germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Categories:

НА УЛИЦЕ ВЕРХОВКЕ (Зауралье. СССР, конец 1940-х)

…за ужином бабушка объявила:
— Надо, робята, к празднику яичек поднакопить. Так что теперь не шибко просите!
(- весна. Значит – Пасха. Но еще и 1 мая! Пойди пойми, какой именно праздник:). Бабке-то Пасха полюбому милей. – germiones_muzh.)
Тайка поперхнулась, такая ей хорошая мысль пришла в голову.
— Мамка, наелась я. Спасибо всем пО семь, а бабе — восемь, — скороговоркой бормотнула она и вылетела за дверь к Калинкиным — они через дорогу жили.
С порога закричала:
— Натка! Знашь, я тоже секрет выдумала!
— Во-первых, не «знашь», а «знаешь», а во-вторых, не кричи, Тая, — взяла Тайку за руку тонкая беловолосая девочка. (- Наташа училкина дочь. – germiones_muzh.)
Тут Тайка заметила, что Евгения Ивановна лежит в постели.
— Ой, здрасте! — Тайка смущенно завозила ногами по коврику. — Захворали? Не надо было вам колодец-то чистить.
— Да нет, Таюша, я просто так с книжкой прилегла. Отдохнуть.
— Тогда Наташе можно на улку?
— На улицу, Тая? Отчего же… Идите.
— Я сейчас. Посмотри, Тая, какое солнце получается!
Тайка нехотя приблизилась к подоконнику.
— Опять солнце, — скучно протянула она, — да брось ты это добро!.. Пошли на улицу, у меня секрет.
— Какая же ты! Если ты позвала, так тотчас все и бросать? Подожди, мне немного осталось.
«Подумаешь, — хотелось сказать Тайке, — великое дело — солнышко на бумаге, когда за окошком живое светит!» Но ей было жаль подружку, да и Евгения Ивановна опять занемогла вот. А кто знает, может, ей Наташкины солнышки помогают. И в мудрой Тайкиной голове родилось что-то вроде бабушкиного «чем бы дитя ни тешилось».
Но ожидание затягивалось, и Тайка серчала все больше: «Вот кисточки свои полощет, стакан размывает! Оставила бы, все одно завтра свое солнце рисовать будет! Чистюля!»
На улице девочки уселись на завалинку, неумело обшитую тонкими дощечками. Без мужа Евгения Ивановна научилась всяким работам. Вот и завалинку сама с девочками сколотила. Муж Евгении Ивановны до войны механиком в МТС работал. Это он заставил Тайкиного отца на тракториста выучиться. На фронт вместе уходили. Только один из друзей не вернулся. С тех пор, кажется, и появилась у Евгении Ивановны поговорка: «Мы и сами с усами. Как-нибудь управимся сами». Любит эти слова повторять Наташа.
Обиженная тем, что ждать пришлось долго, Тайка молчала.
— Ну, какой у тебя секрет? — спросила Наташа.
— Да так, — закуражилась было Тайка и тут же спохватилась: уйдет ведь Наталка-то, скажет, мол, сами с усами, и уйдет. — Знаешь, — оживилась Тайка, — давай готовиться к кругоземному путешествию. Помнишь, Евгени-Ванна читала нам про Кукурузо?
— Крузо! Ну? — торопила ее Наташа.
— Будем копить еду, деньги. Все-все приготовим. До Первого мая! И уйдем. В праздник-то лучше. Не сразу хватятся и денег дадут больше.
А уж какие там деньги! Самое большое два рубля — на билет в кино и десяток карамельных подушечек.
Тайка, захлебываясь от восторга, продолжала:
— Пойдем пешком. Летом-то нам чего, каждый кустик ночевать пустит. Пропитание будет. Деньги на корабль понадобятся, через окиян переплыть. А зимой по жарким странам путешествовать будем.
У Наташи весело взблеснули глаза, она хотела что-то сказать и померкла: «Да, вот если бы мама не болела!..»
— Складывать в нашем амбаре, — разошлась Тайка. — Он закрывается. Начнем с яичек.
— А у нас кур нет, — огорчилась Наташа. — Все равно их кормить нечем! — Но тут же нашлась: — Слушай, Тайка! Зато моя мама знаешь, как стряпает! Из маминого хлеба знаешь какие сухарики рассыпчатые получаются! Чу-до!
— Уж хлеб там у вас из вашего пайка! Ну ладно, скопишь чего — хорошо, нет — тоже обойдемся. Я натаскаю. Мы получше вас все же живем, — снисходительно сказала Тайка (- крестьянская косточка. – germiones_muzh.). — Только, чур-чура, никому ни слова. Даже Евгени-Ванне.
Наташа долго молчала, словно позабыв о Тайкином вопросе, потом, тяжело вздохнув, пообещала:
— Ну хорошо, ни слова.
Тайка осторожно дернула подружку за руку:
— Ты не это, не шибко… Она поправится, Евгенья-то Ивановна! У нас Зорька скоро молока больше давать станет. Не бойся, отпоим твою мамочку!
* * *
Через неделю в их сундучке — в сундучке этом Тайкин двоюродный брат хранил столярный инструмент, теперь брат на флоте, подаренный братом инструмент отец снес в бригаду, там он ему нужнее, а сундучок достался девчонкам, — так вот, через неделю в их нехитрой кладовой скопилось восемь закаменевших, чуть ли не довоенной поры мятных пряников, да десять яиц, да тринадцать конфет — свежайших киевских помадок, да маленький, с ладошку, мешочек овсяных сухарей (только учителям выдавали овсяную муку).
Приближалось Первое мая. К празднику Евгения Ивановна и Наташа получили от бабушки маленькую посылку. И в склад перекочевала длинная пачка галет «Красная Москва».
— К чему бы это, Таисья, вы в амбар зашастали? — спросила за ужином мать.
Тайка деловито грызла баранье ребро и не спешила с ответом.
— Но, с кем я разговариваю! — прикрикнула мать. В это время она доставала из печки тыквенную кашу, и казалось, будто спрашивает кто-то из трубы.
Тайка лихо заурчала над костью.
— Фрр! Мы там в клетку игррам! Пррав-ав!
Бабушка легонько шлепнула внучку по затылку:
— За столом-то!
За дочь вступился отец:
— Ладно вам, навалились на девку! Подлей-ко щей, мать! Только вы, слышь, Тайка, огня там не разведите!
Тайка закивала лохматыми, с рыжим отливом косицами.
— Ага, папка, они, пока ты в город за техникой ездил, совсем меня тут заклевали! Ох и копченку ты привез вкусную! Можно, я Натке ребрышко утащу, а?
— Давно утащить надо было! — сказал отец.
Тайкина мать покраснела от злости. Делиться дарами города она ни с кем не собиралась. Еще миг — и поднялась бы буча из-за этих несчастных костей. Бабушка давай скорее отводить грозу:
— Заклюешь твою дочь, как же! Она такое тут вытворяла без тебя!
Неужели выдаст бабушка, неужели расскажет про рыбалку? (- внучка пошла ловить рыбу старой дырявой шалью - и утопила «сеть». Вообще девка талантливая. – germiones_muzh.) Тайка метнула из-под ресниц в бабушку гневный взор.
— Мамка, наелась я копченки. Дай мне каши!
Мать переглянулась с бабушкой, ничего не сказала и поставила на угол стола большое эмалированное блюдо. Заметив это переглядывание, Тайка заерзала (нет, видно, собираются они доложить отцу про ее рыбалку) и решила: надо им показать, что она вовсе ничего этого не боится, пусть рассказывают ябеды-докладчицы! А может, отец им еще и не поверит… Она круто нагнулась над широким кухонным столом и схватилась за блюдо, полное пышущей жаром янтарной тыквенной каши.
— А каша-то, каша! Тц! — прищелкнул языком отец. — Царская! Ну, мама, вы искусница! На каждый день у вас — чудинка. У других послушаешь: квас да картошка, картошка да квас…
Тайка выпрямилась, понесла кашу через весь стол, к своему краю. Пальцы жгло невыносимо. Уж нет никакой мочи терпеть. Девчонка ойкнула. Блюдо выскользнуло из ее рук. Мать едва поймала его. Половина вывалилась ей в колени. Хорошо, что на матери был плотный холщовый фартук. В кухне разразилась тишина. Тайка согнулась над столом в три погибели, ожидая расправы.
Бабушка бросилась к матери:
— Ох ты, батюшки! Обожглась, Устинька? Дай-кося сыму с тебя запон-от.
Мать не отвечала. Тщательно вытерла ладони, облепленные кашей, и накинулась на Тайку:
— Черт — не девка! Вот тебе и царская каша! Лопай теперь с полу.
Отец высадил Тайку из-за стола. Убитая очередным своим промахом, она остановилась у порога, не зная, вставать ли ей в угол или определят другое какое наказание. Матери хотелось, чтоб она заголосила и стала просить прощения. Но девчонка молчала, и это раздражало мать.
— Пыхтишь, а прощенья просить не хошь! Убирайся из дому!.. Глазоньки бы мои на тебя не глядели! Шпана какая растет!
Тайка в нерешительности обернулась… Может, вступятся отец или бабушка. Нет, заступничеством не пахло, и она тихонько вышла на улицу.
Было темно. От реки наплывала прохлада. Над огородами стлался горький дым. Суббота. Топили бани. За речкой в Пеньковке залаяла собака. Деревня вытянулась в две улицы вдоль берегов. На левом, высоком, где Тайка с Наташей жили, — Верховка. На правом, где виднелись огни и лаяла собака, — Пеньковка. За Пеньковкой, на опушке леса, — кладбище. Тайка вспомнила стишок про вурдалака и подумала: «На могилки бы ночью сходить!»
Ей почудилось, что по спине ее прокатился холодный колючий ежик. Бр-р! Страшно!
А в доме сейчас зажгли семилинейную лампу (- керосиновая. – germiones_muzh.), и отец засел писать в своей тетрадке. Бригадир тракторной бригады, он каждый вечер подводит итоги дневной работы, намечает трактористам уроки на завтра. А касается дело посевной — до жестокости строг. Этому всему научил его Наткин отец. Эх, невесело, поди, Натке таким вот темным весенним вечером в комнате, где пахнет лекарством, приготовленным из тополиных почек и зверобоя, где тяжело кашляет Евгения Ивановна, куда никогда не войдет Наткин отец, не войдет, не приласкает их, не поднимет дочь к потолку, не принесет гостинца.
Тайке захотелось сделать для подружки что-то очень-очень хорошее. Она вспомнила про путешествие и со страхом подумала: а что, если мыши съели их провиант. Ведь печенье и конфеты так вкусно пахнут, что даже им с Наташей страшно хочется иногда съесть хоть кусочек из своего богатства. А уж про мышей и говорить нечего… Небось сундучок-то давным-давно пуст!..
Через минуту Тайка открывала тяжелую дверь амбара. Затхлый запах тряпья, сухой травы и старых веников заставил ее чихнуть. Их склад находился в сусеке под пустыми мешками. В луче фонарика (фонарик прихватила девчонка из кармана отцовского пиджака, пробираясь через сени) аппетитно поблескивали крупинки сахара на помадках, огненной казалась этикетка «Красной Москвы». Тайка сглотнула слюну. Нет, мыши ничего не трогали. Сундучок закрывался плотно, а стенки его были из толстых деревянных брусков — никакой мыши не прогрызть.
Что, ежели съесть одну конфету? Тайка взяла на ладонь красную и белую помадки. На красной была еле заметная трещинка. Завтра конфета могла сломаться. А кусочек-то все равно затерялся бы! Тайка отломила его и положила в рот. О-о! Как он тает! Девчонка блаженно зажмурила глаза. А, была не была — и съела всю помадку. Осталось двенадцать. Завтра, когда они с Наташей будут пересчитывать свое богатство, Тайка скажет, что одну конфету съели мыши. Но почему одну? Доберись эти серые лакомки до сладостей, что ж, стали бы они раздумывать, сколько им съесть, не поделиться ли по-братски с хозяевами?
От съеденных в присест помадок Тайку затошнило, запокачивало, она вышла на улицу, села на лавку и стала думать, позовут ее в дом или нет. Потом решила, что досчитает до ста, и, если не позовут, вернется и ляжет спать в сусеке на мешках. А для компании возьмет кота Тришку. За ужином его в избе не было, значит, он где-то в ограде. Тайку тошнило все сильнее, она с отвращением ворчала:
— И зачем я только их слопала! Вот окаянный продукт!
Так бабушка говорила о конфетах, когда приходила с Тайкой в сельмаг. Тайке стало стыдно. Собирались, готовились, а она!.. Тут ее осенило. Можно же исправить дело! Она выпросит у бабушки на праздник два рубля и купит на них эти поганые помадки. А пока закроет амбар на замок и скажет Наташе, что потеряла ключ. Только бы бабушка дала денег. А в этом уверенности не было.
Решив так, Тайка немного успокоилась. Тошнота вроде бы прошла. «Ой, считать-то забыла!» И принялась бубнить сначала: «Один, два, три…»
На «двадцать семь» из дому вышла бабушка.
— Тайка! Где ты, варначка? Ступай ужо домой, зовет мать-то.
С утра Тайка взялась усердно помогать бабушке: разбирала семена, ладила луны для огурцов, поливала лук и редиску. В другое время позвала бы Тайка и свою дорогую подружку, но сегодня не смела об этом думать. Не явилась бы только сама Наташа.
— Баба! А если я тебе целых два дня, с раннего утра до позднего вечера, буду помогать-помогать, ты дашь мне два рубля, а?
— Три не хошь? На что тебе?
— А я куплю чего-нибудь, у Наталки скоро день рожденья.
— Дак я ей носки вон связала и варежки к зиме.
— Бабк! Это же ты!
— Отвяжись, худая жисть! Дам!
— А когда?
— Ну в воскресенье, может быть.
Тайка охнула. До следующего воскресенья еще, почитай, неделя.
Не пришла Наташа и на другой день. Тайке было беспокойно, тоскливо, но пойти к подружке она боялась. Опять Наташа будет показывать нарисованные солнышки, мерцать кубовыми своими глазами (- кубовый цвет – это густосиний в фиолетовый. Если всё остальное – в мать, то Наташа красава. Вот были учителки в русских селеньях! – germiones_muzh.) и рассказывать из какой-нибудь новой книжки. Потом достанет из духовки противень с пятком сухарей и скажет: «Принимай пополнение нашим запасам».
Нет-нет, ни за что! Хотя бы до воскресенья. А как только в воскресенье утром откроется сельмаг, Тайка побежит и купит двадцать или даже тридцать киевских помадок. Половину они положат в запас, а остальные съедят на радостях, и Тайка все-все расскажет Наталке. Но до этого прекрасного дня было так далеко!
В среду и четверг бабушка работала в саду. Тайка не отставала от нее ни на шаг. Разгребала луны вокруг яблонь, таскала навоз, разводила в бочке жижу для подкормки деревьев.
На яблонях засветились тугие пунцовые бутоны. Весна нынче была ранняя. Бабушка говорила, что сроду такой не видала и не было бы беды. Бедой она называла заморозки. И потому надо было запасти побольше кизяков. Притащив тридцатую корзину коровьих лепёх, бабушка, отирая фартуком потное лицо, сказала:
— Ухайдакалась старая! Теперь и поись не грех!
Обедать сели в саду. Бабушка сделала первую окрошку. (- всё должнобыть свежее! Лук, редиска… Квас, понятно, на корочках. - germiones_muzh.)
Подвигая внучке тарелку, внимательно заглянула в лицо. У Тайки дрожали губы.
— Чой-то ты, девка, куксишься! С товаркой поссорилася?
— Чо мы, с ума сошли ссориться! — пробормотала Тайка, отщипывая от горбушки кусочек хлеба. — Не хочу окрошки.
— Губа толще — брюхо тоньше. Снеси-ка Евгенье Ивановне первой редисочки. Шибко она расхворалася, гляди, и не подымется вовсе. Сердце у меня не на месте: чую, колодец этот виноват. Отсылали ведь мы ее с матерью-то. Да где там! Меня, говорит, свежий воздух пользует. А может, и не от колодцу ей хуже сделалося? Да все одно нечисто на душе-то…
Бабушка тягостно вздохнула и отложила ложку.
— Слышь-ко, даже ись не могу… Фершалица сказывала: чахотка у ей. А ты, девка, «не хочу, не хочу», а целу миску оплела! Может, ишшо налить?
— Не, не надо!
Тайка нерешительно вертела в руках пучок малиновых редисок с колючими веселыми хвостиками. Ведь только-то и дела — перебежать дорогу… Ой, нет! Два дня, только два дня, и она сможет пойти к Наташе с легким сердцем.
Однако вечером Тайка не утерпела и подошла к дому Калинкиных. В окнах не было света. Закрыты ставни? Нет, в стеклах отразились всплески тающего в Таискином саду костра. Дед Егор Сорокин, по прозванию Прогноз, наворожил заморозки, и бабушка ближе к ночи запалила кучи натасканного днем кизяка, чтобы до самого утра купались деревья в сизом теплом дыму.
Спят? Но еще рано. Тайка легонько толкнула калитку. Подошла к крылечку. Замок?! У Тайки неровно что-то толкнулось в груди. Что у них случилось? Бабушка, наверное, знает. Тайка потрусила домой.
— Баба! — с криком вбежала она в избу.
Мать, разливавшая по кринкам молоко, от истошного Тайкиного крика едва не выронила подойник.
— Тьфу ты, дура! Что же ты горло-то дерешь?
— Мамк! У Евгени-Ванны замок!
— У Евгеньи Ивановны? Замок? Верно, неладно. Бабушка-то вечорась им молоко относила, дак сказывала, Евгенья-то Ивановна шибко плохая сделалась. Кашель у ей с кровью открылся. И вправду, как бы чего не случилось!
Тут распахнулась дверь. Вошла бабушка. Темная, простоволосая. Сразу заняла всю избу.
— Господи, Устинья! В райбольницу ее повезли! Ходила я провожать…, Наталья в ходок (- здесь горный термин: этож Урал. Проход, полость. Машина скорпомощи была ЗИС-110, если не колхозная трехтонка, конечно. – germiones_muzh.) влезла, в мать вцепилась, так и не оторвали. Кричит, как диконькая. Вчуже и то сердце заходится…

НАТАЛЬЯ ТЮЛЕНЕВА «ТАЙКА»
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments