germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Category:

В СЕТЯХ ПРЕДАТЕЛЬСТВА (Российская Империя, начало XX века). - XXIII серия

17. ЗА КАРДИНАЛЬСКУЮ ШАПКУ
– итак, дорогой аббат?..
– Итак, дорогой министр…
– Вы без пяти минут кардинал, если вы окажете нам эту услугу. Именем императора обещаю вам кардинальскую шапку.
И фон Люциус – это был германский посланник в Стокгольме – придал своему розовому лицу сорокапятилетнего холостого жуира вдохновенно-строгое выражение.
Алоис Манега, этот кавалерист в монашеской сутане, склонил голову не столько из почтения к имени императора, сколько из желания, чтобы Люциус не увидел, какой радостью блеснули его глаза.
Ах, эта кардинальская шапка, эта давнишняя мечта Алоиса Манеги…
Беседовали они в одной из гостиных палаццо Джустиньяни, среди музейной мебели, тициановских портретов и нежных мраморов Кановы, таких теплых, оживших розовым прозрачным цветом под южным римским солнцем, струившим свои горячие потоки в окна с улицы Четырех Фонтанов.
Обыкновенно в дневные часы вся Италия баррикадируется от яркого солнца решетчатыми деревянными ставнями, сквозь которые проникает свет, но не проникает зной, и в комнатах царит прохлада. Манега умышленно принял стокгольмского посланника в таком ярком освещении. Он хотел изучить до мельчайших подробностей этого дипломата, о котором очень много слышал, но которого видел впервые.
За несколько шагов фон Люциус казался молодым человеком, но при ближайшем рассмотрении помятое, хотя и румяное лицо в гусиных лапках и свинцовая седина густо напомаженных волос, разделенных английским пробором, выдавали возраст посланника.
«Лукавая бестия!» – мысленно характеризовал Манега своего собеседника, отдать справедливость, возвращавшего ему этот же самый комплимент.
Весь в тончайшей белой фланели и в белых замшевых туфлях, фон Люциус перестарался, пожалуй, в своем экзотическом щегольстве. Рим одевался во все белое только в мае.
Но фон Люциус умышленно хотел казаться более эксцентричным и легкомысленным, чем это было на самом деле. Перед войной, занимая пост германского посланника в Дураццо, он, словно где-нибудь в Камеруне, носил белый тропический шлем с вуалью и вообще имел сугубо колониальный вид…
Сюда, в Рим, он получил специальную командировку – разнюхать, чем пахнет на берегах Тибра вообще, а в Квиринале и Ватикане в частности. Тем более, что определенно говорилось о назревшем желании Италии выступить заодно с союзниками.
– Идиоты, мандолинщики, как называет их наш кайзер! Чего им надо, чего им надо, мой милый аббат? Мы и так прирезали бы им часть Южного Тироля за их нейтралитет.
Алоис Манега улыбнулся в свои надушенные усы.
– Господин министр, мы с вами авгуры и поэтому будем откровенны. В случае победы срединных империй, победы, в которой я не сомневаюсь, они, я думаю, по-своему осудят предательский нейтралитет Рима, и не только не прирежут ничего, а еще отхватят Венецию и Ломбардию. Здесь это учли и решили выступить…
– Во всяком случае, это безобразие! По милости либеральной конституции здесь властвует чернь. Что же касается правительства, мы с ним всегда сумели бы столковаться… Но перейдем к нашему личному делу, аббат. Мы накануне крупных, даже решающих событий. Скоро, очень скоро мы отбросим русских из Галиции. Дерутся они великолепно, слов нет, но прекрасные боевые качества русской армии далеко не на одинаковой высоте с ее снабжением амуницией, чтобы укреплять ее, насаждается чиновничья политика… И вот, когда мы очистим Галицию, это будет самый благоприятный момент, чтобы заговорить наконец о мире, который нам необходим. Успехи успехами, но потери громадные и близится экономический кризис. Вот почему необходимо использовать княжну Басакину… Вы в ней уверены?..
– Как в самом себе, господин министр.
– Отлично, помогите нам, и вас ждет кардинальский пурпур. Это очень сложная, щекотливая миссия… Княжна старинного боярского рода, независима, имеет большие связи в Петербурге, и это очень важно… Арканцев, этот влиятельный сановник, приходится ей кузеном… Подготовьте ее…
– Она уже подготовлена…
– Ее нет сейчас дома? Необходимо внушить ей сознание всей патриотичности возлагаемой миссии…
– Внушено, господин министр.
– О, как вы предусмотрительны, аббат. Фрак дипломата был бы, пожалуй, вам больше к лицу, чем монашеская сутана.
– Благодарю за такое лестное мнение, – с легким поклоном ответил Манега, – но, право, я чувствую себя в этой сутане гораздо свободней и легче. Фрак – вывеска, готовый штамп. Сутана же – маска, забрало, дающая больший простор действиям и вводящая в заблуждение простецов. Да и не только простецов…
– Аббат, у вас гибкий, хорошо воспитанный ум, и я рад знакомству с таким интересным человеком…
– Господин министр, я скромный, маленький служитель Бога, очарован вашей любезностью, такой незаслуженной…
– Вы ее заслужите с избытком… Имейте в виду: княжна удостоится секретной аудиенции его императорского величества… Быть может, кайзер окажет ей высокую честь, доверив собственноручное письмо… Быть может… Еще не решено окончательно…
– А где произойдет аудиенция?
– Тоже не решено… – Выяснится на днях.
Звонок.
– Это она…
– Аббат, вы представите меня княжне?..
– Если вы этого хотите, господин министр, но… я не советовал бы сейчас знакомиться. И даже, по-моему, не надо, чтобы вы хотя мельком увидели друг друга.
– Как угодно, вам лучше знать, – похолодел сразу фон Люциус, этим «вам лучше знать» намекая на отношения аббата к княжне, отношения, которые ни для кого не были секретом и которые политической сплетней докатились и до Стокгольма.
– Извиняюсь, господин министр… На одну минуточку…
Алоис Манега вышел цепкой, крадущейся походкой, по привычке, как дама шлейф, приподнимая длинную сутану.
«Наглец, австрийская каналья! – подумал ему вслед Люциус. – Не видать тебе, как ушей, кардинальской шапки».
Манега вернулся.
– Господин министр…
Другими словами – теперь можешь убираться ко всем чертям…
– До свидания, дорогой аббат, до скорого свидания… Милости прошу отобедать со мной завтра. Я остановился в Квиринале, отель «Квириналь».
– Польщен, сочту своим приятным долгом…
– Итак, деловая сторона наших переговоров кончена!..
– Почти, господин министр, почти, но не совсем.
– Дорогой аббат, в главном же мы столковались?.. Чего же еще? Время подскажет детали.
– А кардинальский пурпур?..
– Бог мой, но ведь это же я, фон Люциус, обещал вам именем императора.
– Слышал, но, к сожалению, нахожу это недостаточным… В деловых отношениях документ и прежде всего документ.
Люциус пожал плечами, всей своей сдобной фигуркой и потасканным розовым лицом изображая оскорбленное недоумение.
– Я отказываюсь вас понимать. Не расписки же вы требуете от меня?..
– Вот именно, господин министр, вы угадали – расписки…
– Но ведь вы же сами понимаете, что такая бумага не может иметь юридического значения. Не будете же вы, если бы вас обманули, требовать судом: «Фон Люциус обещал мне исхлопотать кардинала». Согласитесь, ведь это смешно, дико, нелепо.
– Ничуть! Юридического значения она, конечно, не имеет, но имеет другое – компрометирующее. И если меня проведут, в чем я сомневаюсь, потому что провести Алоиса Манегу трудно, я сумею использовать документ. Как – это уже мое дело…
В словах и выражении глаз аббата фон Люциус почуял угрозу.
«Бандит, настоящий бандит», – мелькнуло у посланника. Он спросил с улыбкой.
– А если расписки не будет?
– Княжна в Петроград не поедет. А другой такой княжны вам не найти…
– Дорогой аббат, но ведь вы же хватаете за горло. Это – бригандаж! Вы пользуетесь вашим влиянием над этой несчастной девушкой… Это уже что-то рабовладельческое, даже хуже, потому что во власти рабовладельца только тело, а вы пользуетесь ее душой…
– Господин министр, мы хотя и впервые видимся, но знаем хорошо друг друга. Ваше гуманитарное красноречие не по адресу…
– Хорошо, хорошо! – отрывисто бросил Люциус, комкая нервно перчатку. – Я выработаю текст и завтра, во время обеда…
Манега проводил гостя до площадки лестницы, сдал его ветхому бритому портье в ливрее с широкой серебряной перевязью, а сам поднялся к Барб.
Она сильно похудела. В сравнении с прежней пышной синеокой красавицей это была ее бледная тень. Глаза, обведенные синими кругами, казались громадными. Сколько печали, немого страдания в этих глазах!.. Ужас, один сплошной ужас, и главное – нет сил порвать… Крепко оплел ее своей густой паутиной Алоис Манега.
Он подошел к ней с хищным оскалом зубов… Она успела изучить его: такая улыбка не предвещает хорошего.
– Ну, вот, дитя мое, ваши желания вернуться домой осуществились… На днях вы спешно выезжаете в Петербург.
– Да? – спросила она скорее с испугом, чем радостно.
– Княжна, что с вами?.. Вместо сияния на вашем личике я вижу грусть… Вас так тянуло на родину… В чем же дело?..
– О, если бы я могла уехать… так просто… Но ведь у вас, наверное, какие-нибудь поручения, которые меня всю измучат, отравят поездку, вызывая дрожь и презрение к самой себе.
– Сколько страшных слов, и все без толку. Другая на вашем месте гордилась бы политической миссией, выпавшей на ее долю, а вы…
– Я ненавижу политику. Я хочу быть собою, женщиной… Хочу вас любить, и только… И больше мне ничего не надо… Я знаю, что я в ваших руках только орудие, но я-то, слышите, я люблю вас, вернее, люблю мою любовь к вам…
– Так вот, во имя этой любви, я прошу вас, требую беспрекословного повиновения! Имейте в виду, очутившись в Петербурге, вы не ускользнете от моего влияния. Не будет меня, будут другие люди, которым поручено следить за каждым вашим шагом. Они будут вас контролировать, всегда и во всем… В каждый любой момент вы дадите им отчет во всех ваших поступках и действиях… Вот… вы уже готовы расплакаться… Право, какая-то ходячая губка с водой… Лучше готовьтесь к отъезду, мобилизуйтесь, укладывайте чемоданы, чтобы выехать по первому же сигналу…
Княжна не слышала последних слов. Глубокие, синие глаза смотрели перед собой, видя что-то пугающее, неотвратимое, жуткое… Холодные, безотрадные слезы повисли крупными алмазинками на ее ресницах…

18. «НОВИ ЛИЦО»
Мадам Карнац без колебаний приняла «ультиматум» Елены Матвеевны. Какие же могут быть колебания? Все выгоды на стороне союза с такой могущественной клиенткой.
Правда, Искрицкая тоже клиентка – дай бог всякому! Со щедростью опереточной примадонны платит за каждый сеанс, не считая денег. Альфонсинка широко пользуется этим, навязывая всякую парфюмерную дребедень.
– Хорошо, хорошо, – отмахивается артистка, – пришлите со счетом, горничная заплатит…
Веселая щебетунья… Шутит, смеется, звонким, серебряным колокольчиком разливается на весь институт. Если в духе, – а когда она бывает не в духе? – напевает мягким, грудным голосом арии своих коронных – их много у нее – ролей.
Мадам Карнац восхищается.
– Ви волшебниц! Аншантрис… Пардон, аншантерес… Какой голос, какой божественни голос… Мадам, ви самый красиви женщин на ту Петерсбур.
И вот, если не самую красивую женщину столицы, то, во всяком случае, одну из красивейших – надо превратить в безобразную.
Альфонсинка говорила человеку с внешностью провинциального фокусника:
– Как жаль, что Елена Матвеевн выбирать Искрицки… Он очень хороший для клиантель – Искрицки… А когда он потеряет лицо, мадам Альфонсин потеряет вигодни клиентка…
– Да… – разглаживал бакены Седух, – а вы, собственно, чего бы хотели, матушка моя? И невинность соблюсти, и капитал приобрести… да… И нажить на поставке, сохранить себе на веки вечные Лихолетьеву, да еще тянуть денежки с обезображенной Искрицкой?.. Губа не дура… да… Аппетит, мое почтение… да…
– Ви глюпи, ви есть эмбесиль! Ви мене не понимаит… Я совсем не материальни женщин… У мене очинь культурни душа… у мене есть свой сантиман, я очень жалею Искрицки, такой красиви, такой бель-фам!..
– Будет, будет, матушка, вам бобы разводить! Бобы… да… Вы мне напоминаете палача, отпускающего по адресу своей жертвы всевозможные комплименты, прежде чем затянуть петлю… Петлю… да!..
– Ви сами есть палач, эн буро!..
– Ну, будет, будет этой самой бабьей болтовни… болтовни… да!.. Вы лучше скажите, что именно требуется… да… Я деловой человек. Надо вывести эту красотку из строя совсем, навсегда, или временно… да… понимаете?..
– Понимай, же компран бьен, ме… но я должень спросить директив мадам экселлянс…
Директив был: навсегда! Елена Матвеевна, женщина решительная, терпеть не могла никаких полумер. Тем более Хачатуров за последнее время, уже не ограничиваясь только цветочными подношениями, дарил Искрицкой бриллианты.
Лихолетьева торопила Альфонсинку.
– Скорее, слышите! Или я навсегда провалю вашу комбинацию с поставкой.
Это было хорошим ударом кнута. Надо, не теряя минуты, действовать… А Искрицкая сама шла навстречу, ускоряя события.
Впорхнула, как всегда, нарядная, веселая, жизнерадостная и вдруг погасла.
– Что с вам, мадам Искрицки? Ви недовольни? By зет меконтант? Чем? Де-куда?..
– Ах, мадам Альфонсин… Уходит молодость… Этот проклятый грим! Как он портит, съедает кожу… Ваши кремы, компрессы, они помогают, освежают, но хотелось бы полного обновления, понимаете… Я слышала, этот ваш помощник…
– О, да! – ухватилась Альфонсинка. – Мосье Антонелли, се тен профессер! Он вам деляит завсем, завсем нови лицо… ту-тафе, новий…
– Это больно, опасно? Я так не выношу физической боли…
– Ничуть!.. Дю-ту!.. Мосье Антонелли имеит золоти рук. Это не опасно, се не па данжере! Весь бомонд деляит себе нови лицо. Герцогиня ди Реверто, княгиня Липецки, княгиня Тоодоридзе, графиня Чечени, баронесса Шене фон Шенгауз…
Альфонсинка без конца сыпала громкими именами. Это подействовало на Искрицкую успокаивающе.
– В таком случае рискну…
Надо рискнуть, необходимо! Так жалко, так мучительно жалко расставаться с молодостью! Вне красоты и молодости нет успеха, нет жизни, радости, ничего нет для нее, для которой – тело и красота – все!.. Духовные интересы? Она их допускала в теории, но жить ими и только ими – ни за что!.. Вот почему она с ужасом думала о старости… Ведь наступит же когда-нибудь она… Располнеть, превратиться в комическую старуху и смешить публику своей безобразной толщиной? Лучше самоубийство! Лучше вовремя уйти со сцены, с подмостков не только опереточных, но и житейских…
После того, как она вызывала бурные восторги, появляясь то в античной тунике, в трико, в коротенькой юбочке, в лосинах и ботфортах, в придворном туалете опереточных королев и герцогинь, после всего этого вызывать хохот нелепыми скачками жирной гиппопотамихи? Брр… при одной мысли кидает в холод… И почему они так быстро жиреют, наши примадонны? Почему на западе артистка в пятьдесят лет еще стройна, изящна, пластична и с успехом играет молоденьких? Почему?..
Мадам Карнац представила Искрицкой своего бакенбардиста.
– Мадам, пермете де ву презанте… мосье Антонелли, профессер…
Этот господин с плебейским носом в сизых жилках не внушил особенного доверия артистке. Но, с другой стороны, он «делал лицо» чуть ли не всем стареющим дамам петроградского общества.
Карнац уверяла, что его и за границу приглашали на гастроли…
– Мосье Антонелли очинь скромни!
– Я скромный, да… Я не люблю о себе говорить… да, – повторил Седух, так злодейски пронизывая артистку глазами, – любой писарь из главного штаба позавидовал бы…
– Вы знаете, мадам Искрицки… Когда королева саксинки Люиз виходиль за композитер Тозелли (- в 1907. Она нестала королевой Саксонской – была только принцессой: муж дал ей развод дотого как короновался. А потом появился Тозелли. – germiones_muzh.), синьор профессер ездиль а Флоранс делять нови лицо, а сон альтес рояль… ее величеств…
Искрицкая, поборов свой страх к физической боли, согласилась. Назначили день первого «сеанса». Мадам Карнац спросила своего друга:
– А что ви думает делять? Он не умирает?..
Седух пожал плечами…
– Зачем умереть… зачем, да… В Константинополе один фанариот меня научил… Он поставлял свою мазь султанским одалискам, одалискам… да… Если которая «из новеньких» понравится султану, понравится… да, ну, старые ханумы начинают интриговать… Сейчас фанариота за бока: давай мазь… Вымажет лицо… все пойдет гнойными струпьями, струпьями, да…
– Me ce террибль! Это ужасни! – всплеснула коротенькими пухлыми руками Альфонсинка.
– А вы что думали, игрушечки? Это вам не игрушечки, да…
Елена Матвеевна все торопила, торопила… Бакенбардист думал сначала первые два сеанса сделать безвредными, чтобы не запугать сразу Искрицкую, но под властным давлением высокопревосходительной соперницы пришлось, как он сказал, сразу взять быка за рога.
В темной комнате Седух положил ей на лицо кроличью пленку, обильно пропитав ее дьявольской мазью константинопольского фанариота. Часа два лежала артистка, ничего не видя, ослепленная, с трудом переводя дыхание, вернее, дыша только носом…
Вошел Седух.
– Для первого раза довольно будет… довольно… да…
Словно клейкий пластырь едва-едва снял черномазый Калиостро кроличью пленку с лица артистки.
– Больно! Вы мне сдерете всю кожу!
– Ничего, сударыня, потерпите… зато потом будет хорошо… да…
– Но позвольте, я слышала, что пленку оставляют… Она должна срастись с кожей… а вы…
– Сударыня, я знаю, что делаю! – тоном жреца ответил Седух. – Это будет после, а сначала надо приучить кожу, приучить, да… Что вы чувствуете?
– Лицо горит все!..
– А как же вы хотите? Погорит и перестанет, перестанет… да…
– А когда прийти в следующий раз?
– В следующий раз я вам скажу по телефону… по телефону… да…
К вечеру все лицо Надежды Фабиановны пылало красными волдырями. Точно его долго и беспощадно хлестали крапивой… Глянула в зеркало – подкосились ноги, холодной жутью застыла вся… Играть немыслимо. Какой уж тут грим! Легчайшее прикосновение вызывает адскую боль кожи. Бросилась к телефону.
– Алло! На телефон мадам Карнац…
– Послушайте, вы… ваш Антоннели негодяй! Он мне испортил лицо… Я упеку его, мерзавца, в тюрьму… Что он сделал со мной?
– Не может бить! Энпосибль!..
– Не болтайте глупостей… Говорю, значит, так! Пускай немедленно приезжает ко мне, посмотрит… Что-нибудь сделает…
– Синьор Антонелли уехал в Гатчину к одна очень важни клиентка. Он там ночевать…
– О, будьте же вы прокляты оба…
Искрицкая с размаху повесила трубку.
Она плакала слезами бешенства, ломая руки, грызя и кромсая зубами тоненький, обшитый кружевами, батистовый платок.
Позвонила в театр.
– Больна, приехать не могу!
Дирекция, браня на чем свет стоит Искрицкую, спешно заменила ее Тумановой.
Ночь прошла мучительно, в огне, без сна и покоя. Искрицкая поминутно смотрела в лежавшее у изголовья ручное овальное зеркальце. И всякий раз смутная надежда… пройдет, проходит… Но, увы, ничуть. Наоборот, все хуже и хуже… К утру лицо являло собой вздувшийся сплошной струп. От прежнего остались одни глаза, да и теперь они – чужие, сумасшедшие, дикие.
Вызвала по телефону Корещенко. Приехал тотчас же. Горничная провела его в спальню. В уютное гнездышко наслаждений, с широкой кроватью под балдахином, с белой медвежьей шкурой. На этой кровати лежало все еще прекрасное тело, но с безобразным пугающим лицом.
– Что с тобою, Надя?..
– Не смотри, не подходи!.. Я с ума сойду… Я покончу с собой…
И, хрустя пальцами, скрипя зубами, она извивалась под стеганым атласным одеялом, колотясь головой о резную спинку красного дерева с двумя точеными амурами.
– Что с тобой?
– Что со мной? Я – урод, Квазимодо, Юлия Пастрана (выставочная женщина тоговремени с врожденным гипертрихохом. - germiones_muzh.)… У меня теперь не лицо, а кошмар. Бога ради, доктора… Привези мне самого лучшего доктора… Он должен спасти меня… Ты уйдешь, убежишь, ты мужчина, как все, тебе нужна красота… Все вы звери!..
– Надя, успокойся, я никуда не уйду, и что бы ни случилось, ты для меня останешься прежней. Я буду тебя…
– Будешь меня любить? Будешь ласкать меня, закрыв мое лицо платком… Так поступают с девицами, которых берут, но которых не целуют из брезгливости… Так будешь меня любить? Так?! – взвизгивая, выкрикивала Надежда Фабиановна.
– Надя, ты не в своем уме… Это безумие…
Но Искрицкая не слушала его. Колотя себя кулаками по голове, кусая до крови губы, визжа, смеясь и плача, билась она в жесточайшей истерике…
Он боялся подойти к ней, растерянный, цепенеющий. Ему казалось, что он сам теряет волю и рассудок, всего себя…

НИКОЛАЙ БРЕШКО-БРЕШКОВСКИЙ (1874 – 1943. дворянин, сын «бабушки русской революции», циркоман, военкор, изгнанник первой волны и тэ дэ)
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments