прошла по его лицу.
— Я не помню.
— О мой друг, какую огромную тайну ты мне открываешь этими словами. Какой груз ты снимаешь с моей души! Ты не помнишь! Но почему помню я?
— Может быть, ты не умер? Может быть, тебе только снится, что ты умер?
— Я всегда был сновидцем. Но если это только сон, то он чудеснее всех прежних моих снов.
— Может быть, твоя память крепче моей и еще живет, даже отдельно от тела. Не знаю. Я этого не понимаю. Слишком сложно для меня. Я ни о чем не спрашиваю.
— Потому-то ты и здесь, мой друг! Но скажи мне, Арканджело Фуско, неужели здесь никто не помнит о своей земной жизни?
— Они говорят, что нет. Они говорят, что помнят только те, кто попадает в ад. Оттого он и называется адом.
— Но скажи мне, по крайней мере, был ли суд очень суров? Были ли судьи строги?
— Сначала они мне показались очень строгими и я даже задрожал, потому что боялся, как бы они не начали расспрашивать меня про неаполитанского сапожника, который украл у меня жену и которого я заколол собственным ножом. Но, к счастью, про сапожника они ничего не спросили. Они только спросили, касался ли я когда-нибудь золота, а я ответил, что у меня в руках бывали только медяки. Они спросили, копил ли я какие-нибудь сокровища, а я ответил, что у меня не было ничего, кроме рубашки, в которой я умер в больнице. Тогда они кончили спрашивать и впустили меня сюда. Тут ко мне подошел ангел с большим пакетом. «Снимай свою старую рубашку и надевай свой праздничный костюм», — сказал ангел. Верьте — не верьте, а это был мой праздничный костюм, который я продал, чтобы заплатить гробовщику, но только ангелы расшили его золотом и жемчугом. Ты меня в нем увидишь в воскресенье, если еще будешь здесь. Потом подошел ангел с большой копилкой и сказал: «Открой, это твои сбережения. Тут все медные монеты, которые ты раздал людям, столь же бедным, как и ты. Все, что вы раздаете на земле, сохраняется для вас, а все то, что вы себе оставляете, пропадает». Только в копилке не было ни одного медяка — все они превратились в золото. Послушай-ка! — добавил он тихо, чтобы нас не слышал архангел. — Я не знаю, кто ты, но мне кажется, что тебе приходится туго, — так ты не обижайся, а бери из моей копилки сколько захочешь. Я сказал ангелу, что не знаю, что мне делать с этими деньгами, а он сказал, чтобы я отдал их первому нищему, которого встречу.
— Если бы я следовал твоему примеру, Арканджело Фуско, мне не было бы теперь так плохо. Но я никому не дарил своего праздничного костюма и потому я сейчас в лохмотьях. Меня все же несколько успокаивает то, что они не стали тебя расспрашивать о неаполитанском сапожнике, которого ты отправил на тот свет. Только богу известно, за жизнь скольких сапожников должен был бы отвечать я, после того как я тридцать лет был врачом!
Незримые руки раздвинули золотой занавес, и перед нами предстал ангел.
— Пришел твой час явиться перед твоими судьями, — сказал старый архангел. — Проникнись смирением и молчи. Главное — молчи! Помни, именно слова вызвали мое падение, и если не хочешь погибнуть, то не давай воли языку.
— Погоди-ка! — прошептал Арканджело Фуско, хитро мне подмигивая. — Лучше не рисковать. Я бы на твоем месте не стал упоминать про тех сапожников, о которых ты тут говорил. Я ведь ничего не сказал про моего сапожника, раз меня о нем не спросили. В конце концов, может быть, они о нем и не знали! Chi lo sa?
Ангел взял меня за руку и повел по галерее в залу суда, обширную, как та зала, в которой некогда судил Озирис. Колонны из яшмы и опала с золотыми капителями в виде лотоса и столпы солнечных лучей поддерживали свод, усеянный звездами.
Я поднял голову и увидел мириады мучеников и святых в белых одеждах, отшельников, анахоретов и столпников с дикими, обожженными нубийским солнцем лицами, с покрытыми волосами исхудалыми телами, строгих пророков с длинными, ниспадающими на грудь бородами, святых апостолов с пальмовыми ветвями в руках, патриархов и отцов всех церквей и вероучений, нескольких пап в сверкающих тиарах и двух-трех кардиналов в красных мантиях. Передо мной полукругом сидели мои судьи, суровые и недоступные жалости.
— Плохо! — сказал святой Петр, вручая им мои бумаги. — Очень плохо.
Святой Игнатий, великий инквизитор, поднялся и заговорил:
— Его жизнь запятнана отвратительными грехами, его душа темна, его сердце нечисто. Как христианин и святой, я требую его проклятия, и пусть дьяволы терзают его тело и душу во веки веков.
Шепот одобрения прокатился по залу. Я поднял глаза и посмотрел на своих судей. Они смотрели на меня в суровом молчании. Я опустил голову и ничего не ответил, вспоминая предостережение архангела, да к тому же я не знал, что мне говорить. Вдруг я заметил в глубине зала маленького святого, который взволнованно кивал мне головой. Затем он робко пробрался между важными святыми к двери, где стоял я.
— Я тебя хорошо знаю, — сказал маленький святой, его кроткие глаза приветливо смотрели на меня. — Я видел, как ты шел сюда. — Приложив палец к губам, он тихо добавил: — И я видел, как бежал за тобой твой верный друг.
— Кто ты, добрейший отец? — прошептал я.
— Я святой Рох, покровитель всех собак. Я был бы рад тебе помочь, но здесь я маленький святой и они меня не послушают, — прошептал он, покосившись на пророков и патриархов.
— Он был неверующим, — продолжал святой Игнатий, — злоязычным насмешником, лжецом, шарлатаном, колдуном, блудником…
Кое-кто из старых пророков навострил уши.
— Он был молод и горяч, — возразил святой Павел. — Лучше не…
— Старость его не исправила, — пробормотал какой-то отшельник.
— Он любил детей, — сказал святой Иоанн.
— Но и их матерей тоже! — пробурчал себе в бороду какой-то патриарх.
— Он был усердным врачевателем, — сказал апостол Лука, святой медик.
— Небо полно его пациентами, да и ад тоже, насколько я слышал, — возразил святой Доминик.
— У него хватило дерзости привести сюда свою собаку. Она сидит и ждет своего хозяина у небесных врат, — сообщил святой Петр.
— Ну, ей недолго придется его ждать, — прошипел святой Игнатий.
— Собака у небесных врат?! — гневно вскричал угрюмый старый пророк.
— Кто это? — спросил я у покровителя собак.
— Ради бога, молчи! Помни предостережение архангела! Мне кажется, это пророк Аввакум.
— Если Аввакум сидит среди судей, то я пропал. Il est capable de tout (- он способен на всё. – germiones_muzh.), как сказал Вольтер.
— Собака у небесных врат! — ревел Аввакум. — Собака! Нечистое животное!
Этого я снести не мог!
— Собака вовсе не нечистое животное! — крикнул я, бросая яростный взгляд на Аввакума. — Она создана тем же богом, что и ты и я. Если для нас есть небо, то должно быть небо и для животных, хотя вы, свирепые старые пророки, в вашей бездушной безгрешности о них совсем забыли. Как, впрочем, и вы о них забыли, святые апостолы! — продолжал я, все более и более теряя голову. — Ведь вы в своих евангелиях не записали ни одного слова господнего в защиту наших безъязычных братьев!
— Святая церковь, к которой я принадлежал на земле, никогда не интересовалась животными, — прервал папа Анастасий. — И на небе мы не желаем о них слышать. Богохульник и глупец! Чем думать об их душах, подумай лучше о своей душе, черной душе, которая сейчас будет вновь ввергнута в ту тьму, из которой она явилась.
— Моя душа явилась с небес, а не из того ада, который вы устроили на земле. Да, в ваш ад я не верю!
— Ты скоро поверишь в него, — задыхался великий инквизитор, и в его глазах заплясали отблески невидимого пламени.
— Кара божия на нем! Он безумен! Безумен! — раздался чей-то голос.
Крик ужаса пронесся по судилищу: «Люцифер, Люцифер! Сатана среди нас!»
Моисей поднялся со своего седалища, громадный, разгневанный, со скрижалями завета в жилистых руках. Его глаза метали молнии.
— Какой у него сердитый вид! — в ужасе шепнул я святому покровителю собак.
— А он всегда сердится, — испуганно ответил святой.
— Довольно разговоров об этой душе! — гремел Моисей. — Голос, который я слышал, исходил из злопыхающих уст Сатаны. Человек или дьявол — прочь отсюда! Иегова, бог Израиля, порази его своей рукой, сожги его плоть, испепели кровь его в жилах. Переломай все его кости! Изгони его с небес и с земли, низвергни в ад, из которого он явился!
— В ад, в ад! — раздавалось, как эхо, по просторам зала.
Я попытался что-то сказать, но не мог. Мое сердце оледенело, я чувствовал, что покинут богом и людьми.
— Если все кончится плохо, о собаке я позабочусь, — шепнул мне маленький святой.
И вдруг в грозной тишине я услышал птичий щебет. На мое плечо бесстрашно опустилась малиновка и запела:
— Ты спас мою бабушку, мою тетку, мою невестку и трех моих братьев и сестер от мучений и смерти на скалистом острове! Привет тебе, привет!
Тут жаворонок клюнул меня в палец и прощебетал:
— Я встретил в Лапландии птичку мухоловку, и она рассказала мне, что мальчиком ты вылечил крыло кому-то из ее предков и отогрел птичку у твоего сердца. А когда ты потом раскрыл руку, чтобы выпустить ее на волю, ты ее поцеловал и сказал: «В добрый путь, маленькая сестрица, в добрый путь!» Привет тебе, привет!
— Помоги мне, маленький брат, помоги!
— Я попробую, попробую, — пропел жаворонок и с веселой трелью улетел. — Я попробую!
Я следил за тем, как он летел к голубым холмам, которые виднелись в глубине готической арки. Как знакомы мне были эти холмы по картинам Фра Анджелико! И серебристо-зеленые оливковые деревья, и темные кипарисы, выделяющиеся на мягкой голубизне вечернего неба. Я услышал, как зазвонили колокола Ассизы, и увидел его — кроткий умбрийский святой медленно спускался по извилистой горной тропе между братом Лео и братом Леонардо. Легкокрылые птицы порхали и пели вокруг — одни клевали крошки с его ладони, другие безбоязненно укрывались в складках его сутаны. Святой Франциск молча встал рядом со мной и посмотрел на моих судей своими дивными глазами, чей взгляд обезоруживал и бога, и людей, и зверей.
Моисей опустился на свое седалище, и десять скрижалей завета выпали у него из рук.
— Всегда он! — пробормотал он с горечью. — Всегда он, слабый мечтатель со свитой из птиц, и нищих, и отверженных! Такой слабый и все же достаточно сильный, чтобы удерживать твою карающую руку, господи! Разве ты уже не Иегова, ревнивый бог, явившийся в дыму и в пламени на горе Синайской и ввергший в трепет народ израильский? Разве не твой гнев заставлял меня потрясать жезлом возмездия, уничтожая траву на полях, ломая деревья, для того чтобы все погибло — и люди и скот? Разве не твой голос вещал через мои десять заповедей? Кто теперь будет бояться сверкания твоих молний, господи, когда гром твоего гнева смолкает перед щебетаньем птицы!
Моя голова склонилась на плечо святого Франциска. Я был мертв и не знал этого.
(- покойся с миром, добрый путаник. – germiones_muzh.)

АКСЕЛЬ МУНТЕ (1857 – 1949. врач). ЛЕГЕНДА О САН-МИКЕЛЕ
Tags: дом который строил врач
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments